Языковая политика и этнокультурное пространство русского мира стран ближнего зарубежья

Системная трансформация постсоветского сообщества новых независимых государств, в значительной степени обусловленная появлением на рубеже 80-90-х гг. XX в. языкового законодательства, актуализировала проблему межэтнического диалога, по-новому зазвучавшего в русле мощной динамики глобального мира. Правовая защита национальных языков, долгое время находившихся на периферии культурной жизни многонационального советского государства, была с пониманием воспринята полиэтничным составом населения во всех его регионах. Такое отношение языкового сообщества к юридической поддержке национальных языков естественным образом вписывалось в контекст осознания общих процессов демократических преобразований, заметно меняющих систему традиционных ценностей личности, воспитанной в условиях идеологического единства.

Национальные языки, получившие статус государственных, призванные консолидировать полиэтничное лингвистическое сообщество, к сожалению, не обеспечили выполнение этой важной социальной функции. Оправданное закрепление де-юре за национальными языками «титульных» этносов союзных республик статуса государственных де-факто в подзаконных актах и государственных программах, расшифровывающих порядок введения в действие законов о языках и определяющих механизмы их реализации, обернулось разрушением исторически сложившейся модели эффективного межэтнического общения. Более того, кардинальное изменение характера языковой политики «сверху», без учета объективно существующей в каждом из регионов огромного государства определенной языковой ситуации, прочно закрепившей в общении формулу национально-русского двуязычия, существенным образом поколебало статус русского языка - базового элемента двуединой основы толерантного взаимодействия народов.

Языковая политика, суть которой в многонациональном и/или по-лиязычном социуме регулировать функциональные взаимоотношения между отдельными языками, обеспечивая баланс лингвистических интересов представителей всех этнокультурных групп населе ния в рамках широкого контекста социокультурного взаимодействия, должна способствовать полноценному сохранению языковых прав каждой личности. Мировой опыт многоязычных стран свидетельствует об эффективности демократического соблюдения языковых прав личности в том случае, если статус и функциональное соотношение языков определены законом. К сожалению, практика правового регулирования взаимоотношения языков в советском государстве была минимальной, если считать декларацию в Конституции СССР 1977 г. о равенстве граждан «перед законом независимо от языка» и констатацию «возможности обучения в школе и право выступать в суде на родном языке» компонентами юридической регламентации. Конституция не определяла правового статуса языков и на территориях союзных республик, но предписывала публиковать «законы СССР, постановления и иные акты Верховного Совета СССР на языках союзных республик». По сути дела, это была манифестация общих принципов, не обеспеченных гарантией государственного соблюдения их в обществе, языковая политика которого зеркально отражала идеологическую трактовку национальной проблематики и стандартно фиксировалась формулой «национально-языковая политика». Многочисленные директивные постановления и указания, с помощью которых чиновники стремились регламентировать характер функционирования языков в многонациональном государстве, нет оснований рассматривать как акты правового порядка. В период существования советского государства, идеологические ориентиры которого были направлены на созидание единой «интернациональной общности - советского народа» с его «социалистической по содержанию» культурой, языковая политика была одним из основных инструментов обеспечения этого единства. Важнейший компонент национальной политики, она была сосредоточена на поддержке культурной основы советского образа жизни - русского языка, не акцентируя юридически при этом его особого статуса. Как видим, национально-языковая политика советского периода, включавшая несколько компонентов, не содержала главного из них - юридической регламентации взаимоотношения языков, поэтому основными механизмами ее реализации выступали другие составляющие - идеологическое обоснование и административное давление. Появление в 1989-1990 гг. в союзных республиках еще единого государства языкового законодательства стало фактом исключительного значения в духовной жизни полиэтничного и по-лиязычного сообщества, позитивная ценность которого определялась общим контекстом интенсивных демократических перемен.

Уникальность самого феномена языковой политики в том, что из него крайне сложно элиминировать нелингвистическую составляющую, но именно она обеспечивает высокую степень межэтнической напряженности, два десятилетия сопутствующую процессу становления новых суверенных государств. Анализ теоретической основы новой языковой политики в странах нового зарубежья позволил выявить немало параллелей с языковой доктриной советского периода. Существенная составляющая идеологии тоталитарного государства, она также нередко «научно» подтверждала правомерность политического курса, вынуждая исследователей корректировать достоверные выводы или искать новые «аргументы» в пользу целесообразности той или иной мифологемы. К сожалению, такие установки часто направляли движение научной лингвистической мысли по ложному пути: «К стыду нашему, - пишет С. В. Виноградов, - лингвисты покорно осуществляли “научное обеспечение” неверных политических решений» [Виноградов 1990: 52]. В русле наших рассуждений это справедливое утверждение можно конкретизировать следующим образом: благоприятные условия для формирования действительно сбалансированного двуязычия в многонациональном советском государстве последовательно и целенаправленно разрушались именно внедрением идеологемы «национальной по форме и социалистической по содержанию культуры», в рамках которой национальные языки трактовались только как своеобразная «форма». В этом контексте языковая политика, направленная на акцентированное продвижение формы национально-русского двуязычия, определялась только политическими соображениями, которые вели, как показывает опыт, к обезличиванию каждого из компонентов языковой модели.

Теоретическая необоснованность советской языковой политики, признающей в условиях полиэтничного и многоязычного сообщества народов оптимальной только модель национально-русского двуязычия, естественно, сменилась в конце 80-х гг. языковой политикой новых постсоветских стран, зеркально отразившей идеологические установки новой национальной политики. Понятно, что законодательная регламентация функций национальных языков - это своеобразная реакция на единство советской национально-языковой политики, наивысшее «достижение» которой - признание приоритета формы национально-русского билингвизма. Этническая маркированность одного из компонентов этого типа билингвизма, как представляется, и стала причиной, которая мобилизовала усилия идеологов новой языковой политики на то, чтобы четко маркировать второй компонент двуязычной формулы межэтнического взаимодействия, закрепив правовым путем смену языковых приоритетов. И снова без тщательного изучения и учета конкретной социолингвистической ситуации политические акценты определяют своеобразие этноязыковых процессов в суверенных государствах, под давлением которых формируется новая модель языкового сосуществования полиэтничного социума.

Как видим, амплитуда политических колебаний так интенсивно влияет на характер языковой политики, что язык - самый чуткий индикатор этнической самобытности народов, обеспечивающий духовные потребности каждого этноса, - вынужденно оказывается то в «резервациях», то в «оранжереях», реально нуждаясь только в благоприятных условиях для своего естественного функционирования. Убеждены, что любые попытки искусственного ускорения или торможения этноязыковых процессов в контексте требований языковой политики в определенной степени влияют на сознание как отдельной языковой личности, так и целых этнических общностей, но основу исторически сложившейся языковой среды, объективный фундамент которой - межэтническое толерантное взаимодействие и согласие формирующих ее народов, затрагивают лишь отчасти. Взгляд на языковую действительность «сверху», сквозь призму языковой политики, без учета специфики каждой из конкретных ситуаций, порождает то единство, от которого так старательно теоретически уходили авторы языковой доктрины новых государств, но практически, без знания лингвистической ситуации во всех ее дифференцированных проявлениях, не смогли изменить действующую модель эффективного взаимодействия представителей полиэтничного социума.

Значительный опыт советской социолингвистики убеждает в том, что именно идеологическая составляющая языковой политики подготовила реальную почву безальтернативного закрепления той формы межэтнического общения, которую вынуждены были принять все без исключения нерусские народы, «добровольно» признав ее соответствующей своим социокультурным потребностям. Лингвистическая составляющая, к сожалению, не вышла на передний план и в рамках новой языковой политики молодых суверенных стран, двадцатилетний опыт социолингвистических исследований в которых отражает все то же отсутствие альтернативы, но теперь уже для русскоязычного населения. Не только объявив отдельные национальные языки государственными, но и включив проблему их освоения в систему квалификационных требований, что существенно ограничивает социально-профессиональную мобильность «нетитульного» населения, теоретики языковой политики превратили язык в орудие решения задач, далеких от лингвистической науки. По своим результатам языковая политика оказалась, по сути, сходной в советский и постсоветский периоды именно потому, что и в одном, и в другом случае конкретный взгляд «снизу», из недр сложившейся языковой среды, не был принят во внимание.

Феномен языковой политики по определению немыслим вне широкого контекста национальной политики государства, и любые попытки уточнить значение термина языковая политика ведут специалистов к необходимости определить удельный вес «политического» и «собственно лингвистического» в содержательной структуре этого концепта. Развитие советской социолингвистики было невозможно без признания идеологической установки тоталитарного государства по национальному вопросу. Пытаясь «выравнивать» социокультурный уровень нерусских народов, приобщая их к «советскому образу жизни», идеологи языковой политики, безусловно, знали слова В. И. Ленина о том, что «обязательный государственный язык сопряжен с принуждением, вколачиванием» [Ленин 1969: 295], однако в реальной практической деятельности это ленинское положение постоянно и повсеместно нарушалось во имя неких высших государственных интересов. По образному выражению И. А. Бодуэна де Куртенэ, этот «Молох государственности» уже в начале XX в. целенаправленно вел к разрушению самобытности народов, закладывая основы межэтнического кризиса, который трагически завершился на его исходе. Человек планетарного мышления, он был глубоко убежден, что «культ государства, государства ради, должен уступить место мировоззрению, что государство существует только как канва для успешного развития и процветания содержащихся в нем собирательных и чисто индивидуальных особей» [Бодуэн де Куртенэ 1916: 28]. Это прозвучавшее в начале века заявление ученого воспринимается как пророческое в контексте событий XX в., когда страна, давно перестав выражать интересы всех своих народов и всех своих граждан, неминуемо пришла к распаду.

В многонациональном советском государстве реакция нерусских народов на форму унитарной национально-языковой политики всегда оставалась психологически острой, но, к сожалению, формируя основы новой языковой доктрины, идеологи постсоветских стран избрали систему тех же двойных стандартов: они не только принципиально сохранили систему логической взаимосвязи языковой и национальной политики, но и пошли гораздо дальше советских иде ологов по пути усиления ее политического звучания. Идеология этнонационализма, определяющая «демократическое» движение суверенных стран, закрепляет законодательным образом «обязательный государственный язык», откровенно превращая его в политический инструмент достижения определенных целей. В этом, как представляется, кроется один из нюансов существенного отличия современной языковой политики в странах нового зарубежья от советской доктрины языкового развития общества.

Гармония межэтнических отношений в полиэтничном сообществе возможна, полагаем, лишь в том случае, если политические акценты в языковой политике будут постепенно нивелироваться в той степени, в какой социолингвистические ее аспекты будут актуализироваться. Думается, что перспективный путь поиска оптимально эффективной модели языкового сосуществования в полиэтничных условиях суверенных государств зависит от того, как скоро они определят свою индивидуальную модель конституционного или законодательного регулирования языковых проблем. Обращение к опыту мировой социолингвистики могло бы существенно ускорить процесс такого поиска. Так, к примеру, если в советском государстве опыт правового регулирования национально-языковых отношений практически (кроме республик Закавказья) отсутствовал, то, по данным канадского ученого Дж. Тури, «большинство стран мира все-таки предпочитают решать эти проблемы законодательным путем: из 147 обследованных стран в конституциях 110 имеются статьи, регулирующие языковую практику» [цит. по: Солнцев, Михальченко 1996: 3]. Заметим, кстати, что отечественная социолингвистика потому и не накопила подобного опыта, что развивалась в контексте унитарной национальноязыковой политики тоталитарного государства, где научная ценность результатов любых исследований измерялась шкалой политической лояльности автора.

К сожалению, двадцатилетний опыт языкового развития стран нового зарубежья подтверждает эту мысль: вопиющее незнание конкретной лингвистической ситуации «лингвополитики» пытаются регулировать единством требований национально-языковой политики. Более того, как выяснилось в ходе нашего анализа, «лингвополитические» притязания государственных языков, неконгруэнтность юридического и фактического статусов которых не нуждается в доказательствах, обусловлены не объективными научными фактами, а эмоциональной риторикой об уникальности и величии национальной культуры. С начала 90-х гг. «научный» дискурс текстов XX в., средств массовой информации, а затем и социолингвистических описаний в странах нового зарубежья, так или иначе связанных с государственными языками «титульной» нации, до такой степени оказались насыщенными экспрессивными лексемами типа «гармония», «любовь», «совершенство», «благозвучие», «чистота», «красота», что, как тонко подметил А.Ф. Фефелов, в таком случае «язык становится тотчас же Родиной» [Фефелов 2001: 317]. Социальный авторитет этой своеобразной лингвистической мифологии заменил, как выясняется, поиск лингвистического обоснования «новой» языковой политики, однако проступающий за эмоциями мощный концептуальный базис четко актуализирует оппозицию «свои - чужой» в суверенных постсоветских государствах. « Чужими» в независимых постсоветских странах, как оказалось, стали представители «нетитульного» населения.

Судьба русского и русскоязычного населения была предопределена уже в ходе разработки концепции новой языковой политики -центрального звена доктрины этнонационализма, ставшей основой государственной идеологии. Сопоставление причин и следствий новой языковой политики позволило нам выявить в ходе исследования составляющие той логической схемы, реализация которых привела к этому запрограммированному результату: включив правовые механизмы, работающие на фактическое доминирование государственного моноязычия, авторы новой языковой концепции осознанно превратили язык в мощный инструмент идеологии этнонационализма. Вопреки требованиям лингвистической ситуации, этнополитическая составляющая языковой политики постсоветских независимых государств в течение двадцати лет старательно разрушает систему толерантного культурно-языкового взаимодействия народов, нарушает атмосферу психологического комфорта и межэтнического согласия, меняет профессиональные и социальные акценты в ходе целенаправленной стратификации населения по этническому признаку, деформирует аксиологическую шкалу идентификации и самоидентификации не только русского, но и русскоязычного населения. Этот перечень негативных следствий, порожденных механизмами новой языковой политики, можно продолжить, но признать его объективно необходимым даже для сохранения и совершенствования национальных языков и культур вряд ли можно не только на уровне теоретического, но и обыденного сознания. Значение естественного права народов, веками формировавшегося для сохранения среди других своей самобытности, идеологи постсоветских стран пытаются, вопреки реалиям социолингвистической ситуации в каждом из регионов, искусственно завышать для «титульных» и занижать для «нетитульных» этносов, используя язык как орудие их социально-политической дифференциации.

Этнополитический фактор, максимально усиливший стратификацию полиэтничного социума, поставил социолингвистов суверенных стран в сложное положение, лишив возможности сверять с реалиями лингвистической ситуации теоретические построения, характер которых должен строго соответствовать параметрам, заданным языковой политикой. Лишь возвращение к объективному анализу действительно сложившейся языковой ситуации в условиях мощных политических, экономических, социальных и культурных преобразований развивающегося общества даст возможность лингвистам повлиять не только на трансформацию политических акцентов языковой доктрины, но и, шире, на этнополитическую ситуацию в новых странах. Но это, скорее, перспектива, а данность состоит в том, что большинство исследователей в странах нового зарубежья наконец стали открыто признавать политический фундамент современных этноязыковых процессов и при ином соотношении социолингвистических составляющих искать аргументы в пользу русско-национального двуязычия. «Современная ситуация на Украине, как, впрочем, и в большинстве других государств СНГ, такова, что никакие лингвистические и социолингвистические особенности языкового контактирования не принимаются во внимание: все решает (выделено нами. - Е. П.) политическая ориентация», - пишет, к примеру, В. Н. Манакин [Манакин 2001: 290].

Мощные этноязыковые процессы, продолжающиеся в суверенных постсоветских государствах два десятилетия, убедили ббльшую часть социолингвистов в том, что полноценный дискурс «титульной» языковой личности в полиэтничной среде возможен только в условиях реабилитации самого феномена билингвизма и закрепления той его социально ориентированной формы, которая в равной мере необходима как отдельному индивиду, так и обществу. Полагаем, что эта констатация позитивного начала в билингвальной модели на фоне деструктивных процессов, трансформирующих реалии языковой ситуации, чрезвычайно важна, потому что социальные потребности самореализации языковой личности в быстро меняющемся мире сопряжены с высокой языковой мобильностью, которая немыслима в рамках владения одним языком, каким бы статусом он ни был отмечен. Чем выше уровень этнического и языкового самосознания личности, тем интенсивнее ее социальная потребность в полноценном самовыражении, которое заключается в способности отдельной языковой личности достойно представлять в многоязычном сообществе самобытную культуру своего народа в гармоничном согласии с носителями других национальных культур, не ущемляя собственного достоинства и уважая право других быть по-своему уникальными.

Анализ причин изменения статуса русского населения в странах нового зарубежья позволил нам выявить, что там, где политическая составляющая в реализации языковой доктрины сильнее, речь вообще не ведется о билингвизме в любой из форм его проявления; там же, где учет лингвистических реалий более ощутим, в социолингвистических описаниях появляются тенденции, отражающие поиск тех вариантов двуязычия, которые могли бы оптимально удовлетворять в новой ситуации языковые потребности разных групп полиэтничного населения. Апробированная временем и проверенная отечественным и мировым лингвистическим опытом модель дву- и полиязычия сохраняется в постсоветских государствах как важнейшее достижение мудрости народов и достояние, исторически формировавшееся долгие десятилетия в процессе их толерантного взаимодействия на определенной территории. Этот феномен показателен как факт, с которым следует не просто считаться, но учитывать и максимально использовать для восстановления билингвальной модели общения, придавая ей ту форму, в которой нуждается современное полиэтничное население суверенных стран, несмотря на официальные требования языкового законодательства.

Политическая «титульная» элита, получившая образование на русском языке и хорошо владеющая его литературной формой, целенаправленно «не замечает» в контексте общей идеологии государственного развития сохранившуюся потребность большей части населения потреблять по-прежнему значительные объемы информации на русском языке. Рецидив «лингвистической войны» за двадцать лет суверенного развития новых государств неоднократно напоминал о себе в печатных и электронных средствах массовой информации, отражая диспропорцию возможностей и потребностей личности в полиэтничном социуме. Однако эта глубоко симптоматичная рефлексия, социальная значимость которой со временем усиливается, часто остается без внимания «титульных» специалистов, поддерживающих таким образом иллюзию о достаточном уровне знания русского языка без его специального изучения. Объективная же оценка той формы русского языка, которая ситуативно проявляется в локальной и малоактивной лингвистической среде, вызывает тревогу уже потому, что идет интенсивное разрушение баланса между двумя планами речевой компетенции - рецепции и продукции. Пассивные формы использования языка ведут этнических носителей русского языка, по нашим данным, к деформации, размыванию, а затем и разрушению мотивации и самой потребности в активных навыках речевой деятельности на родном языке. Дисгармония процессов восприятия и продуцирования речевых текстов на русском языке порождается, как с беспокойством отмечают русскоязычные специалисты, целой системой факторов, главным из которых выступает этнополитический. Изоляция русского населения постсоветских стран от своей этнической среды, с одной стороны, и мощный прессинг механизмов реализации языковой политики - с другой, привели к тому, что степень его языковой активности стала резко снижаться. Обретая черты языка диаспоры, русский язык в таких условиях стремительно теряет живительный источник своей современной литературной формы -разговорную речь как уникальный феномен, где только и формируется неповторимый колорит языка, его яркие краски. Это, как представляется, приведет к архаизации той региональной разновидности русского языка, которая в отдельных ситуациях определенными индивидами будет использоваться, не нуждаясь при этом в активном притоке новой лексики, в освоении современных грамматических и стилистических форм выражения, знании тех стереотипов, без которых невозможна интенсивная речевая коммуникация.

Исследователи русского языка дальнего зарубежья (Е. А. Земская, М. Я. Гловинская, Н. И. Голубева-Монаткина) во многом подтверждают наши опасения, обращая при этом внимание и на тот факт, что, предмет частой и глубокой языковой рефлексии, русский язык в жестких условиях эмиграции проявляет поразительную стойкость. Е. А. Земская, к примеру, пишет, что изученные ею обширные материалы «не дают оснований говорить ни об умирании русского языка за рубежом, ни о его пиджинизации» [Земская 2001: 31]. Несмотря на некоторую условность параллелей, заметим, что и русские мигранты новых постсоветских государств, пережив мощный стресс в конце 80-х - начале 90-х гг., пытаются в новых этнополитических условиях, осваивая язык «титульной» нации, сохранить родной язык в его полноценной социолингвистической парадигме. К сожалению, новые этноязыковые процессы и геополитические реалии не только значительно сужают его функциональное поле, но и ведут к безусловному изменению его качества. Пассивные формы речевой коммуникации, которые формируются в процессе прослушивания радиопередач или просмотра телепередач в ограниченном по времени варианте, вряд ли способны удовлетворить в полном объеме социокультурные потребности русского населения без активной и творческой языковой самореализации. Подчеркнем, что без серьезного образовательного поля, качественной эфирной и печатной продукции, доступных периодических изданий на русском языке, а главное, профессиональной и социокультурной мобильности русскоязычной личности общий этнополитический контур будет и далее деструктивно влиять на характер протекания этноязыковых процессов, усиливающих стратификацию полиэтничного сообщества в независимых постсоветских государствах.

Этноязыковые процессы рубежа веков настолько значительны, что их протекание привело к фактическому изменению не только лингвистической, но, шире, этно- и геополитической ситуации. В эпицентре масштабного реформирования постсоветского пространства и общества раньше других оказались нерусские народы, образованная государственность которых позволила называть их «титульными». Негативные же последствия уже на первом этапе кардинальной трансформации коснулись «нетитульных» народов, которых в правовых и официальных документах стран нового зарубежья принято именовать нацменьшинствами. Среди них подчеркнуто выделяется русское «суперменьшинство», вынужденное заново осознавать себя и свой статус в независимых постсоветских государствах.

Социолингвистическое осознание феномена «русскости» стало возможным лишь благодаря формированию такой научной парадигмы, в рамках которой язык рассматривается «как когнитивный процесс, осуществляющийся в коммуникации» [Кубрякова 1998: 54]. Учитывая ту уникальную роль, которую сыграл русский язык в судьбе нерусских народов в советском государстве и за его пределами, признание «русскости» не требовало доказательств, что снимало проблему ее намеренной актуализации и необходимость теоретического описания, хотя практически, в рамках межкультурной коммуникации, такая потребность конституирования свойств «русскости» ощущалась достаточно остро. Но, рассуждает Л. О. Чер-нейко, «как наше личное незнание ничего не изменяет в природе, так невладение содержанием абстрактного имени ничего до поры до времени не меняет в языке этноса, зато меняет в структуре сознания индивида» (выделено нами. - Е. П.) [Чернейко 1997: 128]. Если индивидов с лакунами в сознании много, то может что-то поменяться и в культуре этноса; другими словами, если акустический образ имени «русскость» не на слуху, не витает в воздухе, не становится предметом акцентированного внимания исследователей, то это означает, что для носителей языка нет и содержания, которое надо осваивать, и это тревожный сигнал о процессе «размывания» их русской самобытности.

Ослаблению процесса этнической идентификации способствовали причины разного характера, результаты которых стали очевидными в значимых событиях последнего десятилетия XX в., но истоки трагедии следует искать в более глубоких пластах истории и психологии русского этноса. Импульс к последовательному разрушению русской этнич-ности был задан еще политическими резолюциями X и XII съездов ВКП(б). С этих пор любое проявление русского национального сознания воспринималось как проявление великодержавного шовинизма, корректировалось целой сетью социальных институтов, призванных блюсти «фактическое» равенство в «единой семье дружных советских народов». Интенсивными стараниями многих поколений таких идеологов фундамент «русскости» постепенно деформировался и становился все более безликой универсальной «советскостью»; сами русские стали в значительной степени ассоциироваться с советским народом, замыкая на себе негативные результаты развития различных сфер материальной и духовной жизни тоталитарного государства.

Заложив прочный фундамент национально-языковой политики, которая разрушала баланс интересов полиэтничного и многоязычного сообщества и держала все этнокультурные группы в специфическом «тонусе» комплекса неполноценности, советские идеологи поддерживали иллюзию заботы о «старших» и «младших» братьях одновременно. В современных этнополитических и социокультурных условиях постсоветских стран их взаимоотношения в очередной раз проходят испытание на прочность. Весь спектр претензий к идеологической машине и государственной системе усилиями новых идеологов экстраполируется на один из народов «единой исторической общности» - русский. Чтобы добиться такого психологического стресса, в котором пребывают русские, нужным оказалось «немногое»: разрушить сложившуюся инфраструктуру русской культуры через отторжение, забвение, а затем и полное исчезновение главного маркера ослабленной русской этничности - русского языка; объявляя русский язык «нестатусным», а русское население «нацменьшинством», закрыть школы, театры; свернуть книгоиздательскую деятельность и выпуск периодики, сократить время радио- и телевещания на русском языке; соблюдая непродуманно жесткие сроки, требовать знания государственного языка в объеме профессиональной деятельности; желая максимально оттеснить русских абитуриентов, переводить профессиональное обучение на государственный язык, не считаясь с наличием квалифицированных специалистов; учитывая высокий социокультурный, в том числе образовательный и профессиональный потенциал, выдавливать русских специалистов из сферы квалифицированного умственного труда; забывая о собственной «советскости», связать новые социально-экономические трудности с наследием тоталитарного государства, персонифицированном в русских. Системное разрушение социально-культурной ниши русского населения, как это ни парадоксально, стало свидетельством успешного завершения процесса окончательной суверенизации бывших союзных республик. Следующий шаг - перенесение акцента с этнокультурных проблем на социально-экономические - был не менее сложным для «нетитульного» населения, но, безусловно, логичным: получив в условиях жесткой этнократической политики ключевые посты в государстве, «титульная» элита немедленно приступила к неизбежному переделу ресурсов, земли и собственности. Эти действия стали новым и мощным рычагом психологического давления на местных русских, существенно усиливающим напряженность межэтнических взаимоотношений.

В рамках взаимоотношений русского и «титульного» народов всех независимых постсоветских государств есть составляющая, которая усугубляет их, - это «титульная» элита, любыми средствами стремящаяся повысить статус государственных языков и других элементов этничности «титульных» народов. Посягнув на языковую и культурную идентичность русского населения, новые лидеры суверенных государств не только отстранили представителей русского народа от власти, но нарушили основы их социальной мобильности, сузив доступ к образованию, информации и лишив полноценной самореализации. Более того, используя различные стратегии дискриминации русских, «титульные» лидеры стремятся вытолкнуть их с территории своих государств или добиться такой модификации этнического сознания, которая усилит процессы их вынужденной адаптации и ускоренной интеграции в сообщества новых государств. Политика и идеология этнонационализма были и продолжают оставаться в новых независимых государствах основным фактором, усугубляющим степень кризисности этнического сознания русского населения, которое испытывает мощное давление на каждую из составляющих своей этничности и, прежде всего, на основной ее индикатор - язык.

Изначальная несостоятельность идеи построения на базе многонациональных союзных республик моноэтнических государств проявилась в трагическом несоответствии общего сценария новой этно политической ситуации исторически сложившимся в постсоветских странах реалиям, среди которых - толерантное взаимодействие всех этнокультурных групп и эффективное межэтническое общение в рамках национально-русского двуязычия. Достаточно гармоничное развитие полиэтничного языкового сообщества каждой из союзных республик, во многом предопределенное советским образом жизни, акцентированной доминантой которого стал русский язык и русская, а затем и советская культура, было прервано принятием законов о языках. Учитывая масштабы распространения национально-русского двуязычия, можно утверждать, что языковое законодательство, имплицитная конфликтность которого была обусловлена гарантиями полноценного функционирования национальных языков лишь «титульных» этносов, отразило, по сути, требования политической элиты без учета мнения и вопреки желанию не только национальных меньшинств (читай: русскоязычного населения), но и большинства «титульного» народа. По-видимому, эта солидарность большей части «титульного» этноса с нацменьшинствами, которые ассоциировались внешними наблюдателями и сами причисляли себя к русскоязычному населению, и не позволила разрушить поле межэтнической толерантности, контуры которого, благодаря русскому языку, четко очерчены и прочно сохраняются в сознании полиэтничного языкового сообщества каждого из новых государств.

Отмеченная с конца 80-х гг. поляризация полиэтничного социума союзных республик, разделившегося на «титульных» и «нетитульных», произошла на этнической основе, что уже не вызывает сомнений у политологов и констатируется специалистами из смежных наук как универсальная антиномия. Определяя свое место в полиэтничном и многоязычном сообществе, системно меняющемся под влиянием этнополитических факторов, каждая из этнокультурных групп стремится сохранить полноценную парадигму своей самобытности. Дискомфорт этнокультурной общности, заново оценивающей истоки своей самобытности в стремительно меняющемся мире, как известно, многократно увеличивается в переломные эпохи, когда разрушение традиционных представлений заметно опережает процесс формирования новой аксиологической системы, порождая определенный ценностный вакуум, возвращающий отдельную личность и каждую из этнокультурных групп общества к истокам своей «самости» - этнической идентичности.

Высокая культура преемственности поколений, безусловно, проявляется в традициях сохранения и приумножения того самобытного фундамента, который закладывается этнической идентичностью.

Искусственное ее возбуждение или целенаправленное игнорирование ведут к опасным последствиям не только для всего этноса, но и для каждого из его представителей, потому что этническая идентичность - это один из базовых элементов общей идентификационной системы, которая меняется, вызывая параллельно изменение всех компонентов, позволяющих личности отождествлять себя с другими в разной системе координат. Полагаем, что та этническая энергия, которая на рубеже столетий разрушила одно из мощных государств мира и способствовала невероятным по темпам преобразованиям, завершившимся созданием новых самостоятельных государств, действительно идет из тех глубин традиционно-ценностного сознания, которое стихийно формировалось в процессе исторической жизни каждой этнической группы и нашло свое выражение в комплексе морально-психологических регуляторов, которые в классической философской и правовой литературе получили название «естественного права». Трансформация «советской идентичности», «советскости» будет продолжаться у «титульных» и «нетитульных» народов в постсоветских государствах еще не одно десятилетие именно потому, что она представляет собою органический симбиоз этнической идентичности народов, благодаря естественному праву сохраняющих свою самобытность, и системы социальных идентичностей, заданных авторитарными институтами политической идеологии единого государства. Эта биполярность формировалась в своеобразных условиях путем искусственного соединения в единую психологическую систему этнических, конфессиональных, социальных, гражданских представлений, которые в рамках идеологически заданного типа культуры превращались в набор интериоризованных черт, норм и форм поведения советского человека. Доминантой «советскости» признавалась та ее составляющая, которая интенсивно и целенаправленно определялась идеологемами «советский характер», «советский образ жизни», «единая историческая общность - советский народ». Намеренное элимирование различий и разрушение естественного права между социальными субъектами огромного государства, настойчивое стремление к торжеству подобия привели к формированию своеобразного ценностного сознания советских людей. Его специфика в условиях политической тотальности проявлялась в гипертрофированной готовности к «выравниванию» и универсальному единению, что особенно заметно отражалось в урбанизации и интеллектуализации общества. Стремясь максимально соответствовать советскому образу жизни, усиленно культивируемому идеологическими институтами государства, все народы многонационального социума должны были отказаться от естественного права быть собой и подчиниться единым институциональным требованиям.

Оценивая определение, которое дал один из ведущих западных психоаналитиков Э. Эриксон концепту «идентичность», известный политолог Д. Лейтин назвал его [определение] «двуликий Янус культуры» [Лейтин 1999: 80]. Биполярность «советскости» - это действительно «двуликий Янус культуры», один из полюсов которого - традиционные нравственные ценности этноса, а другой - это ценности общества с его предписаниями, установленными ролями, нормами поведения, социальными правилами игры. Чтобы понять сущность «советской идентичности» и оценить объективно степень ее устойчивости, необходимо помнить как о каждой из ее составляющих, так и о разной «глубине» их залегания. Если ценности общества, объектированные в правовых, политических, хозяйственных нормах, нацеленные на формирование солидарности в интересах государства, деформируются в ходе его разрушения или изменения, то они же и быстро формируются в новых условиях под влиянием идеологических детерминант конструируемого государства.

Новый тип тотальности, успешно складывающийся в постсоветских странах, взявших курс на построение государств этнократического типа, разрушил не только социальную составляющую «советской» идентичности и «титульных» и «нетитульных» народов, но и посягнул, правда избирательно, отметим это, на естественные права этнических групп, отнесенных к нацменьшинствам, в состав которых включил и русское «суперменыиинство». Естественное право малой или большой этнической группы - это константа, без которой немыслимы не только межэтническая толерантность, но и сам факт сосуществования разных народов - носителей уникальной культуры. Любое вмешательство в ментальное пространство народов, исторически регулирующееся системой нравственных императивов, можно признать эффективным лишь в той степени, которую допускает именно это естественное право. Гармония личности, общества и государства возможна в том случае, если приоритеты естественного права, претерпевая в современном обществе существенную эволюцию, все же сохраняются как такие ценности, которые подлежат легитимной охране государством и обществом.

Ключевая проблема национальной жизни в современных постсоветских странах - целенаправленное выяснение отношений между государственными институтами и этническими общностями - была задана языковой политикой, лингвистические и нелингвистические следствия которой, подчеркнем это, ощущают как «титульные», так и «нетитульные» народы. До тех пор, пока все этнические сегменты общества не обретут равенства возможностей, закрепленного действием правовых регуляторов, и речи не может быть о действительных процессах межэтнической интеграции ради достижения единой цели. Отрицательная энергия целенаправленно извлеченной и политизированной этнической составляющей противоречит естественному праву народов и ведет к такой психологической напряженности в полиэтничном и многоязычном обществе, которая чревата открытыми столкновениями и затяжными внутренними конфликтами.

ЛИТЕРАТУРА

Бодуэн де Куртенэ 1916 - Бодуэн де Куртенэ И. А. Возможно ли мирное сожительство разных народностей в России? // Отечество. Пути и достижения национальных литератур России. Национальный вопрос. Пг., 1916.

Виноградов 1990 - Виноградов С. В. Русский язык - национальный язык -государственный язык // Вестник МГУ. № 5.

Земская 2001 - Земская Е. А. Язык русского зарубежья // Рус. яз.: историч. судьбы и современность: Междунар. конгресс: Труды и материалы / Под общ. ред. М. Л. Ремневой, А. А. Поликарпова. М.: Изд-во МГУ, 2001.

Кубрякова 1998 - Кубрякова Е. С. Актуальные проблемы изучения словообразовательных систем славянских языков И Научн. докл. филол. фак. МГУ / Под ред. М.Л. Ремневой, Е.З. Цыбенко. М.: Изд-во МГУ, 1998. Вып. 3.

Лейтин 1999 - Лейтин Д. Теория политической идентичности // Этническая мобилизация и межэтническая интеграция / Сост. и отв. ред. М. Н. Губо-гло. М.: ИЭА, 1999.

Ленин 1969 - Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 2-е изд., доп. М.: Политиздат, 1969. Т. 24.

Манакин 2001 - Манакин В. Н. Проблемы близкородственного двуязычия в условиях современной Украины // Материалы Междунар. конф. / Отв. ред. В.М. Солнцев, В. К. Михальченко. М.: ИЯ РАН, 2001.

Солнцев, Михальченко 1996 - Солнцев В.М., Михальченко В. Ю. Языковые проблемы в РФ и мировой опыт решения языковых проблем // Материалы Междунар. конф. / Отв. ред. В.М. Солнцев, В.Ю. Михальченко. М.: ИЯ РАН, 1996.

Фефелов 2001 - Фефелов А. Ф. Уроки французского (культура русской речи в свете французской языковой идеологии) // Рус. яз.: историч. судьбы и современность: Междунар. конгресс: Труды и материалы / Под общ. ред. М.Л. Ремневой, А. А. Поликарпова. М.: Изд-во МГУ, 2001.

Чернейко 1997 - Чернейко Л. О. Лингвофилософский анализ абстрактного имени. М.: МГУ, 1997.

Бразельманн II., Онхайзср И.

(Австрия, Инсбрук)

ЯЗЫКОВАЯ ПОЛИТИКА

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >