Языковая политика и некоторые аспекты ее интерпретации

ЯЗЫКОВАЯ ПОЛИТИКА

И НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ЕЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ1

В однородной общечеловеческой культуре логика, рационалистическая наука и материальная техника всегда будут преобладать над религией, этикой и эстетикой, в этой культуре интенсивное научно-техническое развитие неизбежно будет связано с духовно-нравственным одичанием [...] смешение (и «унификация») культур и языков — есть зло для человечества, чреватое «одичанием нравственности» [...] Стремление к уничтожению многообразия национальных культур, к созданию единой общечеловеческой культуры практически всегда греховно [Трубецкой 1923: 329-331. Цит. по: «История. Культура. Язык» 1995].

Выбирая в качестве объекта рассмотрения феномен языковой политики, я, признаюсь, испытывала некоторые сомнения. Дело в том, что и сам этот термин, и соотносимое с ним понятие «обросли» идеологическими напластованиями и стереотипными штампами, мешающими адекватно оценить реальную значимость этого важного явления. Между тем от разумного, осмотрительного, а главное, квалифицированного выстраивания стратегической линии языковой политики во многом зависит предотвращение конфликтов во внутри-этнической и межэтнической вербальной коммуникации, гармонизация жизни социума и, в конечном итоге, его духовное и материальное процветание. Ограниченность объема статьи позволяла нам рассмотреть эту остродискуссионную тему лишь фрагментарно[1] .

* * *

Предлагаемая вниманию читателя статья - всего лишь попытка изучения чрезвычайно сложной и деликатной темы, которая в дальнейшем, надеюсь, будет продолжена. По используемой в ней методике она примыкает к нашим предшествующим работам, из числа которых, помимо монографий «Этнический язык. Опыт функциональной дифференциации (на материале сопоставительного изучения славянских языков)» [Нещименко 1999]; «Языковая ситуация в славянских странах. Опыт описания. Анализ концепций» [Нещименко 2003], назовем также и недавно опубликованные статьи «К рассмотрению динамики языковой ситуации через призму процессов интеграции и дифференциации» [Нещименко 2006]; «Языковая ситуация в аспекте интралингвальных и интерлингвальных отношений» [Нещименко 2008]; «Феномен культурно-языковой идентичности и его роль в истории этноса» [Нещименко 2008а][2].

При написании статьи мы ставили перед собой две задачи:

  • - попытаться рассмотреть феномен языковой политики под несколько иным углом зрения, в частности через призму теоретико-методологических положений, а также фактографии, содержащихся в наших работах;
  • - апробировать на новом материале предложенную нами коммуникативную модель строения этнического языка.
  • * * *

Поскольку объем статьи не позволяет охарактеризовать суть нашего подхода подробно, ограничимся лишь его кратким изложением, адресовав читателя к имеющимся публикациям. Результатом применения коммуникативного подхода стала бинарная модель строения этнического языка. За прошедшие со времени первого публичного представления этой концепции годы (1985 г., Брно, заседание Лингвистического объединения ЧСАН) [Nescimenkova 1986] она нами неоднократно апробировалась при решении самых различных научных задач. Данное исследование дало нам еще одну возможность

убедиться в правомерности и перспективности дифференциации коммуникативного и симметричного с ним языкового пространства на ареалы[3] регулируемого и нерегулируемого (с ослабленной регулируемостью) речевого поведения.

Таким образом, строение этнического языка нами моделируется в виде системы, состоящей из двух ареалов, или подсистем: языкового обеспечения высших коммуникативных функций (регулируемое речевое поведение, характеризующееся применением в качестве регуляторов внешней цензуры и автоцензуры); языкового обеспечения непринужденного повседневного общения (речевое поведение нерегулируемое или же с ослабленной регулируемостью). При наличии аллергической реакции на слово «цензура» оно может быть заменено на адекватную номинацию «коррекция». При нерегулируемом речевом поведении императивные предписания не действуют, так как решающее значение имеет состояние коммуникативной комфортности индивидуума.

Языковое обеспечение ареала высших коммуникативных функций (официальное и полуофициальное общение) осуществляется культивированными или же «окультуренными» языковыми идиомами, прежде всего литературным языком. При отсутствии у этноса собственного литературного языка, обладающего достаточной функциональной мощью (иногда это, к сожалению, происходит и из-за политического блокирования уже имеющегося полноценного культурного идиома), проблема может решаться: а) за счет подключения собственных внутриэтнических ресурсов (ситуация диглоссии); б) путем привлечения иного языка (ситуация полиязычия/двуязычия). Все эти

возможности реализуются на практике в зависимости от специфики языковой ситуации, а также экстралингвистических обстоятельств как социально-политических, так и экономических.

Ареал непринужденного повседневного общения обеспечивается главным образом разговорными идиомами автохтонного этнического языка. Сам факт его использования в этом ареале говорит о жизнеспособности этноса, состоянии его лингвистической экологии. Красноречивой в этом отношении является судьба так называемых мертвых языков, утративших по различным причинам связь с конкретной этнической общностью (ср. пример классической латыни, ставшей мертвым языком, лишившись своей естественной животворной подпитки). Не случайно тревожным сигналом служат проявления так называемого языкового нигилизма, когда представители того или иного этноса отказываются или же оказываются неспособными употреблять родной язык при непринужденном общении.

Забегая вперед, скажем, что, работая над данным исследованием, мы пытались локализовать зону действия языковой политики. Как следует из материала, ее проведение возможно не на всем вербальном пространстве, а лишь в той его части, которую мы называем ареалом регулируемого речевого поведения. Логически это вполне предсказуемо, так как именно здесь речевое поведение может корректироваться либо извне (редакторами, стилистами и пр.), либо посредством использования автоцензуры (автокоррекции, саморегулирования индивидуума). Именно в этом ареале действуют и нормы так называемого речевого этикета.

Примечательно, что в другом ареале (непринужденного повседневного общения) могут «укрываться до лучших времен» заимство-вания-«изгои», которые по каким-либо причинам, чаще всего политическим (например, смена терминологии в связи с переходом в иную политическую систему или же иную экономическую формацию), являются нежелательными в официальном узусе (в чешском языке это некогда были германизмы, затем русизмы; в хорватском - сербизмы и пр.), но вполне приемлемы в разговорной речи.

1

По данным переписи населения 1989 г., 50 % карел, 30 % башкиров, коми, мордвы, удмуртов, 20-25 % татар, марийцев, чувашей, проживающих в РФ, не считали родным язык своей национальности. За период с 1970 по 1989 г. число бурятов, коми, марийцев, татар, удмуртов, чувашей, якутов, не владеющих родными языками, увеличилось в два раза, мордвы и карел -в полтора раза [Михальченко 1994: 181].

* * *

Понятие «языковая политика» вошло в научный обиход во второй половине XX в. в период становления и автономизации интердисциплинарных ответвлений от собственно лингвистического древа. Исследовательский аппарат новых дисциплин носит комплексный характер, он включает методические приемы, используемые как в языкознании, так и в смежных с ним науках (социологии, этнологии, культурологии, психологии и т. д.). Это существенно расширяет поле зрения, вводя в него, помимо традиционной проблематики классического языкознания (преимущественное изучение имманентных закономерностей языковой системы), также задачи, связанные с цивилизационным развитием общества. Данное обстоятельство не только усиливает функциональный, несомненно, более прагматичный подход к языку, но и делает возможным применение системы новых координат и приоритетов.

Было бы ошибочным думать, что проблемы языковой политики начали интересовать ученых только в новейшее время: «Более чем 400 лет в Европе осуществляется языковая политика и длятся языковые споры: целые регионы подвергались испанизации, романизации (franzosisiert), германизации, англизации или русификации. Поздние последствия такой политики проявляются в многочисленных региональных конфликтах, нарушающих западно- (и восточно-) европейскую стабильность. Во всех этих конфликтах присутствует лингвополитический компонент. Вывод о том, что последовательная регионализация по этническому признаку является единственной серьезной предпосылкой к длительному европейскому единению, лежит на поверхности. Центрально управляемая в языковом и культурно-политическом отношении Европа не может вообще состояться (nicht realisierbar)» [Schroder 1981: 64. Цит. по: Домашнев 1994: 17].

В своей статье, опубликованной в коллективной монографии «Глобализация - этнизация...» (книга 2), Э.Г. Туманян убедительно показывает, насколько продуманной и даже хитроумной была языковая политика Персии в отношении Армении при реализации ее экспансионистских намерений в IV в. н. э. Говоря об опасности ассимиляции армян персами, Э. Г. Туманян пишет, что персы выбрали беспроигрышный вариант полного поглощения Армении. Для этого надо было любым способом принудить армян отказаться от христианства, официально принять маздеизм, а также внедрить персидский язык путем его широкого применения в школах и в других социально-общественных сферах. Внедрение персидского язы ка в армянскую среду не представляло особых сложностей, так как в результате многовекового соседства, совместных войн, процедур взимания налогов, дани и т. д. он был не только хорошо знаком армянам, но и имел достаточно широкое хождение в их среде. Вследствие этого перед персами открывалась заманчивая перспектива «имплантировать» персидский язык в армянскую среду, не опасаясь его «отторжения» как «чужеродного» элемента. Плавная лингвистическая интервенция в коммуникативное пространство страны была вполне реальной. Над Арменией, разделенной между Византией и Персией, нависла смертельная опасность потерять этнический язык и национальную культуру [Манандян 1962: 29]. А это, в свою очередь, грозило полной ассимиляцией армянского этноса и исчезновением его самостоятельности как народности (ср.: [Туманян 2006: 288-293]).

* * *

Уточним, что понятие «языковая политика» мы склонны интерпретировать как «деятельность, направленную на оптимизацию языкового обеспечения коммуникативных потребностей социума, на приведение языковой ситуации и языковой культуры в социуме в соответствие с общеэтническими коммуникативными потребностями». Признаемся, что, подыскивая дефиницию для понятия «языковая политика», мы старались по возможности избежать чрезмерной идеологизации, политизации этой важной сферы деятельности (ср. иное, взятое нами выборочно определение языковой политики: «Языковая политика - это теория и практика сознательного воздействия общества на ход языкового развития, т. е. целенаправленное и научно обоснованное руководство функционированием существующих языков и созданием и совершенствованием новых языковых средств общения») [Григорьев 1963: 8]. В приведенной дефиниции структурно-функциональное развитие языка, по сути, ставится в зависимость от вмешательства извне, приобретающего на практике нередко, как мы знаем, волюнтаристский характер, особенно при определении тактических и стратегических приоритетов языковой политики. Не сочли мы целесообразным опираться и на другие известные нам дефиниции, в соответствии с которыми языковая политика встраивается, растворяется в общегосударственной политике, рассматривается как ее составная часть. Сказанное, разумеется, не означает, что языковая политика должна находиться в конфронтации с общегосударственными установками и интересами, однако более важной нам все же представляется ее взаимосвязь с феноменом языковой ситуации.

При определении стратегической линии языковой политики необходимо учитывать две составляющие - собственно языковую и социально-политическую, - значимость которых не является равноценной. Доминирующая роль, несомненно, принадлежит языковой составляющей, выполняющей жизненно важные долговременные функции: этнорепрезентативную, этноинтегрирующую и этнодифференцирующую. В ходе исторического развития значимость этих функций в жизни этноса может варьироваться, однако, невзирая на это, они определяющим образом влияют на его судьбу и социолингвистический статус. Так, благодаря наличию этнорепрезентативной функции этнос вводится во внешний контекст, т. е. в окружающий мир. Рассматривая один и тот же этнос через призму двух других функций, мы можем в зависимости от выбранного угла зрения видеть в нем как единое гомогенное (интегрированное) целое, так и дифференцированную на отдельные формы существования структуру.

Детальный анализ информации, носительницей которой является языковая составляющая, позволяет диагностировать состояние этнической языковой ситуации, равно как и прогнозировать перспективы ее дальнейшего развития.

Парадокс языковой политики состоит, однако, в том, что, формируясь на объективной основе языковых фактов, она одновременно может служить и средством манипуляции общественным сознанием в сугубо прагматических целях (социально-политическая составляющая), в том числе для выполнения конкретного политического заказа (см. ниже), маркирования «зон интересов» правящих элит.

Иными словами, языковая политика может быть использована как во благо, так и во зло социума. В качестве примера можно привести факты из языковой жизни СССР, когда языковеды из национальных республик при анкетировании намеренно завышали данные об уровне владения русским языком нерусским населением, представляя русский язык как «второй родной язык». Это, впрочем, не мешало им впоследствии говорить о подавлении национальных языков при со

1

Типология языковых функций может осуществляться на разных основаниях. Так, наряду с функциями, имманентно присущими языку как знаковой системе (номинативная, информативная, коммуникативная и др.), есть и те, которые можно было бы назвать прагматическими, т. е. имеющими конкретное назначение в жизни этноса как определенной социальной институции. Нередко их называют социальными.

циализме11. Соответственно в перестроечный и постперестроечный периоды в сепаратистских целях намеренно завышался уровень кулъ-mueupoeaHHocmu местного языка (даже если это был региональный диалект) с целью форсированного введения его в систему образования на правах языка обучения, в том числе и в высшей школе.

Иными словами, «за благо» порой выдавалось то, что должно было бы настораживать, а именно: а) отсутствие у идиома субстанциональных предпосылок, необходимых для выполнения «статусных» функций; б) намеренная подгонка языковых реалий и процессов под политические установки, политическую целесообразность. При этом игнорировалось, например, то, что языковые процессы, в отличие от социально-политических и экономических, протекают медленнее, что форсированное внедрение нестабилизированной терминологии в систему образования со временем может привести к этнокультурной автаркии[4] .

Одним из острейших вопросов, вокруг которых обычно ведутся споры в области языковой политики, является статус литературного языка. Накал полемики особенно возрастает в переломные периоды жизни социума, к числу которых, несомненно, относится и современный этап в развитии таких полиэтнических государственных общностей, как РФ. Так, при усилении тенденций этноязыковой суверенизации наличие литературного языка нередко рассматривается как неотъемлемый компонент

этнического суверенитета, т. е. становится фактором языковой политики. Отсутствие литературного языка, пусть даже временное, соответственно воспринимается как некая цивилизационная ущербность. Дело доходит до того, что нередко сознательно завышается социолингвистический статус языковых идиомов, не имеющих для этого необходимых структурно-функциональных оснований. Так, литературный статус скоропалительно приписывается языковым идиомам, используемым лишь для внутрисемейного бытового общения, т. е. не имеющим ни разработанной нормы, ни устойчивой терминологии, ни сколько-нибудь развернутого функционального спектра. И дело здесь не только в неадекватной оценке статуса языкового феномена. Важнее другое: это влечет за собой поспешное наращивание функционального диапазона соответствующего идиома, введение его в систему образования в качестве языка обучения (а не предмета изучения). Отсутствие необходимой терминологической «поддержки» в этом случае компенсируется либо притоком неадаптированных заимствований, либо новообразованиями, создаваемыми «впопыхах», с нарушением закономерностей воспринимающего языка.

При определении оптимальной направленности курса проводимой языковой политики, т. е. ее стратегии, а также конкретных тактических «шагов» важно соблюдать определенный баланс между обеими составляющими, который, однако, не должен достигаться ценой непрофессионального, произвольного вторжения во внутрисистемные языковые закономерности (см. ниже).

* * *

Далее будет предпринята попытка сопоставительного анализа двух различных типов языковой политики, проводимой в полиэтничных государственных общностях, относящихся к разным хронологическим периодам:

  • - эпоха национального возрождения чешского этноса (последняя треть XVIII - середина XIX в.) [тип «А»];
  • - эпоха формирования современных интегрированных государственных структур и, прежде всего, “супранационального государственного образования” в Европе (ЕС) [тип «Б»][5].

В качестве основания для сравнения нами будут использоватся параметры, фиксирующие наиболее важные дифференциальные признаки сопоставляемых феноменов.

Подчеркнем, что, рассматривая языковую политику типа «А», мы можем наблюдать полный эволюционный цикл - от формирования стратегической линии языковой политики вплоть до ее реализации. В этом случае правомерно говорить о ретроспективном подходе. Добавим к сказанному, что для языковой ситуации типа «А» характерна центробежная динамика входящих в нее репрезентантов, которая приводит вначале к их постепенному оттоку, а затем и к распаду интегрированной государственной структуры (в данном случае унитарного типа; ср. Габсбургская монархия; Австро-Венгрия). Стоит, наверное, уточнить, что в основном здесь идет речь о некогда завоеванных регионах. Как справедливо пишет Л. Б. Никольский, «призывы защищать язык общности от посягательств извне и развивать его, превращая в по-лифункциональное средство общения, воспринимаются всеми членами общности как отражение их стремлений и интересов. Защита языка служит мобилизацией общности на борьбу за объединение и выделение из более крупной. Таким образом, непременным условием зарождения центробежной тенденции является наличие и рост этнического самосознания, осознание отдельности формы речи, используемой этнической общностью, лингвистическая гомогенность этой формы. Но ее проявление обусловливается экономическими, социальными, политическими, идеологическими факторами» [Никольский 1976: 136].

В типе «Б» реализация проводимого курса языковой политики в изучаемый нами период не завершена. Его направленность и динамику можно лишь прогнозировать с определенной долей вероятности, с привлечением данных не только синхронного, но и в какой-то мере диахронного, ретроспективного анализа. В отличие от типа «А», в типе «Б» наблюдается центростремительная эволюция, приводящая на начальном этапе к разрастанию численности стран-участниц, вступающих в объединение более или менее добровольно, сообразно интересам правящих элит.

ТИП «А». ЭПОХА ЧЕШСКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ

После проигранной битвы у Белой горы (1620 г.) начался двухвековой период германизации чешского этноса. Его судьба сложилась таким образом, что на протяжении столетий он жил в условиях полиэтничного государства унитарного типа, целью которого была гомогенизация культуры, стирание этноязыкового своеобразия много

1

В настоящее время ЕС объединяет 27 стран-участниц, т. е. намного больше, чем это вначале планировалось.

национального населения империи. Власти Габсбургской монархии стремились к национально-языковой интеграции обширной империи и, в частности, к созданию единой австрийской государственно-политической нации, стоящей над этнической и языковой разнородностью населения. По сути, речь шла о некоем надэтническом понятии, предполагающем использование общего официального языка в сфере государственного управления - в данном случае немецкого. Применение так называемых региональных языков разрешалось лишь на более низких уровнях общения [Stfitecky 1990].

Несмотря на то что формально чешский язык, наряду с немецким, и считался официальным, деловым языком, в административной сфере фактически полностью господствовал немецкий язык. Во второй половине XV111 в. процесс германизации еще более усиливается. В 1781 г. немецкий язык провозглашается общегосударственным языком Австрийской империи. Выраженная этноязыковая диспропорция сохранялась и в первой половине XIX в. Лишь в деревнях начиная с 1774 г. на чешском языке велось преподавание в так называемых тривиальных школах, где ученики обучались в основном чтению, письму, счету, а также отчасти началам словесности, краеведению, некоторым ремеслам, пению и пр. Это способствовало развитию этнического самосознания крестьянства, становящегося опорой патриотического движения будительства. В городах, напротив, школа (всех ступеней) служила средством усиления германизаторских тенденций, культурной (в том числе и языковой) ассимиляции чехов. Патриотически настроенная интеллигенция боролась за расширение сферы использования родного языка в школе, в частности за то, чтобы этнический язык использовался не только как предмет, но и как язык обучения [подробнее см.: Кузьмин 1971]. По сравнению с немецким чешский язык в этот период характеризовался сниженным статусом. Он перестает быть языком науки, существенно меняется в жанровом и тематическом отношении книжная продукция на чешском языке. В большинстве своем это литература религиозного содержания, наставительная, нравоучительная и пр., предназначавшаяся для простого народа. Литература «высших» жанров, т. е. художественное творчество в истинном смысле этого слова, в том числе поэзия, «высокая» проза и т. д., во второй половине столетия на чешском языке практически не создавалась.

1

Примечательно, что, по имеющимся у нас наблюдениям, именно сфера образования, а также административно-деловая представляют наибольший интерес как объект экспансии господствующего этноса.

И тем не менее определенные слои чешской интеллигенции считали невозможным и даже нецелесообразным восстановление традиции культурного творчества на чешском языке. Полагая, что ущерб, нанесенный двухвековым перерывом в использовании чешского языка в сфере высшей литературы и науки, практически непоправим (тем более на фоне успехов, достигнутых в эпоху Просвещения культурой и наукой других европейских народов, прежде всего непосредственного соседа чехов - немецкого этноса), они опасались, что это могло привести к культурной изоляции чешского народа, к нарушению его культурных связей с народами Европы. Известно, что и сам Й. Добровский сомневался по поводу того, можно ли восстановить, а тем более расширить сферу использования литературного чешского языка, создав на нем научную терминологию.

На деятелей эпохи Возрождения ложилась огромная ответственность: необходимо было предложить обществу такие принципы формирования языковой культуры и языковой политики, которые позволили бы чешскому языку в максимально короткие сроки встать вровень с другими европейскими языками. Именно эта задача стояла перед языковыми программами, предложенными Й. Добровским и Й. Юнгманом. Можно по-разному оценивать эти программы. Бесспорно одно - эта оценка должна быть мотивирована не прагматическими соображениями XX—XXI вв., а историческим контекстом, эстетическими и мировоззренческими ценностями конца XVIII -первой половины XIX в. В ее основе должен находиться тщательный, высококвалифицированный анализ специфики не только этой эпохи, но и предшествующей эпохи барокко. Нельзя игнорировать и тот факт, что в культурной памяти чешского народа своеобразной точкой отсчета всегда был блестящий прецедент существования поли-функционального литературного языка XVI в., языка Кралицкой библии и велеславинской эпохи, обладавшего богатой, стилистически дифференцированной системой выразительных средств, имевшего не только единую, стабильную норму, но и международный статус. Не случайно в языковых программах эпохи Возрождения на первом

1

Обвинения деятелей возрождения в национализме, в том, что они воспрепятствовали интеграции чешского этноса в европейскую цивилизацию, порой слышны и сейчас. Как утверждает А. Стих [Stich 1998], Й. Юнг-мана называли дьяволом, который под влиянием Гердера вверг чешский народ в языковой национализм, что в конце концов привело к трагической современной истории чешского народа. Некоторые обвинения даже воспроизводятся в школьных учебниках.

месте значилось: уважение к языковой традиции (Й. Добровский); памятники старой чешской литературы (Й. Юнгман).

Огромный вклад в формирование языковой политики эпохи Возрождения внес Й. Юнгман. В своих работах он старался убедить современников в том, что только национальный язык может и должен стать основой национальной культуры. Из этого логически вытекал и призыв к сохранению единства чешского литературного языка, и к соблюдению душ чешского языка[6], его естественных, внутренних закономерностей.

Сознавая, что язык эпохи Велеславина (XVI в.), как богат и красочен он бы ни был, не мог соответствовать потребностям начала XIX в. Й. Юнгман считал важным изучать современный чешский узус во всех его ипостасях (народный язык, т. е. диалекты; язык сочинений современных писателей). Уже одно это обстоятельство говорит об отсутствии у Юнгмана каких бы то ни было предубеждений против живой языковой практики. По мере необходимости предлагалось также обращаться к родственным славянским, а также древним языкам.

Большое значение придавал Юнгман активизации словотворческих потенций чешского языка, т. е. созданию новых слов путем словосложения или же, что предпочтительнее, при помощи словообразования, т. е. суффиксов и префиксов. Неологизмы и заимствования, противоречащие закономерностям чешского языка, следовало устранять.

Сказанное выше не означает, что в эпоху Возрождения полностью отсутствовала альтернатива иного решения языкового вопроса, в частности в виде опоры на живой разговорный узус (в данном случае региональные диалекты). Именно этот выбор сделали некоторые другие

славянские народы, однако неизвестно, был бы этот путь короче и успешнее. Как известно, и реформа Вука Караджича, и языковая политика Л. Гая имели и имеют немало оппонентов. Можно, например, сомневаться в справедливости негативной оценки речевого узуса второй половины XVIII в., тем более что новейшие исследования подтверждают факт континуального развития различных уровней чешской грамматической системы. Тем не менее существенное сужение коммуникативного спектра чешского литературного языка, произошедшее в тот период, отрицать трудно. Программа Й. Юнгмана является образцом языковой политики, причем он не только создал эту концепцию, обосновав ее правомерность, но и сам ее реализовал в своем многотомном словаре [См.: Cesko-nemecky slovnik I.-V. 1835-1839].

Деятелям возрождения удалось в исторически короткий срок преодолеть культурную стагнацию, возродить чешский язык во всей широте его коммуникативных функций, восстановить прерванную традицию использования чешского языка в сфере образования, гражданской жизни, в поэзии, философии, науках.

Верность выбранной стратегической линии языковой политики подтверждают и такие факты, как: а) возрастание численности носителей чешского языка, в том числе и за счет приобщения все более широких слоев населения к изучению чешского языка; б) изменение качественного состава активных носителей чешского языка: помимо сельского населения, являвшегося основным хранителем языковой традиции, чешский язык становится средством повседневного общения формирующегося городского пролетариата, ремесленников, мелких торговцев, состав которых пополнялся за счет притока в города крестьян. Немаловажным является и постепенное формирование слоя национальной интеллигенции, приобщенной к чешскому языку; в) расширение функций чешского литературного языка. Ныне он не только выступает как коммуникативное средство, но и используется в художественной литературе, науке, публицистике.

1

Ср. принципы языковой программы Й. Добровского (1. Уважение к языковой традиции. 2. Стабильность грамматической системы языка. 3. Народный язык как источник познания языка. 4. Знание других славянских языков) и Й. Юнгмана (1. Памятники старой чешской литературы. 2. Народный язык, т. е. диалекты. 3. Сочинения современных писателей. 4. Родственные славянские языки. 5. Создание новых слов путем словосложения или же, что предпочтительнее, при помощи словообразования (суффиксов и префиксов). 6. Дословный перевод с древних языков, или калькирование, если это не противоречит духу чешского языка).

Проводить подобную языковую политику в то время было совсем небезопасно. Многие из деятелей чешского возрождения находились под негласным полицейским надзором, их личная переписка контролировалась. Неприязнь властей вызывало и установление культурных связей с другими славянскими народами, даже если это облекалось в такую смягченную форму как австрославизм.

ТИП «Б». ЭПОХА ФОРМИРОВАНИЯ ИНТЕГРИРОВАННЫХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ СТРУКТУР НОВОГО ТИПА

Если в типе «А» концепция языковой политики довольно четко сформулирована и, что немаловажно, реализована на практике, то в типе «Б» нечто подобное отсутствует. Имеются лишь отдельные декларативные, достаточно эффектные констатации типа языковой полифонии и пр., которые пока что либо не получили практического применения, либо были дезавуированы практикой.

Что касается долговременной стратегии культурно-языковой политики, то она понемногу прорисовывается, хотя по-прежнему остается много неясного и недосказанного. Особенно это касается проблемы этноязыковой и этнокультурной идентичности, являющейся краеугольным камнем современной языковой политики. Удивляться этому, впрочем, не приходится, так как уже идейный вдохновитель создания ЕС Ж. Монэ, полемизируя с маршалом Ш. де Голлем о послевоенном пути возрождения Европы, выступал за объединенную Европу «европейцев, а не отечеств», т. е., в сущности, редуцируя этноязыковой аспект. Проигравший в этом споре Ш. де Голль, напротив, добивался возрождения Европы как совокупности национальных государств [Ср.: Домашнев 1994: 3]. Подчеркнем, что в большинстве работ об «эпохе глобализации» предпочтение отдается политико-экономическим, а не этноязыковым и этнокультурным взаимосвязям и отношениям. Ср. у того же Ж. Монэ: «...постепенное сближение различных народов Европы между собой путем объединения их материальных ресурсов, да

1

Примечательно, что, проводя параллель между миссией Кирилла и Мефодия и современной глобализацией, Хайнц Миклас отмечает, что когда на передний план выходят экономические и стратегические мотивы сохранения и защиты достижений цивилизации в условиях международной конкуренции и борьбы за существование, это может быть оплачено ценой ограничения политической и экономической самостоятельности и частичного отказа от отдельных социокультурных традиций (выделено нами. - ГН.) [Ср.: Миклас 2004: 9]. Вводимый автором ограничительный комментарий несколько снижает жизнеутверждающий пафос данной публикации.

лее - политических институтов разных государств, а затем и объединения народов этих стран» [Цит. по: Домашнее 1994: 3].

Нам не остается ничего другого, чем повторить то, о чем мы уже писали ранее: «за прошедшее время культурно-языковая проблема ЕС отнюдь не прояснилась. Иными словами, сложнейшая и деликатнейшая проблема будет решаться “на марше”, когда все участники объединения уже будут скреплены жесткими политико-экономическими обязательствами. Для того, чтобы объективно оценить возможные последствия современных глобализационных процессов для этнокультурного и этноязыкового развития человечества, необходимо иметь представление о реальной, а не декларативной направленности культурно-языковой политики нового сообщества, ее приоритетах. К сожалению, именно этой конкретной информации нам и недостает» [Нещименко 2006: 59].

Обращает на себя внимание факт, что в последние годы в прессе все реже встречается упоминание о культурно-языковой полифонии в ЕС.

Добавим к сказанному, что для славянских стран, включенных в глобализационный ареал ЕС, это событие, по сути, означает начало дивергентного развития отдельных регионов славянского мира.

По мере ускорения процессов глобализации, образования интегрированных надгосударственных структур и т. п., вопреки всем благим намерениям, обещаниям и ожиданиям, этноязыковые и этнокультурные конфликты не ослабевают, а порой и усиливаются. Можно назвать бесчисленное количество языковых войн и столкновений. Симптоматично, что эта волна докатилась до таких, казалось бы, «благополучных» стран, как Люксембург, Бельгия, Швейцария; ср. слова А.И. Домашнева: «...опыт многоязычной Швейцарии, являющейся одним из самых устойчивых федеративных государств, может говорить только в пользу отказа в создаваемой новой Европе от попыток жесткой языковой институционализации» [Домашнев 1994: 8].

Дело в том, что далеко не всякий этнос во имя идеи интеграции готов отказаться от своей собственной, исторически им занимаемой ниши в мировом культурном пространстве, т. е. от исконных культурных традиций, языкового своеобразия, этнического самосознания, т. е. всего того, что имеет для него непреходящее значение. Как пишет известный польский ученый А. Фурдаль, «взятые по отдельности языки независимых европейских культур и их семиотические системы являются равноправными, Но сохранят ли они это, если лишатся той защиты, которую им до сих пор предоставляет собст венное государство - последняя инстанция, в которую они могут обратиться в случае, если их культура будет находиться под угрозой» [Furdal 2002: 46].

Возрастает напряженность и во взаимоотношениях между развитыми этносами и этносами, не имеющими длительных традиций культурно-языкового развития, мощного социально-экономического потенциала и пр. Данное обстоятельство тем более существенно, что форсированное расширение ЕС приводит к гетерогенности состава его членов.

Из сказанного выше логически следует, что для выстраивания разумной и взвешенной языковой политики в ЕС необходим тщательный и непредвзятый анализ складывающейся в этом полиэтничном регионе языковой ситуации: «со всех сторон высказываются обещания, что идентичность отдельных языков, как некая совокупность особенностей и отличительных черт никоим образом не будет намеренно сглаживаться и нивелироваться. Между тем техническая цивилизация, массовая культура и другие, преимущественно заокеанские импорты уже прошлись в равной мере по странам Европы почти как катком, так что не приходится удивляться, если становится известным, что та или иная страна в решающий момент высказывает свое сомнение в целесообразности такой формы интеграции или даже делает попытки, или проявляет склонность отказаться от высказанного согласия» [Pfromm 1989. Цит. по: Домашнее 1994: 6].

Напряженность усиливает и тревога за судьбу родного языка, опасения, не будут ли нарушены его внутренние закономерности, не ограничится ли сфера использования «малых» языков (а в их числе находятся и языки с давними культурными традициями) лишь «камерным» межличностным общением, не окажутся ли подавленными творческие потенции этнического языка, наконец, не будет ли он сам, а соответственно, и пользующийся им социум оттеснены на периферию современной цивилизации.

Обращаясь к современному периоду, отметим, что среди интересующих нас вопросов особое место занимает кардинальная проблема влияния процессов интеграции и дифференциации на культурноязыковое развитие человечества. От соотношения этих процессов во многом зависит будущее цивилизации, в том числе и сохранение богатейшего этнокультурного и этноязыкового фонда.

Оппозиция «интеграция - дифференциация» имеет универсальный характер. В своей проекции на культурноязыковое пространство она манифестируется в виде другой, сопряженной с ней оппозицией:

унификация, т. е. нивелировка культурноязыковой специфичности (процессы интеграции) - сохранение культурноязыковой специфичности, т. е. этничности/автохтонизация (процессы дифференциации). Из сказанного выше логически вытекает вывод, что чем интенсивнее, более форсированно протекают интеграционные процессы, тем более выраженной является нивелировка, унификация, единообразие.

Как видим, в обоих случаях речь идет об универсальных тенденциях противонаправленного действия, находящихся в отношении диалектического противоречия. Проявления их извечного противоборства наблюдаются на разных исторических этапах, а также в разных сферах жизни социума. Оба антипода в каком-то смысле даже «подпитывают» друг друга, создавая предпосылки для очередного столкновения или конфликта, однако в целом они служат мощным динамическим импульсом, предопределяющим направленность эволюции социума, в том числе и культурноязыковой. Так, например, есть все основания утверждать, что эволюция культурноязыковой компоненты этнической самоидентификации также является результирующей действия тенденций интеграции и дифференциации.

Необходимо принимать во внимание то, что на разных исторических этапах характер и интенсивность интеграционных процессов может варьироваться, меняется и набор интегрирующих/дифференцирующих признаков. Причем нередко одни и те же факторы в те или иные периоды жизни общества могут меняться местами, выступая в роли то интегрирующего, то дифференцирующего начала (ср., например, роль религии).

Спонтанное проявление универсальной оппозиции «интеграция -дифференциация» можно проследить на протяжении всей жизни этноса. Причем на ранних этапах, как правило, преобладает гомогенное представление о языке и этнической языковой ситуации. Этому немало способствует характерный для этого хронологического периода уровень мировосприятия, этнического самосознания и этнической самоидентификации, а также культурно-исторической памяти. Несколько позднее формируется более детализированное, структурированное представление об этническом языке и традициях. На этапах более поздних прослеживается иная направленность динамики: от детализированного, дифференцированного образа языковой системы к его интегрированной модели, реализуемой, в частности, в глобализационных концепциях. Отметим, что в нашей статье «К рассмотрению динамики языковой ситуации через призму процессов интеграции и дифференциации» [Нещименко 2006] мы прослеживаем действие данной оппозиции как на материале внутриязыковой динамики, так и в межэтнических отношениях.

Значимость универсальной оппозиции «интеграция - дифференциация» особенно возрастает на переломных этапах жизни социума, к числу которых, несомненно, относится современный период, специфика которого состоит, с одной стороны, в повышенной динамичности развертывания процессов; а с другой - в их противоречивости. На некоторых исследовательских аспектах мы хотели бы остановиться особо, поскольку они дают повод для коррекции традиционно сложившейся интерпретации.

Следует подчеркнуть, что в ситуации, характерной для типа «Б», мы имеем дело не только с направляемой, но и с форсируемой извне интеграцией. Это является дополнительным подтверждением того, что языковая политика относится к регулируемому языковому ареалу, о чем говорилось ранее.

Говоря о глобализации, следует иметь в виду, что она входит в интеграционный ряд как качественно новая, а не просто расширенная фаза, характеризующаяся повышенной скоростью протекания процесса, очевидной заданностью линии развития. Мы считаем принципиально неверным, когда современная эпоха определяется исключительно как «эпоха глобализаиии», т. е. элиминируется ее вторая, уравновешивающая часть. Это ведет не только к разрушению реально существующей универсальной оппозиции, ее внутренней симметрии, подтвержденной динамикой языковой материи, развернутой как в пространстве, так и во времени. Лишаясь своего антипода в виде этнизации, данная оппозиция как бы повисает в воздухе, утрачивает свою регулирующую функцию. Мало того, это может нарушить столь необходимый естественный баланс, провоцируя возникновение конфликтных ситуаций, в том числе и межэтнических. Негативным является и непрофессиональное вторжение во внутрисистемные языковые закономерности.

Говоря о недопустимости некомпетентного вмешательства в закономерности внутриязыкового развития, приведем всего лишь несколько примеров. Речь идет об исключительно продуктивной в чешском языке словообразовательной категории так называемых парных существительных женского рода, образующихся от существительных м.р. со значением лица практически без ограничений. Заметим, что развитая деривация - это огромное преимущество славянских языков перед другими. Практически все приводимые примеры в той или иной мере связаны с так называемой политкорректностью.

277

В преамбуле к статье, опубликованной в газете «Lidove noviny» от 17.03.2009, сообщается: «Мир может сотрясаться от финансового кризиса, однако у парламента ЕС совершенно другие заботы, например как обращаться к женщинам, чтобы они не чувствовали себя дискриминированными по сравнению с коллегами-мужчинами». В подтверждение приводится циркуляр под названием «Язык, используемый в Европейском парламенте, нейтрален в гендерном отношении». Циркуляр, содержащий указания о том, как надлежит общаться с женщинами в парламенте для того, чтобы соблюсти равенство полов, был недавно разослан руководством парламента сотрудникам, а также евродепутатам. Так, не следует употреблять обращение slecna (‘барышня’ или же наше русское безвозрастное ‘девушка’), но только «pani» ‘госпожа’. Запрет распространяется и на широко употребляемые слова типа statesman и sportsman, включающие слово man ‘мужчина’. Вместо них следует употреблять political leader и athlete. В другом газетном материале предлагается отменить традиционный суффикс -ova (ср.: Novak - Novdkovd) со значением принадлежности, поскольку за границей с этим могут быть политические проблемы: будут думать, что они из бывшего Советского Союза и пр. Подчеркнем, что выискивание политических мотиваций, препятствующих употреблению парных феминативов в чешском узусе, - это проявление элементарного невежества, поскольку речь идет о давних традициях словообразования и словоупотребления, уходящих своими корнями к древнейшим славянским нормам, в том числе и к древнечешскому языку, когда использование женских наименований было необходимо для обозначения реалий традиционной семейной иерархии, а также первичной профессиональной специализации.

При определении стратегии в сфере языковой политики вряд ли правомерно ставить во главу угла лишь интересы форсированной интеграции окружающего мира, т. е., в сущности, внешние факторы. Недооценка специфики конкретных языковых ситуаций, их соотнесенности друг с другом, игнорирование таких важных факторов, как этноязыковой патриотизм, этноязыковое своеобразие, со временем может привести не только к ошибочной расстановке приоритетов, но и к серьезным осложнениям в межэтнических и межъязыковых отношениях.

Выше уже отмечалось, что значимость универсальной оппозиции «интеграция - дифференциация» особенно возрастает на переломных этапах жизни социума, к числу которых, несомненно, относится современный период, специфика которого состоит, с одной стороны, в повышенной динамичности развертывания процессов; а с другой - в их противоречивости. На некоторых исследовательских аспектах мы хотели бы остановиться особо, поскольку они дают повод для коррекции традиционно сложившейся интерпретации.

А. Факторы, стимулирующие повышенную динамичность исследуемого периода

  • 1. Огромные достижения научно-технической революции не только повлекли за собой информационный «взрыв», но и придали новую масштабность целому ряду процессов, которые впервые приобрели не локальный или же региональный характер (мы имеем в виду образование полиэтнических государственных формирований), а стали глобальными, охватывающими мировое пространство в целом. Важнейшую роль в этом процессе сыграли электронные средства общения. Появление новых каналов коммуникативной связи увеличило и качественно обогатило поток передаваемой информации, при этом возросли не только диапазон ее распространения, но и скорость прохождения, т. е. изменились привычные временные и пространственные параметры. Возникновение всемирной, первоначально преимущественно англоязычной, информационной сети чрезвычайно укрепило приоритетное положение английского языка, способствовало массированному притоку англоязычных заимствований, стремительному возрастанию их удельного веса, а также частотности употребления во внутриэтнической вербальной коммуникации.
  • 2. Применение национальных версий Интернета, оперирующих родным языком пользователей, способствовало повышению его статуса - со временем он получил статус нового, полноценного и оперативного средства массовой информации. Важную роль сыграл Интернет в изменении стилистики вещания, сделав общение более непринужденным, эмоциональным и интерактивным. Все это самым существенным образом повлияло на изменение речевого этикета не только компьютерного общения, но и повседневного общения вообще[7].

3. Интенсивная внутриэтническая и межэтническая миграция населения, обусловленная не только спецификой профессиональных занятий, потребностями получения образования, смешанными браками, туризмом и пр., но, прежде всего, региональными и глобальными конфликтами. Определенную роль в этом сыграли серьезные, в буквальном смысле слова «тектонические» сдвиги в демографической ситуации планеты, вызванные массовыми миграциями населения, мощными политико-экономическими кризисами, а также многочисленными войнами (мировыми и локальными). Не станет, очевидно, в этом отношении исключением и XXI столетие с характерным для него усилением межэтнических контактов и конфликтов, сопровождающихся интенсивными миграционными потоками, проявлениями форсированных глобализационных тенденций и суверенизации/этнизации, «перекраиванием» этногосударственного и культурно-языкового ландшафта, изменением функционального статуса этнических языков, их коммуникативного спектра и т. п.

В сложившихся обстоятельствах человек зачастую оказывается перед необходимостью «вживания» в непривычную для него этнокультурную и этноязыковую среду, что в свою очередь ставит его перед проблемой сохранения в иноязычном и инокультурном окружении исконной этничности, языка и традиционной культуры, нахождения паллиатива между ними и новой этноязыковой и этнокультурной реальностью. Менее болезненно этот процесс, разумеется, протекает при компактном, а не дисперсном проживании переселенцев.

  • 4. Интенсивный приток заимствований, прежде всего англицизмов, облегчал заполнение возникающих номинационных лакун. Заметим, что к этому времени английский язык уже имел устойчивую репутацию языка международного общения, располагающего обширными терминологическими системами в новых отраслях науки и культуры, политики, общественной жизни и т. д.
  • 5. Характеризуя данный период, нельзя не отметить еще одно, чрезвычайно важное, на наш взгляд, обстоятельство - это стремительное ускорение темпа изменения экстралингвистических обстоятельств. Как известно, эволюция языковой системы в целом, ее внутренних закономерностей протекает не только континуально, но и по сравнению с экстралингвистическими обстоятельствами замедленно.

Это обеспечивает как взаимопонимание в рамках синхронной общеэтнической вербальной коммуникации, так и генерационную преемственность в восприятии духовных ценностей, в том числе и созданных предшествующими поколениями.

Б. Противоречивость исследуемого периода

  • 1. По мере ускорения процесса интеграции и глобализации мирового пространства этноязыковые конфликты, вопреки ожиданиям, не только не ослабевают, но зачастую и усиливаются (причем нередко яблоком раздора становится именно усиливающийся приток заимствований).
  • 2. Тенденция к сохранению этноязыкового своеобразия, т. е. этнич-ности, сопутствующая процессам дифференциации, на практике проявляется в том, что далеко не всякий социум готов «пожертвовать» во имя идеи интеграции своими исконными культурными традициями, языковым своеобразием, этническим самосознанием, т. е. всем тем, что имеет для него непреходящее значение, является самоценным.

Сюда же примыкают развившиеся во второй половине XX в. процессы этнической суверенизации, которые повлекли за собой дезинтеграцию и распад ряда полиэтничных государственных образований, например СССР, ЧСФР, СФРЮ, на моноэтничные государства (хотя и с немалыми этноязыковыми вкраплениями). Результаты этого наблюдаются на Балканах, в постсоветском пространстве, а также в других регионах, т. е. везде, где на месте распавшихся полиэтничных государств возникли государства моноэтничные. Несмотря на наличие в этих социумах иноэтничных включений, процесс культурно-языковой этнизации в них чаще всего осуществляется под знаком доминирования какого-то одного этноса и его языка. Таким образом, процесс культурной и языковой этнизации в них осуществляется по триединой формуле «одно государство - один этнос - один язык». Единожды запущенный механизм этнизации продолжает, впрочем, действовать и далее, захватывая новые этногосударственные образования.

Естественным противовесом этнизации являются интеграционные процессы, наиболее красноречивым результатом которых стало стремительное расширение Европейского союза, вобравшего в себя и некоторые новые моноэтничные государства.

Подобные «колебания маятника» не так безобидны, как это может показаться, они чреваты значительными, порой непоправимыми потерями, что нельзя не учитывать при лингвистическом прогнозировании, столь важном при определении основ языковой политики.

Принципиальное значение имеет и то, как протекают процессы интеграции и дифференциации (этнизации), т. е. стихийно, естественным путем, или же они направляются и стимулируются извне, сознательно и форсированно.

Как нам представляется, форсированное образование в современной Европе надгосударственного, надрегионального объединения с единым экономическим, социально-политическим и культурным пространством неизбежно выдвинет в число первоочередных весьма острые вопросы, от успешности решения которых будет зависеть климат межэтнических и культурно-языковых отношений внутри такой макроструктуры, как ЕС. Со значительной долей вероятности можно прогнозировать, что это будет прежде всего вопрос функционального распределения языков государств-членов ЕС при обеспечении наиболее престижных, репрезентативных сфер общения, в том числе науки, образования, торгово-производственных связей, международных отношений и пр. Столь мощная надрегиональная, надгосударственная структура, как ЕС, несомненно, будет заинтересована в максимальной гомогенизации этих видов общения и, соответственно, в минимальном дроблении этноязыкового ландшафта. Как это будет решаться на практике, прогнозировать трудно.

Острота этой проблемы тем более возрастает, что в интеграционном процессе участвуют страны с разным уровнем социально-экономического, культурного и пр. развития, с разным социолингвистическим статусом этнических языков, с разной степенью длительности культурных традиций. В связи с этим исследователей начинает все более беспокоить дальнейшая судьба этих языков и, соответственно, этносов, перспективы их сохранности в рамках глобального сообщества. Отсюда все большую значимость приобретают проблемы этнической самоидентификации, существования «малых» языков, языков, находящихся внутри иного этноязыкового окружения, и т. д.[8]

Весьма возможно, что это может привести к весьма болезненным этнокультурным и этноязыковым последствиям, поскольку любой интеграции, особенно форсированной, независимо от наших

желаний, как правило, сопутствует нивелировка этнокультурного и этноязыкового своеобразия, Это является неизбежной «платой» за объединение. В этом же ряду следует назвать усиление унификаци-онных тенденций, возрастание стандартизации, в том числе и в сфере терминологии, образования и т. п. Следует отметить, что в течение некоторого времени ученые тешили себя надеждой свести воедино терминологические системы различных языков, привести их к некоторому общему знаменателю[9]. Данная идея, впрочем, изначально была утопична в силу различия типологических параметров языков объединяемых этногосударственных образований.

В процессе глобальной интеграции многие из интегрируемых языков не смогут сохранить свой прежний коммуникативный спектр. Тем самым вновь станет актуальной проблема «отложенного выбора», т. е. вновь нужно будет выбирать альтернативу: чем пожертвовать и что предпочесть.

Снижение (или же утрата) международного статуса, сужение коммуникативного спектра за счет редукции наиболее репрезентативных функций, например, в науке, образовании, культуре, в публичном общении и т. д. окажется наиболее болезненной для этносов, языки которых имеют длительные культурные традиции. Известно, что все невостребованное рано или поздно утрачивается. Автохтонный культивированный языковой идиом или наращивает функциональную мощь сообразно растущим коммуникативным потребностям, или деградирует и исчезает. Другого не дано. Тем не менее уже в начале 90-х гг. научная интеллигенция ряда славянских стран всерьез заговорила о необходимости введения национально-английского двуязычия, при котором наиболее важные, наиболее репрезентативные коммуникативные функции могли бы быть делегированы единому международному языку общения - английскому.

Подобные проблемы, разумеется, возникали и ранее, однако ныне они становятся особенно масштабными, делая необходимым их научное осмысление, а также поиск адекватного решения.

Иными словами, важна не просто декларируемая на словах культурно-языковая полифония, а то качество, в котором языки и соответственно этносы, включенные в эту полифонию, сохраняются.

Как известно, язык в своих основных параметрах меняется континуально. Это обеспечивает взаимопонимание в рамках синхрон

ной общеэтнической вербальной коммуникации, а также генерационную преемственность при восприятии духовных ценностей, в том числе и созданных предшествующими поколениями. К сожалению, при реализации подобных намерений не просчитывается, какими потерями обернется нарушение вековых культурно-языковых традиций, не приведет ли, например, сужение коммуникативного спектра языков, ранее обладавших репрезентативными функциями, к интеллектуальной деградации этносов, к разрыву генерационной преемственности в их культуре, к серьезным межэтническим конфликтам. Декларируя культурно-языковую полифонию, очевидно, следовало бы уточнить в каком качестве (функциональном, цивилизованном) интегрируемые языки перейдут к будущим поколениям своих носителей.

ЛИТЕРАТУРА

Григорьев 1963 - Григорьев В. П. Культура языка и языковая политика // Вопросы культуры речи. Вып. IV. М., 1963.

Домашнее 1994 - Домашнее А. И. К проблеме языка общения в Объединенной Европе // ВЯ , 1944. № 5.

Манандян 1962 - Манандян Я. А. Месроп Маштоц и борьба армянского народа за свою самобытность // Месроп Маштоц. Сб. Ереван. 1962.

Михальченко 1994 - Михальченко В. Ю. Языковые проблемы новой Российской Федерации // Язык - Культура - Этнос. М., 1994.

Нещименко, Широкова 1981 - Нещименко Г П., Широкова А. Г. Особенности формирования литературного языка чешской нации в эпоху национального возрождения // Нещименко Г. П. Великий чешский ученый Йозеф Добровский // Славяноведение. № 6. 2003

Нещименко 1999 - Нещименко Г. П. Этнический язык. Опыт функциональной дифференциации (на материале сопоставительного изучения славянских языков) // Specimina philologiae slavicae. Band 121. Verlag «Otto Sagner». Miinchen, 1999.

Нещименко 2003 - Нещименко Г. П. Языковая ситуация в славянских странах. Опыт описания. Анализ концепций. М.: Наука, 2003.

Нещименко 2006 - Нещименко Г. П. К рассмотрению динамики языковой ситуации через призму процессов интеграции и дифференциации // Глобализация - этнизация: этнокультурные и этноязыковые процессы. М., 2006.

Нещименко 2008 - Нещименко Г. П. Языковая ситуация в аспекте интралин-гвальных и интерлингвальных отношений. С. 27—47 // Wieloj^zycznosc. Kontakty j^zykowe w rozwoju kultur slowianskich. Red. Stanislaw Dubisz, Izabela Stupor. Pultusk, 2008. Komisja literackich j$zykow przy Mi$dzynarodowym komitecie slawistow.

Нещименко 2008а - Нещименко Г. П. Феномен культурно-языковой идентичности и его роль в истории этноса. И Tozsamosc a j?zyk w perspektywie slawistycznej. Redakcja naukowa Stanislaw Gajda. Opole, 2008. P. 59-96.

Никольский 1976 - Никольский Л. Б. Синхронная социолингвистика (Теория и проблемы). М., 1976.

Тишков 2003 - Тишков В. А. Реквием по этносу: Исследования по социальнокультурной антропологии. М., 2003.

Трубецкой 1923 - Трубецкой Н. С. Вавилонская башня и смешение языков // История. Культура. Язык. М.: Прогресс, 1995.

Толстой 1988 - Толстой Н.И. Древняя славянская письменность и становление этнического самосознания у славян // История и структура славянских литературных языков. М., 1988.

Туманян 2006 - Туманян Э. Г. Роль религии в процессах культурно-языковой интеграции и дифференциации // Глобализация - этнизация: этнокультурные и этноязыковые процессы. Т. 2. М., 2006.

Широкова, Нещименко 1977 - Широкова А. Г., Нещименко Г. П. Основные этапы формирования литературного чешского языка в эпоху национального Возрождения И Формирование национальных языков в эпоху Возрождения. М., 1977.

Широкова, Нещименко 1977а - Широкова А. Г., Нещименко Г. П. Возрождение чешского литературного языка как необходимый компонент формирования чешской нации // Славянские культуры в эпоху формирования и развития славянских наций XVIII-XIX вв. М., 1977.

Широкова, Нещименко 1978 - Широкова А. Г., Нещименко Г. П. Становление литературного языка чешской нации // Национальное Возрождение и формирование славянских литературных языков. М., 1978.

Cesko-nemecky slovnik I.-V. 1835-1839

Ferguson 1962-Ferguson Ch. A. Diglossia//Word. 1962. Vol. 15. № 2.

Furdal 2002 - Furdal A. J?zyki slowianskie w warunkach wielokulturowosci // Z polskich studiow slawistycznych. Seria 10. J$zykoznawstwo. Prace па XIII Mi^dzynarodowy kongres slawistow w Lublanie. Warszawa, 2003.

Jungmann 1846 - Jungmann J. Slovesnost. Praha, 1846.

Jungmann 1948 - Jungmann J. О ruzneni ceskeho pisemniho jazyka // Boj о ob-rozeni naroda. Praha, 1948.

Nescimenkova 1986 - Nescimenkova G.P. К problemu diferenciace narodniho jazyka // Jazykovedne aktuality. Informativni zpravodaj ceskoslovenskych jazykovedcu. Rocnik XXIII. 1986. № 1 a 2.

Pfromm 1989 - Pfromm R. Einleitung // Nationalsprachen und die Europaische Gemeinschaft. Probleme am Beispiel der deutschen, franzosischen und eng-lischen Sprache. Munchen, 1989.

Stich 1998 - Stich A. Koreny ceske kulturni totoznosti: Jak to bylo s ceskym ja-zykem a literaturou v pobelohorskem obdobi // Britske listy, 1998 (интернетовское издание).

Stfitecky 1990 - Stritecky J. Ceske identity // Pritomnost. 1990. № 3.

Погорелая Е. А.

(Приднестровье, Тирасполь)

  • [1] Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта РГНФ («Актуальные этноязыковые и этнокультурные проблемы современности»), проект № 08-04-00050а. 2 Из числа новейших публикаций, посвященных вопросам современной языковой политики в славянских странах, назовем капитальный труд известного польского социолингвиста В. Любаша (W. Lubas. Polityka j^zykowa, 2009), вышедший в рамках международного проекта Komparacja wspolczesnych j^zykow slowianskich. Большой интерес к проблематике языковой политики был проявлен и на международной конференции «Язык и общество в современной России и других странах», проходившей в июне 2010 г. в РАН (организаторы конференции: Отделение историко-филологических наук РАН, Институт языкознания РАН, Научно-исследовательский центр по национально-языковым отношениям РАН).
  • [2] Большую роль в консолидации усилий славистов на решении актуальных вопросов современной науки играет известный польский ученый Станислав Гайда. Без его самоотверженности славистический мир был бы лишен многих ценнейших публикаций и инициатив. Реализации всех этих творческих замыслов немало способствовала и К. Гайдова. 2 Пользуюсь случаем, хотя бы с запозданием, сердечно поблагодарить моего коллегу и друга проф. Д. Шлосара за оказанную мне помощь и поддержку.
  • [3] Терминологическими аналогами термина «ареал» могут служить «сфера», «зона» и пр. Мотивировка выбора конкретного эквивалента приводится в наших монографиях. 2 Под внешней цензурой имеется в виду деятельность языковых редакторов, стилистов и т. д., ориентирующихся на действующую кодификацию. 3 Диапазон и удельный вес высших коммуникативных функций исторически изменчивы. Со временем их объем количественно расширяется и качественно изменяется за счет появления различных видов общеэтнического общения и, в частности, науки, образования, общественного управления, общественно-политической сферы, авторского художественного творчества, средств массовой информации (включая возникновение глобальных информационных сетей) и пр. 4 Вслед за Ч. Фергюсоном мы интерпретируем диглоссию как владение разными подсистемами одного и того же национального (этнического) языка [Ferguson 1962].
  • [4] Примечательна, например, эволюция графической системы языка азербайджанского этноса, у которого до 1923 г. использовалось весьма сложное арабское письмо; после 1923 г. был введен созданный советскими учеными латинизированный алфавит, более приспособленный к фонетической специфике азербайджанского языка и облегчавший получение образования населением; с 1939 г. - с целью создания единого культурно-политического государственного пространства в рамках СССР вместо латиницы стала использоваться кириллица (так же, как и латиница, она была адаптирована с учетом специфики автохтонного языка). В настоящее время принято решение о возвращении к латинизированному алфавиту. Подобные трансформации создают значительные проблемы для населения, получившего образование на кириллице, затрудняя ему доступ к культурным ценностям, создававшимся в течение последних шестидесяти лет на основе кириллического письма. Можно вспомнить и о судьбе карельского литературного языка, у которого на протяжении короткого времени неоднократно менялась исходная основа. 2 Вспоминается, как в начале 90-х гг. на конференции, проходившей в Карачаевске, докладчик из Чечни, настаивая на скорейшем переводе высшей школы республики на чеченский язык, сообщил, что во время своего летнего отпуска он планирует в июне создать отсутствующую терминологию по ботанике, а в июле - по зоологии.
  • [5] экономии места.
  • [6] По мнению Й. Юнгмана, главным носителем этого духа был простой народ, крестьянин. Именно он был способен сохранить и продолжить народную традицию, в отличие от высших сословий, перенявших чужой язык и культуру. 2 Это не исключало критической оценки языка отдельных авторов, иначе «читатель все ошибки и прегрешения новых писателей за благоуханные цветы и драгоценные камни примет» [Jungmann 1846: 26]. 3 Ср.: «скорбя по поводу бедности и негибкости, по поводу грубости своего родного языка, они переделывают его по чужой колодке. К этому ведет их незнание его правил. В результате этого в употреблении, изменении, словообразовании и склонении слов они ошибочно и вопреки правилам поступают, а поэтому всемерно способствуют оскорблению языка и читателей» [Jungmann 1948: 167].
  • [7] Ср. эксцерпции из Живого журнала (раздел для любителей собак и их владельцев, которых объединяет трогательная любовь к этим животным, желание помочь друг другу советом, поделиться личным опытом, имеющейся информацией и пр.): соба ‘собака’ (усечение со смещением ударения: «взяла собу на руки»); собак (изменение рода, речь идет о кобеле, смещение ударения: «бежал с едбаком на штанине»); широкое включение слен-гизмов: «тащусь от твоей Шпикачки (имя собаки)» ‘в восторге’, имя собаки заимствовано из чешского, но с орфографической ошибкой; «забила
  • [8] Говоря о мерах, направленных на укрепление этнической самоидентификации, этнизации, нельзя не упомянуть о культурно-политическом, а также финансовом стимулировании соответствующими метрополиями языковых диаспор (грантовая поддержка, предоставление стипендий, стажировок, репатриация переселенцев и пр.). Сложной остается ситуация с языками «островного» проживания, как, например, лужицкие языки, где доминирующий этнос так или иначе способствует интеграции островного социума.
  • [9] Насколько мне известно, с этой целью был даже создан в Праге Институт нормализации терминологии. О результатах его деятельности у меня информации не имеется.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >