Ондрейович С., Крупа В. К проблеме взаимосвязи языка и идентичности (с учетом данных словацкого языка)

I. ИДЕНТИЧНОСТЬ И этничность

Одной из разновидностей коллективной идентичности является этническая идентичность, в лингвистических работах наибольшее внимание уделяется именно ей. Мы разделяем точку зрения, согласно которой идентичность определяется через осознание и ощущение принадлежности индивидуума к этническому сообществу как к «сложно организованной системе культурных (материальных и духовных), расовых, языковых, в некоторых случаях также территориальных факторов, исторических судеб и представлений об общности происхождения. Эти факторы взаимодействуют между собой и формируют этническое сознание человека, его этническую самоидентификацию» [Velky sociologicky slovnik 1996]. Другим аспектом этнической идентичности является тот факт, что она передается от поколения к поколению на основе традиции, обеспечивая стабильность этнически значимых явлений. В результате действия процессов естественного развития, разнообразных миграций и межэтнических отношений эта идентичность подвергается различным изменениям, выражением чего являются этнические процессы адаптации, аккультурации, ассимиляции и интеграции [Homisinova 2006].

В настоящее время в социальных науках мы встречаемся с новыми теориями, которые по-своему трактуют в том числе проблематику этнической идентичности в ее отношении к языку. В области языкознания подобные теории представлены некоторыми новейшими направлениями социолингвистики: этнометодологически ориентированный конверзационный анализ, теория языковой коррекции, так называемый языковой менеджмент, антропологическая типология языков и т. д. [Hobsbawm 2003; Neustupny, Nekvapil 2003: 181-336].

Новый способ интерпретации обусловливается самой сущностью постмодернистского мышления, которое выделяет в качестве основных признаков не гомогенность и единство, а разнородность и плюрализм, что в большей степени соответствует реальности и «научной картине мира». Еще недавно ученые анализировали языки (особенно языки малых народов) исходя из положения, согласно которому язык существует в рамках дискретного, закрытого и когерентного коммуникативного сообщества, объединяемого гомогенной языковой компетенцией, в равной мере свойственной всем членам данного сообщества. Такая трактовка была характерна для традиционного структурного или так называемого системного языкознания; приведенную точку зрения разделяла также генеративная лингвистика в версии Хомского с его идеальным говорящим и идеальным слушающим. Прототипической манифестацией языка генеративисты считали речь взрослого мужчины, который от рождения владеет соответствующим языком («native speaker»). При этом «прототипическая» речь проявляется в наиболее гомогенных в языковом отношении ситуациях. Различие между структурализмом и постмодернизмом заключается также в принципах отбора языковых и ситуативных идиомов в качестве объектов для анализа. Современная лингвистика рассматривает, описывает и интерпретирует в том числе - или даже в первую очередь - «отдельные ситуации языковых контактов или интеракций в их специфике с переплетением социокультурных стереотипов и с нарушением нормы» [Cmejrkova, Danes 1993: 19-29].

Данное смещение акцентов в современных лингвистических исследованиях по всему миру и в Словакии соотносится с аналогичным развитием других общественных наук. Вышеупомянутые изменения были вызваны не только чисто лингвистическими факторами. Их возникновение было обусловлено в первую очередь причинами экстра-лингвистического порядка, а именно интенсификацией контактов с европейской и мировой общественностью. Как следствие, появилась необходимость лучше изучить языки и языковую ситуацию в Европе и в мире, а также повысить уровень знания иностранных языков жителями отдельных стран, поскольку владение иностранными языками позволяет более глубоко и продуктивно контактировать и кооперироваться с «внешним» миром.

Согласно утверждениям постмодернистов, человеческое познание не просто отражает внешнюю действительность, подобно чистому зеркалу. Напротив, познание осмысляет, интерпретирует и соответственно (ре)конструирует окружающий мир. Таким образом, человеческий опыт является в известном смысле слова (реконструкцией мира. При отображении (конструировании) явлений социального, и в том числе языкового, порядка возможны два основных метода [Bacova 1997: 303-313; Hlavac 2004; Homisinova 2006]: а) эссенци-алистский, или примордиалистский, подход и Ь) инструменталист ский, или ситуационный, подход. В традиционных теориях идентичность считалась/считается очевидным и дискретным феноменом, непосредственно отображающим опыт отдельного индивидуума. Согласно эссенциалистской трактовке, идентичностью индивидуум наделен a priori. Проблемы ее формирования сводятся к проблеме ее нахождения, или ее раскрытия в себе. Как правило, индивидуум либо группа таковых четко представляет себе, кем или чем он является и к какому сообществу относится, поскольку данной информацией он обладает изначально. В отличие от эссенциалистов, конструктивистские (инструменталистские, т. е. социальные) интерпретации исходят из положения, согласно которому индивидуум заново формирует и конструирует свою идентичность практически в каждой конкретной ситуации и в каждый отдельный момент своей жизни. При этом идентичность конструируется языком, поскольку тот факт, что реальность дана нам через язык, не подлежит сомнению.

В Центральной Европе в настоящий момент происходит своего рода соревнование между эссенциалистским подходом, с одной стороны, и социальным подходом - с другой. В. Бачова убедительно демонстрирует, что язык скорее является дифференциальным знаком этнических сообществ, т. е. этнонародов, которые следует отличать от политических народов - государств. Правомерным также представляется ее утверждение, что носители языка при употреблении слов типа «народ», которые являются абстрактными системами, оперируют этими словами точно конкретными вещами, и таким образом происходит их реинфикация. В. Бачова исходит из тезиса, согласно которому при высказывании суждений об этих якобы вещах соответствующие абстрактные понятия приобретают реальность вещественного бытия. С ее точки зрения, высказывание типа «Нужно развивать и приумножать национальное достояние, а также хранить и культивировать родной язык» будет иметь смысл лишь в том случае, если эти «вещи» можно было бы «присваивать», хранить и «не отдавать чужим».

Функции языка

При изучении коллективной идентичности язык и коммуникацию можно исследовать более глубоко, если учитывать функции языковой коммуникации в разных типах ситуаций. Существуют различные аспекты трактовки языковых функций. Мы полагаем, что для наших целей следует исходить из набора языковых функций, приведенного Д. Кристалом в его выдающейся Кембриджской эн циклопедии языка [Crystal, David 1987 (1998)]. В его концепции язык обладает следующими культурными, общественными либо индивидуальными функциями:

a) «обмен» фактами и мнениями посредством языка (коммуникативная функция);

b) выражение эмоций посредством языка;

c) социальная интеракция посредством языка;

d) сила (мощь) языка (языкового воздействия);

e) контроль над реальностью посредством языка;

f) констатация и хранение фактов;

g) язык как орудие мышления (когнитивная функция);

h) выражение идентичности посредством языка.

Идентификационную функцию Д. Кристал приводит последней, хотя она играет очень важную роль. Сама идентичность также может быть реализована разными способами:

a) физическая идентичность (выражается в связи языка с возрастом говорящего, его полом, анатомическим типом и состоянием здоровья);

b) психологическая идентичность (связь между языком и личностью говорящего, а также связь языка с иными факторами психической природы);

c) географическая идентичность (заключается в региональной специфике участников коммуникации, которая может проявиться в их акценте и тембре);

d) этническая и национальная идентичность (проявляется в отношении языка к другим национальным сообществам, а также к национализму);

e) социальная идентичность (связана с социальной структурой общества, социальным статусом и ролями коммуникантов, а также с социальной солидарностью/дистантностью).

Коммуникативная функция («обмен мнениями»), несомненно, является основной функцией языка, также ее называют референциальной (по отнесенности языкового знака к объекту действительности) или пропозициональной. В любом случае это не единственная функция языка. Язык представляет собой средство выражения эмоций и в то же время является средством снятия напряжения в человеческих отношениях.

Языковая коммуникация часто выполняет функцию социальной интеракции и служит не только для обмена мнениями, но также способствует поддержанию взаимопонимания между людьми. Еще

Б. Малиновский обратил внимание на тот факт, что язык способствует созданию ощущения товарищества и солидарности чаще, чем нам кажется [Malinowski 1923: 296-336]. С его точки зрения, эта функция языка является главенствующей, в то время как выражение своих мыслей и обмен мнениями представляет собой функцию производную и вторичную. Например, пересказ уже известных событий становится оправданным с учетом солидаризирующей функции языка. В противном случае теряет силу распространенный «предрассудок» о том, что все, что сказано, имеет свою информационную ценность.

Нам всем хорошо знакомы социальные ситуации, в которых языковое поведение объединяет и сближает людей, формируя у них чувство сплоченности и сопричастности (ср., например, хоралы во время футбольных матчей). Очень многое о коммуникантах можно узнать исходя из специфики их речи, например можно определить их региональное происхождение (акцент, диалект), их социальное положение, уровень образования, возраст, гендерную принадлежность, особенности характера. Язык выражает то, что мы собой представляем, и вместе с тем служит средством фиксации и хранения фактов, которые могут быть использованы в дальнейшем.

Как правило, мы оцениваем речь на основании тех или иных ее особенностей (тембр, акцент, диалект, стиль) и затем делаем выводы о личности говорящего (о его уровне культуры, образования). Так мы сами проводим (как правило, неосознанно) связь между языком и личностью, что, впрочем, является культурно обусловленным феноменом. Например, в Латинской Америке оживленный стиль ведения разговора обычно считается признаком высокого уровня культуры и интеллекта, а в Юго-Восточной Азии это, напротив, признак «сумасшедшего поведения» («ведет себя как сумасшедший») и социальной неприспособленности. В акценте, диалекте либо в иных своих языковых особенностях говорящий невольно проявляет свою географическую идентичность. Пока региональная мобильность остается низкой, диалектное дробление, как правило, является максимальным, примером чего почти до середины XIX в. служила Словакия с ее чрезвычайно разнообразной палитрой диалектов. Когда мобильность населения возрастает, отношения между речью коммуниканта и его географической идентичностью становятся менее однозначными, и в результате влияния других форм языка происходит стирание диалектных черт, их нивелизация, приближение к литературному стандарту на основании степени престижности отдельных языковых идиомов.

Несмотря на то что мышление не всегда облечено в языковую форму (существуют также неязыковые формы мышления, причем не только у животных), язык играет важную роль в когнитивных процессах. В любом случае мышление никогда не является стопроцентно детерминированным при помощи того или иного языка. Иначе межкультурная коммуникация была бы возможна только между теми, кто говорит на одном и том же языке.

Язык служит маркером отнесенности коммуниканта к соответствующим этническим сообществам. Не следует, однако, забывать, что понятия народ, этнос и т. п. в каждую историческую эпоху наполняются новым содержанием и каждый раз выполняют новые общественные функции. Движение языкового национализма, т. е. образование государств на основании реальных либо фиктивных языковых характеристик [Hobsbawm 1992] (ср. термин Гобсбаума «филологический национализм»), играло важную политическую роль в XIX в., влиятельность данного феномена остается актуальной до сих пор (доказательством служат процессы в странах бывшей Югославии, а также бывшего Советского Союза). В целом приходится констатировать, что идеал «одно государство = один язык» на практике не оправдал себя, несмотря на то что во многих государствах от самой древности до наших дней пытаются воплотить его в жизнь. В настоящее время на европейском континенте ситуация следующая: в 46 государствах говорят на 111 языках (титульных и локальных). Сюда входят 26 романских языков, 18 германских, 16 славянских, 2 эллинских, 4 кельтских, 2 балтийских, 2 индоиранских и 14 финно-угорских. Также к числу европейских языков относятся 10 тюркских и 9 кавказских языков, албанский, мальтийский и армянский язык, самодийские и калмыцкие языки, сирийский, баскский и тройский язык (www.examen-europaeum.com/EEE/ EEE2003/05SprachenEuropas.htm).

Значение языка для этнической идентичности

Язык и этническая идентичность не находятся во взаимно-однозначном соответствии. Язык как этносигнификативный знак входит (чаше всего в качестве доминирующего признака) в спектр знаков, которые формируют этническую идентичность. Философы, историки, политики и лингвисты не раз пытались «именовать» народом население определенной территории. Эта тенденция усилилась в эпоху формирования современных европейских государств. При этом ключевыми признаками этноса считались: язык, самоназвание, территория, происхождение, вероисповедание, обычаи, традиции, сознание общности исторического происхождения (общая «судьба»), одежда, общие черты менталитета и т. д.

Из этих атрибутов этноса операционализации, как правило, подлежали и подлежат лишь некоторые, важное значение приписывается далеко не всем. Несомненно, акцент только на одном либо на нескольких признаках в определенной степени искажает представление реальной ситуации. К тому же лингвисты давно обратили внимание на тот факт, что самое позднее со времен возникновения Европы как культурно-политического феномена язык в этносигнификативной функции сам по себе оказывается явно недостаточным для самоопределения этноса. Дело в том, что такие языки, как, например, английский, французский, итальянский, испанский, португальский и арабский, и многие другие языки Европы и мира характеризуются именно полилингвальностью, вернее, даже «полиэтничностью». Это означает, что данные языки используются во многих странах в форме вариантов, в той или иной степени различающихся между собой, эти варианты обособлены друг от друга.

Процессы формирования «национальных» государств могут длиться столетиями. Для того чтобы данный процесс завершился успешно, члены соответствующего языкового сообщества/сообществ должны быть подготовлены ментально и семиотически. В этой связи итальянский антрополог Ч. Тулио-Алтан упоминает мифопоэтическое как символический процесс формирования этнической идентичности [Tulio-Altan 1995]. Как убедительно показывает другой автор, М. Метцелин, при подробном рассмотрении истории человечества в XIX в. можно установить, что возникновение современных европейских государств сопровождалось различными манипуляциями с массовым сознанием, и в первую очередь разнообразными мистификациями [Metzelin]. В их числе:

a) подчеркивается, что формируется самостоятельное и независимое государство (поэтому активно создаются программные тексты об освободительном движении и о свободе как главной цели);

b) подчеркивается, что образуется политическая структура, общая для всех и обладающая древним славным прошлым (поэтому такое важное значение придается историографическим темам, которые ложатся в основу самых разнообразных текстов и романов явно пропагандистской направленности);

c) подчеркивается, что новое государство возникает на базе общности народной культуры (поэтому такое значение придается собиранию устного народного творчества);

d) подчеркивается, что возникает на просто государство, но родина, отчизна, общая для всех, которая заслуживает того, чтобы мы ее любили и преданно оберегали (поэтому такое значение имеют оды, национальные гимны и стихи соответствующего содержания, а также поэмы, воспевающие подвиги защитников отечества и красоту родной земли, соответствующие институты представлены многословными наименованиями, гербами, воздвигаются статуи и проводятся выставки (ср. у Л. Липтака параллели со словацкой историко-культурной ситуацией) [Liptak 2005: 51-60];

e) подчеркивается, что жители данной страны говорят на языке, общем для всех граждан государства. У этого языка есть своя ясная система с четкими правилами, его история уходит корнями в глубокое прошлое (чем глубже, тем лучше). Нередко официальные идеологи заявляют, что этот язык восходит к самому началу истории человечества. Согласно так называемой солнечной теории (появившейся после возникновения Турецкой республики) турецкий язык представляет собой самый древний язык, от которого произошли все остальные. В Венгрии возник миф о том, что венгерский язык является прямым потомком шумерского как самого древнего письменного языка во всем мире. Словацкий, согласно некоторым теориям, сохранился как самый древний славянский язык. Естественно, доказательства данных теорий отсутствуют, речь идет всего лишь об идеологической мистификации [Krupa, Ondrejovic 2005: 62-70].

Идентичность и стандартизация языков

Еще со времен средневековья параллельно с возникновением национальных государств происходит стандартизация языков, которые для подданных этого государства становятся главным коммуникативным средством, а также этнорепрезентативным знаком. Таким образом, посредством стандартизации, кодификации и институционализации язык становится репрезентантом культуры и национального государства, функционируя как идентификационный маркер его граждан. Язык бесспорно является важным когнитивным и коммуникативным орудием человека. Одновременно он выполняет функцию самоидентификации и самокатегоризации по отношению к окружающим. Определенная селективная категоризация и классификация людей и культур становится важным средством ориентации человека в мире, это предоставляет индивидуумам возможность контактировать со многими культурами и связать воедино несколько идентичностей. Напротив, сильная селективная категоризация приводит к монокра-тической идентичности, которая исключает все остальные.

Язык часто - и вопреки вышесказанному, весьма справедливо -считается одним из главных маркеров этноса в теории, согласно которой основными конституирующими факторами этничности (национальной идентичности) считаются язык, культура, этническое сознание и этническое наименование (этноним). Следует, однако, снова напомнить читателю, что в мире существуют языки, на которых говорят сразу несколько этносов. Самыми известными из этих языков являются английский, арабский, испанский, французский, немецкий, португальские и др. С другой стороны, существуют также полилин-гвальные, чаще всего билингвальные, этносы (например, в Канаде, Парагвае, Индонезии, Вьетнаме и др.). Билингвизм, и шире, полилингвизм может быть характерным признаком определенного этноса (бельгийцы, швейцарцы). По данным статистик, большинство обитателей земного шара как минимум билингвальны. Более того, некоторые этносы либо отдельные индивидуумы практически не говорят на «собственном» языке (самые известные из них ирландцы).

Несмотря на все изложенное, язык остается важным этноспе-цифичным маркером, хотя на практике ситуация в этом плане достаточно сложная и многоаспектная. Так, многие языки, о чем уже было упомянуто выше, являются полиэтничными. В первую очередь тут следует упомянуть английский язык (в его оксфордском, американском, канадском, карибском, австралийском, индийском и т. п. вариантах, либо новый вариант английского языка - глобальный английский или евроанглийский). Также в данном аспекте можно рассматривать и менее глобальные языки, в том числе словацкий, который в определенном смысле является полилингвальным. Если мы сравним наш родной язык в Словакии и словацкий язык, представленный южнее (особенно на территории современных Австрии, Венгрии, Сербии и Хорватии), мы увидим, что словацкий язык точно так же, как английский, существует в форме различных вариантов. При этом речь не идет об интерференции, т. е. о различиях, которые возникли в результате контакта с доминирующим языком в иноязычном окружении. Представлены именно различия между вариантами, один из которых мы можем назвать архаично-диалектным (петрифицированным) вариантом словацкого языка, сохраняющимся главным образом в заграничных анклавах, а второй - стандартным вариантом, представленным в метрополии, в котором продолжает

«действовать» стандартная динамика, когда развитие языка соотносится с развитием соответствующего общества. Очень явственно различия между различными «версиями» словацкого языка проявились в 90-е гг. XX в., когда словацкие репортеры из Воеводины вели по словацкому телевидению репортажи о военных конфликтах на Балканах. Как продемонстрировали социолингвистические зонды [Ondrejovic 2007], их речь произвела неоднозначное впечатление на словацких зрителей. Жителям Словацкой Республики югославский вариант словацкого казался странным и даже мешал восприятию транслируемой информации. Когда граждане Словакии бывают на Балканах, речь балканских словаков напоминает им «золотой век словацкого языка». Тем не менее балканский подтип словацкого языка не может быть автоматически перенесен в языковую среду самой Словакии, поскольку там он не сможет функционировать в качестве «рабочего» языка.

II. ЯЗЫКОВЫЕ УСЛОВИЯ ФОРМИРОВАНИЯ СЛОВАЦКОГО ЭТНОСА И СЛОВАЦКОГО НАРОДА

Важные в цивилизационном плане события произошли на нашей территории во времена Великоморавской империи в 863 г., когда византийский император Михаил III по просьбе князя Растислава прислал в Великую Моравию греческих учителей Константина и Мефодия, которые составили первую славянскую азбуку, глаголицу, и впервые ввели литературный язык на данной территории. Им стал старославянский язык, на который солунекие братья перевели первые богослужебные тексты. Старославянский язык представляет собой македонский диалект из окрестностей Солуни (южнославянский язык), и его по праву можно считать первым литературным языком наших предков. Это был первый, но не последний прецедент, когда на нашей территории в качестве литературного языка функционировал иной язык, неродной для обитателей данной территории. Общеизвестно, что старославянский язык вскоре расширил свои функции и стал богослужебным языком, благодаря чему славяне были включены в цивилизацию той эпохи. Также отметим, что благодаря ученикам Мефодия, после того, как их изгнали с территории нынешней Словакии, старославянская литургия и письмо надолго закрепились в культурно-языковой среде восточных и южных славян.

После поражения на реке Лех древние венгры перешли к оседлому образу жизни, приняли христианство и образовали новое государство - Венгерское королевство. В его состав вошла та часть запад неславянского этноса, из которой потом сформировалась словацкая народность и позднее словацкая нация. По мнению Э. Паулини, это стало важной предпосылкой, чтобы западнославянский (позднее словацкий), в культурно-языковом отношении достаточно гомогенный, этнос отделился от остальных западных славян и сформировался как целостный феномен [Pauliny 1983]. На данном основании словаки позднее смогли ощутить себя единым народом. Таким образом, на возникновение словацкого этноса и нации определенное влияние оказало образование Венгерского королевства. В то же время, если учитывать специфику государственного устройства Венгерского королевства, оно одновременно оказывало тормозящее влияние на развитие словацкого этноса. Гегемония в Венгерском королевстве принадлежала венгерскому дворянству (при всем разнообразии его происхождения), поэтому сам процесс кристаллизации словацкой нации был медленным и постепенным. Ввиду своей этнической пестроты, правящая элита имела в Венгрии гораздо меньшее влияние на развитие национальностей, проживающих в королевстве, нежели это было в иных государствах. В языковом плане указанная тенденция проявлялась, к примеру, в том, что латынь в роли официального, культурного и литературного языка продержалась в Венгрии гораздо дольше и «крепче», чем в странах Западной Европы.

На возникновение и развитие этноса и литературного языка в Словакии большее влияние оказывали не столь элитные слои общества, подтверждением чего служит, к примеру, так называемый Privilegium pro Slavis 1381 г., с помощью которого словацкие горожане из Жилины добились предоставления им мест в городском собрании. Позднее влияние данных социальных слоев еще больше усилилось. Другим фактором, важным для развития литературного языка в Словакии и для развития словацкого этноса, стала экспансия чешского языка. В исследованиях по истории словацкого литературного языка убедительно показывается, что чешский язык в качестве литературного появился на территории Словакии еще до XV в., но общесловацкое распространение на нашей территории он получает в XV в., когда стал функционировать как литературный язык главным образом в среде городского сословия и мелкопоместных дворян [Pauliny 1956; Pauliny 1983; Durovic 2001; 2005; Svagrovsky 2006]. Его функции значительно расширились начиная с XVI в. Таким образом, на территории современной Словакии в это время функционировало несколько языков: а) эволюционирующий словацкий язык как средство повседневного общения жителей территории, Ь) латинский язык как официальный, культурный и письменный язык Венгерского королевства и высших слоев его населения, с) чешский язык и d) в некоторых функциях также венгерский и немецкий языки.

Начиная с XIV в., на территории современной Словакии формировались новые группы низших свободных этнически словацких слоев: представители мелкопоместной шляхты и городского сословия, которые сознательно отказывались от употребления латинского языка, предпочитая ему родной язык. Это не нарушало доминантное положение латинского языка, в качестве языка, культурно и иерархически занимающего наивысшую позицию, латинский язык сохранился у нас до конца XVIII в., в некоторых местах даже до середины XIX в. Впрочем, сфера его функционирования сужалась в средних (городских и мелкопоместных) слоях общества, что для нас важно, поскольку из привилегированных сословий именно среднее было наиболее многочисленным. Соответственно, с XIV-XV вв. латинский язык был отчасти вытеснен репрезентантом родного языка, которым, однако, являлся не какой-либо идиом родного языка (например, некоторый диалект, выбранный в качестве опорного), но другой западнославянский язык, а именно чешский. Чешский язык функционировал в качестве репрезентанта культурного варианта родного языка, особенно в городах, где словаки употребляли его наряду с латинским, в то время как немецкие горожане параллельно с латинским использовали немецкий язык.

В этой связи правомерен вопрос: когда словаки приняли чешский язык в качестве культурного репрезентанта своего языка, они считали себя чехами? Ответ состоит в том, что чешский язык у нас квалифицировался только как литературный язык формирующегося словацкого этноса. Конечно, источники иногда приводят этнонимы словаков как Bohemi et Slavi, Slavi seu Bohemi либо исключительно Bohemi, а иногда Slavi, однако данные этнонимы служили скорее для того, чтобы отличать словаков от венгров. Чтобы отличать словаков от чехов, употреблялись этнонимы Ungari и Panonii. Даже в этой неопределенности отражается живой процесс формирования словацкой нации, который был обусловлен отсутствием прямого контакта жителей современной Словакии с высшими слоями общества Венгерского королевства.

Но здесь, в свою очередь, правомерен следующий вопрос: почему словацкий этнос выбрал в качестве общенационального средства коммуникации чешский язык, а не какой-либо словацкий диалект? Иными словами, почему словацкий литературный язык не сложился еще в XV в.? Очевидно, в данном случае решающим стало государственное и культурное влияние Чехии, а также близость развитого чешского литературного языка к словацким диалектам того времени (особенно к западным). Словацкий этнос формировался в обстоятельствах, при которых не мог сложиться единый экономический и культурный центр, необходимый в качестве базы для образования собственного литературного языка. Естественно, отношения между чешским и словацким языком воспринимались не в качестве отношений между литературным языком и диалектами, это были взаимоотношения между двумя различными языками. Для этих билин-гвальных отношений была характерна оппозиция «письменный язык» (чешский) / «разговорный язык» (словацкий). Начиная с XVI в. в языковой сфере дополнительно происходит разделение по конфессиональному признаку. Словацкие евангелисты в текстах высокого стиля фактически сохраняют чешскую литературную норму, точнее, норму Кралицкой Библии, в то время как тексты проповедей, относящиеся к более сниженному стилю, постепенно словакизируются. Католики использовали чешский язык исключительно в проповедях, поэтому они спонтанно словакизировали его начиная с XVII в. В тот же самый период начинает складываться «нечешский» вариант языка. По всей вероятности, он формировался на основе чешского литературного языка, при этом активно использовались элементы западнословацкого наречия. Начинает образовываться так называемое культурное западнословацкое койне, которое словацкие католики в XVII-XVIII вв. стали использовать в литературных произведениях. На этом культурном западнословацком койне в конце XVIII в. основывал свою кодификацию Антон Бернолак.

В XVIII в. культурное западнословацкое койне начинает функционировать в том числе как средство устного культурного узуса, причем в данной функции начинает также употребляться культурное среднесловацкое койне. В конце XVIII - начале XIX в. оно начинает вытеснять западнословацкое койне. Культурное среднесловацкое койне, представленное в тогдашнем анонимном поэтическом творчестве городских и мелкопоместных слоев, действительно содержит элементы литературного чешского языка, однако от чешского языка оно отличается гораздо сильнее, чем культурное западнословацкое койне. Как известно, Людовит Штур кодифицировал литературный язык на основе среднесловацкого койне, при этом он исходил из реального положения вещей. Это было связано с тем, что среднесловацкий диалект с давних времен оказывал влияние на остальные словацкие диа лекты и в XIX в. стал своеобразным «языковым стержнем словаков» [Pauliny 1958: 44].

Л. Штур в произведении Nauka reci slovenskej (1846) кодифицировал литературный словацкий язык на основе среднесловацкого интердиалекта, опираясь главным образом на речь городских жителей в районе Липтова. Обоснование своей кодификации он представил в сочинении Ndrecja slovenskuo alebo potreba pisanja v tomto nareci (1846). Автор исходил из тезиса, что словаки являются самостоятельным славянским народом и в качестве такового должны развивать свое «наречие», тем самым способствуя процветанию всего славянства. Несомненно, Л. Штур отлично понял общественную и языковую ситуацию своего времени. Он отказался от литературного чешского языка, поскольку тот не подходил для саморазвития именно словацкого народа, и стал исходить из живого языка, что повлияло на дальнейший исход ситуации. Литературный язык, созданный по этому принципу, имел высокий потенциал обогащения своей базы. Стандартный вариант словацкого языка в значительной степени является «естественным» для словаков и может быть значительно расширен в разговорной речи и при коммуникации в семье.

У Л. Штура были противники, самым влиятельным из которых был Ян Коллар. Своим авторитетом он добился того, что после 1849 г. официальное предпочтение отдавалось чешскому языку как номинальному литературному языку словаков и как языку, на котором велось обучение. В 1850 г. Андрей Радлинский в книге Prawopis slowen-sky s krdtkou mluwnici кодифицировал так называемый старословацкий язык, который в действительности представлял собой умеренно словакизированный чешский язык. В те годы в Словакии сложилась ситуация тотального хаоса, поскольку наряду с венгерским, латинским и немецким языками на нашей территории параллельно в той или иной степени функционировала библичтина (чешский язык Кра-лицкой Библии) - у словацких евангелистов, - а также старословацкий язык, словацкий язык версии Бернолака и словацкий язык версии Штура. Ситуация стабилизировалась в 1851 г., когда представители различных религиозных конфессий и одновременно приверженцы различных концепций словацкого литературного языка Л. Штур, Й. М. Гурбан, М. М. Годжа, Й. Паларик, А. Радлинский, Ш. Заводник и М. Гаттала договорились, что в качестве литературного словацкого языка будет принята кодификация Л. Штура с поправками М.М. Год-жи и М. Гатталы. Этот вариант литературного языка был описан М. Гатталой в 1852 г. в книге Kratkd mluvnica slovenskd. Вышеупомя нутое согласие между представителями различных конфессий стало чрезвычайно важной вехой в истории словацкого литературного языка, поскольку прежде конфессиональная «разобщенность» оказывала значительное влияние на специфику его кодификации. В этом основная заслуга по праву принадлежит Л. Штуру, который своим главным трудом немало способствовал данному объединению[1].

В 1863 г. в Мартине была основана Матица словацкая, ставшая культурным и издательским центром, однако после австро-венгерского соглашения, которое повлекло за собой усиление мадьяризации Словакии, в 1875 г. Матица словацкая была закрыта. Той же участи подверглись словацкие гимназии. К счастью, на тот момент было уже немало авторов, писавших на словацком литературном языке, поэтому он продолжал функционировать в качестве языка публицистики и художественной литературы. Естественно, после образования в 1918 г. единого чехословацкого государства словацкий язык расширил спектр своих функций. Новые функциональные возможности открывались перед словацким литературным языком достаточно медленно. В 20-30-е гг. XX в. в отношении чешского языка действовали две тенденции: унификационная и эмансипирующая. В общественно-политической сфере главным фактором, укреплявшим тенденцию унификации, был чехословакизм - идея о едином чехословацком народе, существующем в двух ипостасях - чешской и словацкой. Соответственно, говорили о едином чехословацком языке, представленном в двух вариантах - чешском и словацком. Тогдашний языковой закон, составлявший отдельный параграф конституции 1920 г. Первой Чехословацкой республики (закон № 122/1920), гласил, что «чехословацкий язык является государственным, официальным языком республики».

После возникновения Чехословацкой республики в Словакии значительно возрос уровень образованности населения, число людей, владевших литературным словацким языком, заметно возросло. Однако литературная норма испытывала колоссальное давление со стороны чешского языка, и это дестабилизировало ее. В этот период словацкий язык еще не был достаточно стилистически дифференцирован, в результате чего он не мог выполнять ряд функций. В 1931 г. вышли сильно богемизированные Правила словацкого правописания, против которых сразу же поднялась волна протеста. Был основан журнал «Slovenska гес», его главной задачей стала поддержка и раз

витие словацкого литературного языка. Словацкий язык постепенно развивался и стабилизировал норму, усилия авторов журнала способствовали установлению четкой нормы как минимум на фонетическом и грамматическом уровнях словацкого литературного языка, а также частично на лексическом уровне. Это движение, которое называют движением языкового пуризма, было на тот период обоснованным и привело к стабилизации словацкого литературного языка. После Второй мировой войны, в новых условиях, пуризм утратил свои позиции и медленно сошел на нет.

В послевоенный период снова стали появляться попытки сближения обоих языков, подобную политику пыталась проводить коммунистическая партия. Впрочем, начиная с 60-х гг. эти тенденции постепенно затихали, все большее внимание уделялось экспрессивной и коммуникативной эффективности языка [Pauliny 1979].

Поскольку кодификация словацкого языка Штуром имела основополагающее значение для утверждения словацкого национального самосознания, в современную эпоху, когда сознание словацкой идентичности стало константой, идея метафизической необходимости использования словацкого литературного языка сменяется идеей культурной необходимости владения литературным языком [Dolnik 2005: 25-34].

III. ЯЗЫК НАЦИОНАЛЬНОГО МЕНЬШИНСТВА И ЯЗЫК НАЦИОНАЛЬНОГО БОЛЬШИНСТВА

Язык, идентичность и конфликт

Этническая идентичность, или процесс формирования этнической и национальной идентичности, имеет свои позитивные и негативные стороны. К числу позитивных аспектов относятся патриотизм, национальная гордость, ощущение общей идентичности и солидарности. Данные чувства помогают преодолевать внутренние конфликты в национальных сообществах и с особенной интенсивностью проявляются в случае угрозы извне. Негативными проявлениями этнической идентичности по праву считаются национализм и шовинизм, в котором внешний авторитет (интересы государства, национальный подъем, представления о собственной исключительности) подавляет авторитет внутренний, т. е. разум, мораль и свободу выбора.

В лингвистике успела сформироваться отдельная дисциплина под названием «лингвистическая конфликтология». В качестве примера языковых конфликтов обычно приводят ситуации в Бель гии, Скандинавии, Швейцарии или во франкоговорящей области Канады. П. Нелде в своих исследованиях по языковой конфликтологии исходит из факта, что доминантная языковая группа (например, французская в Бельгии и английская в Канаде) контролирует ключевые посты в законодательстве, политике, экономике [Nelde 1999: 13-22]. Соответственно, при приеме на работу предпочтение отдается претендентам, которые владеют доминантным языком. Остальным остается только принять ситуацию как данность и либо отказаться от возможности общественного признания, либо встать в оппозицию. В то время как небольшие по численности или психологически ослабленные языковые сообщества «склоняются», как отмечает П. Нелде, «к ассимиляции, большие по численности и внутренне более гомогенные языковые сообщества, у которых наличествует собственная история и собственная культура, отдают предпочтение политическому сопротивлению, которое в двадцатом веке приняло специфическую форму организованного языкового конфликта» [Там же: 15]. Данное утверждение иллюстрирует также языковая ситуация в Словакии. В нашей стране существует диаметральное различие между «языковой» активностью и требованиями, выдвигаемыми самым представительным по численности языковым меньшинством (венгерским), и активностью остальных групп меньшинств, которые также проживают в нашей стране.

В случае если в конфликт вмешиваются политики и члены правительства, «они подливают сверху масло в огонь конфликта», пишет П. Нелде [Там же]. В конфликте, изначально разгоравшемся «снизу», языку приписывается значение, «которого при возникновении не существовало и не могло существовать» [Там же: 16]. Эта «поверхностная структура» ориентирована на язык. Она полностью перекрывает глубинную структуру, которая обычно носит социально-экономический характер. Приведенное утверждение справедливо в большинстве случаев, однако, если речь идет о так называемых языковых народах (куда относится в том числе словацкий), источники конфликта необязательно носят социально-экономическую подоплеку.

Языковые конфликты неизменно возникают там, где осуществляются языковые контакты, в первую очередь в полиязычных сообществах, хотя встречаются также языковые конфликты в так называемых моноязычных сообществах [Mattheier 1984; Nelde 1999: 17]. К. А. Маттайер убедительно показывает, что говорящий, которому ограниченная языковая компетенция не позволяет глубоко проникнуть в языковой мир доминирующей группы и адекватно понять его, ищет вынужденные решения, которые могут привести к языковой «гиперкорректности» либо даже к «молчанию». Данный тезис подтверждают социолингвистические зонды в южной области Словакии [Ondrejovic 2007].

Вопросы билингвалыюсти и биэтничности, мультилипгвальности и мультиэтничности

Понятие этнической идентичности включает в себя так называемые объективные компоненты этнической принадлежности (знание и употребление языка, этническое происхождение, территорию проживания, этноним, этническую эндогамию, сохранность культурных традиций, общую историю, способ жизни, религию и т. д.), но также и субъективную этническую самоидентифкацию (интрапсихическую действенность, самоидентификацию на основе самопознания) (ср., например, [Zel’ova 1991: 133-134]). Встречается так называемая биэтничность, которая наблюдается в первую очередь в этнически смешанных семьях. Конструкция двойной этнической идентичности трактуется как пересечение компонентов двух идентичностей, в зависимости от приоритетности либо равноправия определенных компонентов, говорит о равновесном и неравновесном типе двойной идентичности. Если некоторые компоненты идентичности занимают доминирующую позицию (как правило, если это или один из языков, или один из культурных стереотипов), это неравновесный тип, который характерен для словаков, живущих в Венгрии[2].

Таким образом, с понятием этнической идентичности напрямую сопряжены вопросы монолингвальности и мультилингвальности. Новые волны миграции, связанные с процессом глобализации (точнее, «глокализации», т. е. глобализации и локализации), приводят к тому, что все больше людей вступают в контакт с самыми разными языками и культурами. Это явление, впрочем, не является новым, поскольку еще во времена античности многие (особенно в средиземноморском регионе) жили в условиях полиязычия.

В Европе - в отличие от некоторых других регионов - начиная с XIX в. жизнь в условиях мультилингвальности считается проблематичной. Со времен романтизма многие национальные или даже националистические движения трактуют монолингвальность как наилучшее и необходимое состояние. В патриотическом дискурсе до сих

пор полагают, что язык (национальный язык, родной язык, или даже литературный язык) является краеугольным камнем национальной культуры, выражая идентичность (душу, дух) народа. Эта идентичность часто воспринималась и до сих пор воспринимается как нечто абсолютное и священное, и вследствие этого стабильное. Реальная жизнь и практические потребности носителей соответствующих языков часто нарушают эту стабильность, поскольку в данном концепте языковая составляющая понимается как нечто, что следует оберегать и «держать в чистоте». Таким образом, если понимать народ как мо-нолингвальное языковое сообщество, мультилингвальные ситуации представляют весомую угрозу для национальной идентичности и трактуются как нечто негативное.

Проблема идентичности и различия, другими словами, проблема «мы» и «они», стала особенно взрывоопасной, когда по всему миру стали вспыхивать очаги национализма. В связи с этим важно напомнить, что даже в эпоху экспансии национализма этносы воспринимались во всем своем многообразии, и даже их «чуждость» трактовалась как источник культурного обогащения национального сообщества. В этот период - абсолютно в духе Французской революции - все «участвующие» народы считались равноправными и свободными. Ситуация изменилась в эпоху наполеоновских (и, соответственно, ан-тинаполеоновских) войн, когда возник образ врага как представителя иного национального государства.

Известные представители американской антропологии Э. Сепир и Б. Л. Уорф, развивая свою гипотезу языковой относительности, стремились определить роль, которую язык играет в той или иной культуре. С их точки зрения, не только действительность структурирует язык, но и наоборот: язык структурирует действительность. Из этого следует, что язык влияет в том числе на когнитивные процессы, на перцепцию, категоризацию и интерпретацию действительности говорящими, а также на структуру их эмоций. В соответствии с этой концепцией, язык как система отношений в определенной мере определяет мышление и эмотивную сферу своих пользователей. Радикальный вариант гипотезы языковой относительности полностью исключает возможность существования нескольких культур в рамках одного и того же языка и в определенной степени возможность адекватной коммуникации между носителями разных языков, а также возможность корректного перевода. Жизнь показала, что действительность противоречит данному утверждению, однако не все из гипотезы Сепира-Уорфа подлежит опровержению. Принцип языковой относительности повлек за собой усиление интереса к локальным языкам, находящимся в угрожающем положении. Он стал новой альтернативой западному англоцентризму. С другой стороны, он всегда может привести к неонационализму и неорасизму, которые также исключают возможность взаимопонимания между представителями различных языков и культур.

Национальные, стандартные и литературные языки

Вернемся к вопросу об этносигнификативной функции языка. На чем основывается эта его особенность? Имеется ли в виду соответствующий национальный язык во всем спектре его идиомов, родной язык соответствующего сообщества, либо литературный (кодифицированный) язык? О том, что ответ далеко не так прост, свидетельствует тот факт, что в законе о государственном языке Словацкой Республики от 1995 г. в последнем разделе приводятся параграфы о том, как следует «читать» данный закон и где под словом «язык» имеется в виду «кодифицированная форма государственного языка», т. е. литературный язык, а где словацкий национальный язык, который включает в себя кодифицированные и некодифицированные варианты. Например, теле- и радиовещание может использовать не только литературные формы, но также охватывать и другие сферы коммуникации. Даже дискуссии на общественно-политическом уровне, согласно данному закону, необязательно вести именно на литературном языке. В современных условиях в теории литературного языка и в языковой политике «конкурируют» две тенденции. Представители одного направления требуют, чтобы граждане по возможности всегда говорили на литературном языке. Сторонники данной точки зрения убеждены в том, что все остальные идиомы - в том числе диалектные - должны «врастать» в литературный язык [Kocis 1995: 321-328]. Приверженцы другого направления исходят из стратификационной модели, согласно которой существуют литературные, частично литературные и нелитературные идиомы (стандартный, субстандартный, диалектный). Они не считают, что внимания заслуживает лишь речь на литературном языке. Периодически в дискуссиях лингвисты цитируют известное изречение Йозефа Шкультети: «Без словацкого языка мы были бы как развязанный сноп», которое фактически замещается утверждением (точнее, фальсифицирует его): «Без литературного словацкого языка мы были бы как развязанный сноп».

Социолингвистика давно показала, что на начальном этапе формирования этносов имели и имеют место процессы интеграции. Со ответственно, сначала наиболее престижная форма (норма) языка выполняет интеграционную (сепаративную) функцию. Позднее в языках, точнее, в этноязыковых процессах, возникает противоположная тенденция к дифференциации. Это начинается в период возникновения социолингвистически структурированной ситуации, которая наступает в тот период языкового развития, когда соответствующий литературный язык уже сформирован и достаточно хорошо развит, поэтому его существованию никто и ничто не угрожает. Именно таково состояние современного словацкого литературного языка [Dolnik 2005], хотя в общественной жизни периодически раздаются голоса, взывающие к его «консервации» и «охране», как будто данный факт подлежит сомнению (из последнего ср. Vyzva па ochranu slovenskeho narodneho jazyka, 2006) [Vyzva 2006: 1-2].

Убежденность, что гомогенизация словацкого языка до сих пор не достигла своего пика развития, выражена в Сборнике аналитико-прогностических исследований по прогнозу развития Словакии до 2010 г. Отдельное внимание обращают на то, что, согласно некоторым теоретикам, гомогенизация (в социологическом смысле слова) до сих пор продолжается, главной причиной чего являются: а) незавершенность языковой гомогенизации; Ь) литературный словацкий язык не выполняет функцию разговорного, повседневного языка, и наконец, с) в Словакии локальная, местная идентичность подавляет идентичность национальную («мы не народ, мы земляки»).

Авторы данной формулировки исходят из убеждения, что языковые процессы развиваются от гетерогенного (якобы стихийного) состояния к абсолютной языковой гомогенности. Заметим, однако, что история языкознания, а также данные о современном состоянии языков в мире показывают нерелевантность данного тезиса. Процессы интеграции (равно как процессы сепарации) действуют только до определенного предела, до определенного состояния. Когда языковая система и языковая ситуация достаточно стабилизированы, когда языковое сознание достигает определенного уровня, когда нет угрозы извне, интеграция уступает место процессам дифференциации [Dolnik 2005; Barnet 1979: 23-30]. Современная лингвистическая мысль уже не склонна трактовать языковое сообщество как феномен, который объединяет лишь языковая компетенция. Языковое сообщество скорее интерпретируется как единство в многообразии. Если бы гомогенизация языка могла обрести свое логическое завершение, это была бы своеобразная пиррова победа соответствующего сообщества, поскольку, как показывают исследования, к примеру, В. Дресел ера, аб солютная гомогенизация ведет к смерти языка [Dressier 1999: 24-42]. Когда язык приближается к порогу «смерти», наступает гомогенный моностилизм, варианты стираются, лексическое, грамматическое и стилистическое богатство языка исчезает, и спектр функций, выполняемых данным языком, непрестанно сужается.

Здесь возникает вопрос, действительно ли наш литературный язык не выполняет функцию языка повседневного общения, как это утверждает, в частности, М. Кусый [Kusy 1991]. Мы убеждены, что словацкий литературный язык выполняет данную функцию везде, где он должен ее выполнять. Впрочем, функцию языка повседневного общения часто берет на себя так называемый стандартный или же субстандартный, иногда диалектный вариант. Данный факт признают практически все словацкие лингвисты, хотя некоторые протестуют, что коммуникация должна осуществляться исключительно на литературном языке (ср. [Kocis 1995: 321-328]).

Действительно ли в нашей стране локальная идентичность подавляет идентичность национальную? Процитируем М. Кусого: «Мы не народ, мы земляки. Лех Валенса при подписании Гданьских соглашений мог сказать Яблонскому: “Мы обязаны договориться, поскольку мы поляки”. У нас так никто не скажет, это будет выглядеть неубедительно. Либо же для словака данное изречение следует переформулировать следующим образом: “Мы обязаны договориться, поскольку мы из Липтова!”». Так утверждает эссеист Мирослав Кусый, однако действительность демонстрирует справедливость противоположного: мы словаки, и вместе с тем земляки. Локальная идентичность доминирует в нас не настолько, чтобы вытеснить иные идентичности. Проблематика локальной идентичности актуальна (точнее говоря, ее постоянно актуализируют) также в других европейских странах. Локальная идентичность несет в себе «живую этническую составляющую».

В настоящее время Европа объединяется, и с этим связано формирование новой европейской идентичности. Данный процесс протекает вопреки тому, что в Европе наряду с центробежными тенденциями наблюдаются также центростремительные (войны в Восточной Европе и на Балканах, баскские, корсиканские, ирландские конфликты). Многочисленные националистические и этноцентристские идеологии снова выдвигают монолингвальность в качестве нормы и желанной цели.

1

Подробнее о локальной идентичности и регионализме в словацких условиях см. [Horecky 1988: 197-203], [Svagrovsky, Ondrejovic 2004: 129-150].

Идентичность и так называемое переключение кодов

Во всех концах земного шара, в том числе в Европе, помимо вышеописанных вариантов языковой ситуации, повсеместно наблюдаются языковые ситуации, когда в рамках коммуникативного акта происходит постоянное «переключение кодов» (code switching), переходы и трансферы с одного языка на другой либо с одного варианта на другой. Из европейских стран здесь можно упомянуть хорошо изученную ситуацию в швейцарском городе Базель, которую исследовала, в частности, Р. Франческини [Franceschini 1999: 8-11]. Предметом ее внимания была коммуникативная практика в среде молодежных сообществ, которые в повседневной (частной) коммуникации активно чередуют языки либо языковые варианты. Она установила, что в данной среде распространено переключение с «schwyzertiitsch» (швейцарского варианта немецкого языка) на итальянский, с французского языка на испанский и в последнее время также с турецкого языка на schwyzertiisch (и наоборот). По мнению исследовательницы, подобные процессы имеют место везде, где между собой контактируют по-лиязычные (особенно молодые) коммуниканты. Вместе с тем она показала, что параллельно возникает новое и сильное «мы-ощущение» и что в данном языковом и культурном контексте и в данной речевой практике формируется «нечто новое», никоим образом не представляющее собой новый язык. Нам кажется, что в данном случае речь не может идти о языковом варианте в его общераспространенном понимании. Это переключение кодов являет собой подсознательное языковое поведение, в результате до определенной степени «размазывается» этноидентификационная функция языка. Впрочем, нечто подобное может возникать только там, где многоязычие понимается как нечто естественное и где не доминирует - сверху либо снизу -идеологический концепт «чистого» языка.

Как показывает Р. Франческини, в результате подобного языкового поведения отнюдь не возникает хаос, как это может показаться на первый взгляд. Это надындивидуальный идиом с конвенциона-лизированными социальными и формальными правилами, предназначенный для коммуникации в данных группах. Можно предположить, что в определенной степени нечто подобное существует также в Словакии и в соседних странах в смешанных языковых областях, хотя данное явление ограничивается лишь некоторыми социальными группами и предназначено скорее для неформальной коммуникации. Как показывают исследовательские зонды, в данных регионах так же происходит переключение кодов в определенных билингвальных либо полилингвальных ситуациях.

Мы исследовали переключение кодов, происходящее в сложных условиях района со смешанным населением на юге Словакии, а также за границей Словакии, в первую очередь в Австрии. В работе мы пользовались методикой изучения коммуникативного анализа, при которой работа ведется главным образом с записями спонтанных разговоров, полученных при помощи скрытого микрофона. Языковые и этноязыковые проблемы в Австрии мы разбирали в обширном исследовании «К вопросу о языковой и этноязыковой ситуации словаков в Нижней Австрии», где мы подробно описываем наши теоретикометодологические установки, а также способ дешифровки записей [Ondrejovic 2002: 114-130]. Для данной статьи мы выбрали из нашего корпуса записей лишь некоторые краткие сегменты. Мы установили, что жители словацкого происхождения в приграничной Цановской области Нижней Австрии свою речь на словацком языке (точнее, на его загорском диалекте) называют по-разному, например «ja muvim slovenski», «mi muvime morafski, ceski», реже также «zahoracki». В большинстве случаев они не проводили различий между чешским и словацким языком, это иллюстрирует отрывок из разговора, записанного в Бернхардштхале:

Житель села, 75-летний М. К.: «Esli vas to tak interesira, icte nahoru tarn byva ten Cech».

Исследователь: «Mhm. A odkial’pochadza ten Cech?»

M. K: «Otkdl? Ja s Kuti, ne?»

Исследователь: «Апо? Ale ved’ Kuty su na Slovensku» (исследователь начинает смеяться, постепенно к нему присоединяется М. К., пожимая при этом плечами).

Данный пример демонстрирует, что для большинства жителей Нижней Австрии, чьи предки имеют словацкое происхождение, в настоящий момент нерелевантно, является ли кто-то по происхождению словаком, мораванином либо чехом. Чаще всего для наименования всех этих национальностей используется термин «чех». Исследователь хочет проверить, действительно ли имеется в виду чех, т. е. чех по происхождению, которого М.К. ему рекомендует в качестве информанта. Он задает прямой вопрос. Ответ М. К. показывает, что человек, о котором идет речь, родом из словацкого города Куты, откуда данный «чех» эмигрировал в Австрию. Исследователь намеренно с юмором комментирует данный факт. Его настроение передается

М.К., который, пожимая плечами, демонстрирует, что для него данный факт абсолютно нерелевантен.

Подобные выводы подтверждает также следующий фрагмент разговора из Чаггова:

Исследователь 1: vi sa cit’it’e ako RAkusahia?

ST: sakSEM,

Исследователь 2: ale hovorit’epo nasem?

ST: umim, to jak kebi ste umieu nemecki, to je to same, negdo umi francuski, negdo anglicki

Другая случайно встреченная местная жительница из Гогенау 14 апреля 1995 г. «предоставила нам» запись, в которой раскрывается понятие «приграничной зоны»:

Исследователь 1: a vi viprdvjate po cahnovski?

Z: jak na HRAhicdch, ...trosku (? ...)

Исследователь 2: chod’ievat’e na slovensko?

Z: no ... ne, mam tarn rodzinu ale to je daleko ne? .. a co este scete vjedzet?

N'l'.ze ci sa cit’it’e ako slovenka, mate takipocitze ste slovenka.. Alebo rakusanka?

Z.NENE

V3: gd’e vi hovorit’e teras po slovensky?

Z: no s VAma ....a insi to uz je .. uz ne,

V3: 5 inymi zenami nehovorit’e?

Z: ne,

V3: hie?

Z: ne

Наконец, приведем еще один отрывок разговора на центральной площади Гогенау. К группе исследователей из Словакии обращается местная жительница Z, которая услышала их разговор:

Z: a MOravski viprdvjate, mi Umime moravski,

V2: takje dobrepotom,. ..a vi st’e slovAci?

Z: NE mi sme na hranice tak to umime jak vi, ale tak dobre viprdvjat jak vi neumime

В сущности, речь идет о том же самом явлении. Несмотря на то что исследователи «ищут» словацкую идентичность среди переселенцев словацкого происхождения, их поиски не увенчались успехом. В случае с Нижней Австрией это вызвано тем, что словацкое меньшинство в данном регионе снискало название «скрытого» или даже

«тайного» меньшинства. В свое время австрийские словаки, из опасения, что их могут присоединить к социалистической Чехословакии, долго скрывали свою идентичность.

Восприятие идентичности, связанной с языком, в той области Словакии, где проживает смешанное население (на юге), мы частично сравнивали с аналогичным восприятием данных «событий» на севере Словакии. Подтвердился известный факт, что в областях, гомогенных в языковом плане, межэтнические отношения намного более «антагонистичны», нежели там, где данный тип коммуникации непосредственно имеет место и где представители различных этносов общаются друг с другом непосредственно в приведенных обстоятельствах.

Проиллюстрируем это фрагментом записи, сделанной в Южной Словакии в словацко-венгерской группе коммуникантов, где ни один участник не был «дисквалифицирован» тем, что не владел некоторым из «переключаемых» языков:

A: nieze by som nehovoril.., ale hatpocul si tych pajtasov? Ze vraj sa tu utldcani, taky lobogd. Valamit mandanek.

В: Hee, de mi vad’ te/, a co si ty Slovak ci mad’ar?

A: Ja som lu-cen-can (co смехом), losoncifiju vagyok, fele mad’ar, fele tot...

Участник А реагирует на этническо-политическую тему, отрицая этническое самоопределение, «переключая» словацкий и венгерский коды, чем он явственно выражает свою лояльность к обеим сторонам. Он сам квалифицирует себя как «fele mad’ar, fele tot» (ни венгр, ни словак), что в обычном дискурсе оценивается как дисквалификация. А предполагает, что данная характеристика является типичной чертой локальной идентичности. Свою идентичность он определяет скорее локально, хотя модальность его высказывания является шуточной.

Фрагмент разговора, записанного в Жилине:

Исследователь: ... je tu tol’ko ndrodnosti, ze sme asi etnicky najheterogennejsou krajinou v strednej Europe!

B: /ti mad’ari, som pocula, bola som tarn dolu od manzela a v obchode sa s vami nebavia slovenski

Исследователь: IjA som so zmiesanej oblasti a neviem ako nemdm take skusenosti, ... nikdy, urcite nie.. su taki.. vsetci...

B: .....no nie su ... ja som tarn predavala ... medzi mad’armi ... ako

predavacka ... taknie su, ...no ved’

1

Подробнее см. [Fielhauer 1962: 327-351].

Данный разговор, в отличие от предыдущих фрагментов, представляет собой другой тип диалога, нежели интервью с так называемым включенным участником. Он осуществлялся за столом после краткого знакомства исследователя с В. Когда речь заходит о проблеме национальных меньшинств и национального многообразия, она сразу заговаривает об «антагонистичном» венгерском меньшинстве, с отрицательным оттенком, как «следует» в локальной атмосфере и при локальных традициях. Следующая реплика демонстрирует, что мнение В не связано с ее собственным опытом (ее личный опыт сотрудничества или кооперации с данной национальностью скорее носит позитивный характер), но скорее со средой, для которой, очевидно, характерна более низкая степень толерантности к «южному меньшинству» в Словакии, нежели для иных регионов.

IV. ПРОБЛЕМЫ ЭТНИЧЕСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

В БОЛЕЕ МАСШТАБНЫХ ПОЛИТИЧЕСКИХ ОБРАЗОВАНИЯХ

На основании исследования сложной ситуации Ближнего Востока Д. Г. Бейтс и А. Рэссам констатируют, что содержательным наполнением этничности является социальная либо групповая идентичность индивидуумов, которую признают не только они сами, но также другие. Этничность является основой для образования категорий лиц, имеющих разное происхождение в его социальном восприятии, а также в языковых и религиозных различиях [Bates, Amal 2000]. Набор диагностических критериев и их относительная значимость могут быть различными в зависимости от конкретного этноса. Для одних определяющим является социальное положение, для других -религиозная принадлежность, традиционные занятия и т. д. С этнич-ностью, как правило, соотносятся определенные символы и символические эпитеты эмоционального характера. В случае традиционного словацкого сознания это такие топологические элементы, как «страна между Дунаем и Татрами», Кривань, Поляна, Зобор, Девин, Ваг, такие личности, как Святополк, Кирилл, Мефодий, Яношик, даже если содержательное наполнение соответствующих «индивидных концептов» нагружено искусственно сконструированными характеристиками и во многом стереотипизировано.

Для этноса типичным является компактное проживание, но его отсутствие необязательно ведет к разрушению этноса. О нации подобное нельзя утверждать. К примеру, компактная территория как фактор не играет релевантную роль в характеристике полинезийской общности, поскольку она рассеяна по архипелагам, удаленным друг от друга на сотни километров. В данном случае объединяющим фактором является гордость от плавания на дальние расстояния, возрождение которой продолжается уже несколько десятилетий и до сих пор остается на подъеме. Естественно, современные средства навигации и современный уровень познаний в данной области нельзя отождествлять с прошлым, однако их значение для этнического самосознания от этого ничуть не меняется.

Интересное определение этнической идентичности дал черкесский ученый А. Яимука, автор многих монографий и большой знаток этнологии и культуры этнически очень сложного Северного Кавказа. С его точки зрения, «этническая идентичность представляет собой амальгаму понятийных и поведенческих характеристик, проявляющихся в человеческом сообществе и отличающих его от остальных. Этническую идентичность ребенка формирует совокупность понятийных и эмоциональных познаний, которую он перенимает от родителей, от знакомых, из школы, от известных личностей, из массмедиа, из культурных институтов. Этническое сознание возникает только в обстоятельствах, когда данное сообщество вступает в контакт с другими сообществами. Ключевым и динамическим фактором является язык, поскольку он выразительно отличает этнос от других сообществ, хотя подобное справедливо не всегда». По мнению А. Яимуки, этническая идентичность имеет внутреннюю и внешнюю составляющие, однако лишь последняя может быть доступна внешнему наблюдателю. Яимука считает крайне важной автоперцепцию, которая часто коренится в человеческой иррациональности. Индивидуум даже может ощущать себя членом некоторого этноса, не владея соответствующим языком и культурой, и при этом извне или формально принадлежать к другому этносу. Точно так же дети от смешанных браков могут причислять себя к этническим сообществам обоих своих родителей. Заметим, что Яимука выражает позицию члена сравнительно небольшого этноса по отношению к этносам, соотносимым по величине с его собственным черкесским этносом, так сказать, под надзором сильного (в данном случае русского) этноса. Ситуация с кавказскими этносами в определенном смысле напоминает положение некоторых этносов Океании, даже если среди последних встречаются такие, которые долгое время жили в полной изоляции от остального мира и свою этничность осознали достаточно поздно - после установления контакта с гостями из-за моря, как правило, в течение XIX века [Jaimoukha 2006].

Различия в понимании этноса

Следует особо подчеркнуть, что понимание народа в Центральной Европе не тождественно, к примеру, пониманию народа в Западной Европе, например во Франции (а также в некоторых других государствах); французскому (а также английскому) термину nation в словацком языке соответствует наименование politicky ndrod «политический народ»; данный термин необязательно включает в качестве одного из критериев языковую характеристику и скорее выражает центростремительную тенденцию доминантного этноса, который стремится к тому, чтобы включить различные этнические (и одновременно языковые) сообщества в моноэтническое единство. Результатом подобной политики во Франции стало последовательное снижение употребления, к примеру, бретонского, провансальского, баскского языков или эльзасского варианта немецкого языка. Подобная судьба постигла неанглофонные этносы на территории современного Соединенного Королевства, а также Ирландии, которая до середины XX в. входила в состав Британской империи. Результаты для большинства коренных народов Британии были еще более плачевными, нежели во Франции: практически окончательно исчезли несколько малых кельтских языков, распространенных главным образом в Шотландии, в Корнуэлле, на острове Мэн, а также на других островах. Были значительно ослаблены позиции гэльского (ирландского) языка в Ирландии, включая Северную Ирландию. Уровень знания ирландского языка непрерывно снижался начиная с XVII в., темпы языковой ассимиляции многократно увеличились после экономической катастрофы в стране и последовавшего за ней голода, при этом лондонское правительство не пожелало принять меры по улучшению ситуации. Можно по праву утверждать, что подобная стратегия была частью имперской политики. Это было характерно также для Австро-Венгрии: в Венгрии natio Hungarica составляло дворянство, радикальные изменения произошли в период правления Иосифа II, который стал насаждать в Венгрии немецкий язык, что вызвало протест в стране, где постепенно все больше утверждалась идея политического народа. Так, во второй половине XIX в. под видом либеральных законов проводилась жесткая политика принудительной мадьяризации, в результате которой многонациональная Венгрия должна была превратиться в мононациональное венгерское государство. В конечном итоге это привело к распаду Австро-Венгрии.

Государства, которые в прошлом открыто проводили великодержавную политику, в настоящее время стремятся исправить ситуацию, но, как заметил один этнолог, это «too late and too little». Действительно, на территории Соединенного Королевства наблюдается возрождение языков национальных меньшинств, но это скорее напоминает локально-патриотическую интеллектуальную забаву, которая, возможно, со временем сойдет на нет. В полном объеме на данный момент удалось оживить всего один мертвый язык, тысячелетиями пребывавший только в письменной форме, - а именно иврит в государстве Израиль.

Одним из результатов «имперской» политики стало «популярное мнение, что “современные” люди непременно должны стать частью государства и разговаривать на государственном языке, в то время как “иррациональные” люди (традиционалисты) упрямо хранят верность своему этническому языку и культуре» [Philipson 1999: 102-103]. Данная характеристика, несомненно, справедлива также для ситуации в США, для которой был и остается характерен непрерывный приток мигрантов из Европы, а также, начиная со второй половины XX в., из различных азиатских стран и, по понятным причинам, из Латинской Америки. Это обусловило характер языковой политики, проводимой в США, когда государство поддерживает английский в качестве единого и единственного языка, на котором ведется обучение. Р. Филипсон констатирует, что английский и подобные ему языки являются, как мы уже упоминали, полицентричными и полиэтничными [Там же: 102]. Он пишет: «Предположение, что язык взаимно-однозначно связан с людьми, для которых он является родным языком, представляет собой западный взгляд на языковую идентичность...» [Там же: 103]. Филипсон исходит в первую очередь из состояния английского языка в США. В реальной действительности большое число языков, если не большинство, органически соотносится с этничностью, и данный факт невозможно отрицать. Наконец, американский вариант английского языка не полностью тождествен английскому, то же самое можно сказать об австралийском, новозеландском или индийском вариантах английского и т. д., а территориальные диалекты всегда имеют свою специфику, в том числе в рамках Соединенных Штатов и Англии, и всегда соотносятся с более узким языковым сообществом. Й. Ми-нахэн, автор известной, недавно изданной Энциклопедии народов

1

О проблеме возможного возрождения языка и культуры см., например: [§atava2005: 14-24]; [Satava 2001].

без собственного государства, в качестве отдельного этноса называет южан, в оригинальной терминологии Southerners, Dixielanders, Rebels или Confederates [James 2002: 1792-1798].

С другой стороны, нельзя отрицать, что утрата родного языка необязательно влечет за собой утрату этнического самосознания. В Европе это наиболее убедительно подтверждает судьба ирландцев. Длительный период английского колониального господства и огромные волны эмиграции в поисках работы, а также различные административные меры вытеснили ирландский язык на задний план (число людей, говорящих по-ирландски, в 1835 г. составляло 4 млн, а в 1851 г. только 2 млн), однако этническое самосознание у ирландцев осталось. Сохранились обычаи, унаследованные от предков, устное творчество, исторические предания, а также компактное проживание в родной Ирландии. Демографическую ситуацию сильно ухудшил голод, разразившийся в середине XIX в., и как следствие массовая эмиграция ирландцев в Англию, в Америку и в Австралию (часто в качестве заключенных). Тесные контакты ирландцев с англоговорящими жителями Британии, общение с американцами, позднее образование на английском языке дали ирландцам возможность прославиться, к примеру, в литературном творчестве на английском языке. Они с готовностью использовали этот шанс; число известных английских авторов ирландского происхождения чрезвычайно велико. Английский язык, на который фактически перешли ирландцы, отражает изменение условий их жизни, но не выполняет символическую функцию отождествления с английским национальным самосознанием - поэтому ирландский язык до сих пор обязательно входит в программу школьного обучения в Ирландской Республике. Это напоминает языковую ситуацию новозеландских маори, которые в большинстве своем говорят по-английски, однако чувствуют потребность возрождения родного языка. Подобные стремления сохранить этническое самосознание наблюдались также в Китае. В период имперского правления в определенных кругах обязательным было изучение маньчжурского языка, поскольку данный этнос долгие годы был правящим в стране и маньчжурская династия оставалась на троне вплоть до падения империи. Евреи в диаспоре были вынуждены осваивать язык национального большинства, изучая иврит в его символической функции, как язык религии, которая являлась ядром их своеобразия, их идентичности. Подобным образом в Египте вели и продолжают вести себя христиане-копты, которые в повседневном общении перешли на арабский язык, однако в некоторых семьях сохраняется символическое знание коптского языка.

Особый интерес представляют новые результаты исследований современного положения словаков в Венгрии. В диаспоре словацкий язык фактически утратил некоторые свои функции (под влиянием известных неблагоприятных общественных и исторических обстоятельств). Высказываются мнения, что в Венгрии живут словаки, родной язык которых - венгерский, при этом они являются носителями словацкого фольклора и в определенной степени словацких традиций - хотя в данном случае речь идет скорее о «возврате к корням», феномене, известном, к примеру, из Соединенных Штатов.

Критерии этнической принадлежности

Отождествлять этничность и культуру было бы наивно. Несомненно, этничность соотносится с культурой, однако этнос может заимствовать элементы культуры у других этносов, не теряя собственной идентичности. Культура может быть модифицирована в зависимости от обстоятельств и от потребностей социума, этнос выбирает из арсенала традиций то, что ему необходимо в данной конкретной ситуации и в зависимости от того, от кого он хочет дистанцироваться. Часть этнического сознания составляют квазимифы. Их цель состоит в сплочении сообщества, часто при помощи возвышения собственного этноса над остальными или даже унижения «чужих».

Этническое сознание может основываться на компонентах религиозного плана; на рубеже XX-XXI вв. самоопределение боснийских мусульман было основано на религиозном принципе, вне зависимости от языка, общего для боснийцев, сербов и хорватов. Кроме того, религия сыграла важную роль при этническом разделении православных сербов и хорватов-католиков. Территория, единая в языковом отношении, на религиозной основе была разделена на три политических образования (сербское, мусульманское и хорватское), разницу между которыми, помимо религии, подчеркивали новопро-возглашенные языковые различия. Это был своеобразный прыжок на два столетия назад; нечто подобное случилось полвека назад на полуострове Индостан, когда единая Индия на чисто религиозной основе разделилась на (относительно) секуляризованную Индийскую республику (так было разрешено противоречие между индуистским большинством и мусульманским меньшинством) и на мусульманский Пакистан, который состоял из так называемого Западного Пакистана и из относительно большого анклава на востоке Индии, где сформировался Восточный Пакистан, населенный главным образом бенгальцами, исповедовавшими ислам. Через какое-то время Восточный Пакистан отделился от Западного и стал носить название Бангладеш. Доминирующим языком в государстве стал бенгальский.

Несоответствие этнической и языковой идентичности?

Этносов, для которых язык не является фундаментальным знаком этнического либо национального самосознания, мы найдем в Европе сравнительно мало. Основой самосознания русинов в прошлом был грекокатолицизм, позднее, когда в их среде стало формироваться национальное самосознание, доминирующим стал русинский язык под влиянием тогдашней русской доминанты, а также под влиянием украинцев. Небольшое сообщество русинов в Воеводине определяло свою идентичность на религиозной основе, хотя язык, на котором говорит это небольшое сообщество, несомненно, является восточнословацким диалектом, сами себя они считают русинами. Отдельное этническое сообщество представляют горальцы, живущие на словацко-польском пограничье. Их язык содержит как словацкие, так и польские элементы, однако антропометрические исследования свидетельствуют скорее о балканском происхождении этих людей; правда, горальцы, живущие на словацкой территории, однозначно причисляют себя к словацкому народу, хотя на равнинных территориях они могут кооперироваться с иными сообществами.

ЛИТЕРАТУРА

Bacova 1997 - Bacova V. Primordialny verzus instrumentalny zaklad etnickej a narodnej identity И Ceskoslovenska psychologie. 41. S. 303-313.

Barnet 1979 - Barnet V. Sociolingvisticke zfetele jazykove kodifikace. In: Nadawki i hranicy recneje kodifikacije П Aufgaben und Grenzen der sprachli-chen Kodifizierung / Faska H. (red.). Budysin, Domowina. S. 23-30.

Bates, Amal 2000 - Bates Daniel G., Amal R. Communal Identities and Ethnic Groups, s. 1 // Peoples and Cultures of the Middle East © Pearson Edu. Electronically reproduced by permission of Pearson Education, Inc., Upper Saddle River, New Jersey, 2000.

Crystal 1987 (1998) - Crystal D. The Cambridge Encyclopedia of language. New York et al., Cambridge University Press.

Cmerjrkova, Danes 1993 - Cmerjrkovd S., Danes F. Jazyk maleho naroda// Slovo a slovesnost. 54. S. 19-29.

Dolnik 2005 - Dolnik J. Eudovit Stiir a slovenska identita // Slovenska rec. 71. S. 25-34.

Dressier 1999 -Dressier Ж Smrt’ jazykov - Language Death П Slovencina v kon-taktoch a konfliktoch s inymi jazykmi / Ondrejovic S. (ed.). Sociolinguistica Slovaca 4. Bratislava, Veda. S. 24—42.

Durovic 2001, 2005 - Durovic E. Vybrane studie I. О slovencine a Slovensku. Bratislava: Veda 2001, Vybrane studie II. Vseobecna jazykoveda a slavistika.

Fielhauer 1962 - Fielhauer H. P Das Ende einer Minderheit // Reuhnisches Jahr-buch fur Volkskunde. 22. S. 327-351.

Franceschini 1999 - Franceschini R. Identitat dank Sprachmix. Code-Switching als sprachiches und soziales Phanomen. Psychoscope. 20. S. 8-11.

Hlavac 2004 - Hlavac I. Identita jako socialni konstrukce. http://profil.muni. cz/04 identita.html

Hobsbawm 1992 - Hobsbawm E.J. Nationen und Nationalismus. Frankfurt/Main.

Homisinova 2006 - Homisinovd M. Etnicka rodina Slovakov, Chorvatov a Bulha-rov zijucich v Mad’arsku. Bekesska Caba, Vyskumny ustav Slovakov.

Horecky 1988 - Horecky J. Regionalizmus v slovenskej jazykovede // Region v narodnej kulturc. Dolny Kubin - Nitra, Oravske muzeum P. O. Hviezdo-slava - Ustav jazykovej a literamej komunikacie PF, 1988. S. 197-203.

Jaimoukha 2006 - Jaimoukha A. Ethnic Identity. http://www.geocities.com/Eu-reka/Enterprises/2493/ethniden.html?200629

James 2002 - James. Encyclopedia of the Stateless Nations. Ethnic and National Groups Around the World, Westport; London: Greenwood Press. S. 1792— 1798.

Kocis 1995 - Kocis F. Slovencina na krizovatke europskych dejin // Slovenska rec. 59. S. 321-328.

Krupa, Ondrejovic 2005 - Krupa V., Ondrejovic S. Jazykove myty / Krekovic E., Mannovd E., Krekovicova E. (eds). Bratislava: Academic Electronic Press. S. 62-70.

Kusy 1991 -Kusy M. Eseje, Archa.

Liptak 2005 - Liptdk E. Symboly naroda a symboly statu // Myty nase slovenske / Krekovic E., Mannovd E., Krekovicova E. (eds). Bratislava, Academic Electronic Press. S. 51-60.

Malinowski 1923 - Malinowski B. The Problem of meaning / Richards LA., Ogden C. G. (eds). London: Are. S. 296-336.

Mattheier 1984 - Mattheier K. A. Sprachkonlikte in einsprachigen Ortsgemein-schaften // Spracherwerb - Sprachkontakt - Sprachkonflikt / Oksaar E. (ed.). Berlin; New York: de Gruyter.

Metzelin - Metzelin M. Identitat und Sprache: eine Thesenartige Skizze. http:// www-gewi.kfunungarz.ac.at/modeme heftlm.htm

Nauka 2006 - Nauka reci Slovenskej. Bratislava.

Nelde 1999 - Nelde P. Vyskum jazykovych konfliktov - Sprachkonfliktforsc-hung // Slovencina v kontaktoch a konfliktoch s inymi jazykmi. / Ondrejovic S. (ed.). Sociolinguistica Slovaca 4. Bratislava: Veda. S. 13-22.

Neustupny, Nekvapil 2003 - Neustupny J., Nekvapil J. Language managment in Czech Republic. Current Issues in Languege Planning. 4. S. 181-336.

Ondrejovic 2002 - Ondrejovic S. Aus der Forchung der sprachlichen und eth-nosprachlichen Situation der Slowaken in Niederosterreich // Falsche Grenzen, wahre Hindernisse. Ein interdisziplinures Friedensprojekt zum Thema Interkulturelle Kommunikation mit der Slowakei / Reif E., Schwarz 1. (Hrsg.). Wien: mandelbaum Verlag 2002. S. 114-130.

Ondrejovic 2007 - Ondrejovic S. Jazyk, veda о jazyku, societa. Sociolingvisticke etudy. Bratislava: Veda.

Pauliny 1956 - Pauliny E. Cestina a jej vyznam pri rozvoji slovenskeho spiso-vneho jazyka a nasej narodnej kultury // О vzajomnych vzt’ahoch Cechov a Slovakov / HolotikE. (red.). Bratislava: Vydavatel’stvo SAV.

Pauliny 1958 - Pauliny E. Kulturno-historicke popodmienky a spolocenske funk-cie bilingvizmu v dejinach slovenskeho jazyka // Ceskoslovemske pfednasky pro VI. mezinarodni sjezd slavistu 1958. S. 44.

Pauliny 1979 - Pauliny E. Slovensky jazy//Slovensko. Kultura-I. cast’. Bratislava: Obzor.

Pauliny 1983 - Pauliny E. Dejiny spisovnej slovenciny od zaciatkov po siicasnost’. Bratislava. Slovenske pedagogicke nakladatel’stvo.

Philipson 1999 - Philipson R. Political Science // Joshua Fishman: Handbook of Language and Ethnic Identity. Oxford: Oxford University Press. S. 102-103.

Satava 2001 - Satava L. Jazyk a identita etnickych mensin. Moznosti zachovani a revitalizace. Praha: Cargo.

Satava 2005 - Satava L. Etnicke mensiny: snahy о zachovani identity a jazyka // Nacionalismus v soucasnych dejinach stfedni Evropy: od mobilizace к identite / Hlavickova Z., Maslowski N. (eds). Praha: CES. S. 14-24.

Svagrovsky, Ondrejovic 2004 - Svagrovsky S., Ondrejovic S. Vychodoslovensky jazykovy separatizmus v 19. a 20. Storoci // Slovenska rec. 69. S. 129-150.

Svagrovsky 2006 - Svagrovsky S. Slovensko a slovencina v osidlach uhorskej politiky.

Tulio-Altan 1995 - Tulio-Altan C. Ethnos e civilita. Identita etniche e valori dem-ocratici. Milano.

Velky sociologicky slovnik 1996 - Velky sociologicky slovnlk I Miloslav Petrusek (ed.). Praha: Karolinum.

Vyzva 2006 - Vyzva na ochranu slovenskeho narodneho jazyka // Literamy (dvoj) tyzdennik. 19. C. 14. S. 1-2.

Zel’ova 1991 - Zel’ova A. Identita prislusnikov etnickych mensin z narodopisne zmiesanych oblasti Slovenska// Slovensky narodopis. 39. S. 133-134.

(Перевод Анисимовой Д. Ю.)

Кузнецова А. И. (Россия, Москва)

ИЗМЕНЕНИЕ ГРАНИЦ ЭТНОЯЗЫКОВЫХ ПРОЦЕССОВ В РОССИИ ЗА ПОСЛЕДНИЕ ПОЛТОРАСТА ЛЕТ

  • [1] Подробнее см. комментарии Л. Дюровича к новому изданию труда «Лайка reci Slovenskej» [Nauka 2006].
  • [2] Из последних работ ср. [Homisinova 2006: 43], о проблеме биэтничности в Словакии, ср. [Ondrejovic 2007].
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >