Чмейркова С. Речь и конструирование идентичности носителей языка

Понятие индексируемо сти языковых знаков выходит за рамки идеи о том, что знаки определенного типа имеют способность референциально закреплять сообщение в действительности. То есть референциальное закрепление может пониматься более комплексно. Под индексируемостью же подразумевается не только способность языковых знаков идентифицировать, кто в определенный момент времени является говорящим (я или мы), кто адресатом (ты или вы), а кто находится вне актуальной речевой ситуации (он, также она, оно, они), или же соотносить речевую ситуацию во времени и пространстве (здесь и сейчас) с описываемой ситуацией, т. е., например, с излагаемой ситуацией (там и тогда) и т. п. Индексиру-емость в широком смысле слова, развивающем ее первоначальную дефиницию в семиотической теории Пирса (1997), позднее в учении Якобсона о шифтерах (1995) или общелингвистической концепции Бенвениста (1974), различающей план речи (plan du discours) и план истории (plan de I’histoire), понимается также как способность языковых знаков восстанавливать комплексы сообщенных общественно-культурных смыслов: их манифестацией считается стиль, индексирующий личность, свидетельство высказываний (и невербального поведения) о межличностных отношениях в данной коммуникативной ситуации, способность языка указывать на принадлежность говорящих к этническим и социальным группам, территориям, поколениям, профессиональным кругам, областям интересов, свидетельство языка о разных концептуализациях реальности и эксплицитно выраженных или невольно сообщенных интеллектуальных и эмоциональных позициях по отношению к этим концептуализациям, ссылки на высказывания в рамочных контекстах, парадигмах, дискурсах и т. п. При столь широком понимании индексируемости как организации разнообразных контекстуальных ключей и интерпретационных проявлений, которые порождает язык [Goffman 1976; Gumperz 1982; Silverstein 1992; Ferguson 1994; Freeman 2001], в центре внимания оказывается совокупность того, что мы говорим и кем мы являемся, т. е. взаимосвязь речи и идентичности [De Fina, Schif-frin, Bamberg 2006: 1-23].

Отправной точкой для изучения идентичности является идея диалогичности Бахтина (1986) и отталкивающаяся от нее концепция Гоффмана об обоюдности и присутствии других в общественной проекции себя, его понятие «футинг» [Goffman 1981: 128], т. е. соотношение себя с другими, проявляющееся в том, как мы управляем продуцированием и рецепцией высказывания (the alignment we take up to ourselves and the others present as expressed in the way we manage the production or reception of an utterance), и «лицо», т. e. позитивные социальные ценности, которые говорящий присваивает себе в процессе социальной интеракции (the positiv е social attributes that a person claims for him or herself in the course of social interaction (1955/1967)).

Идентичность при интеракционистском подходе к коммуникативной встрече понимается не как что-то данное априори, но как нечто ситуационно мотивированное и достижимое (situationally motivated and achieved) [Bauman 2000: 1], а также взаимно выработанное [Harre, van Langenhove 1999]. Она возникает из отношений между говорящим и тем, что он говорит, между говорящим и слушателем в непосредственной коммуникации лицом к лицу, из отношений между говорящим и другими субъектами, включая тех, кто находится за рамками данной речевой ситуации, из отношений к доминантным идеологиям, к обычным социальным практикам и структурам власти, т. е. к общественному дискурсу в его различных проявлениях. В отличие от подходов, которые понимали идентичность как более или менее монолитную структуру, современные трактовки идентичности делают акцент на ее расчлененности, вариантности и полифоничности [De Fina 2006: 353], вне зависимости от того, идет ли речь о конверсационно-аналитических или дискурсно-аналитических подходах. Все эти подходы связывает антиэссенциалистское понятие идентичности: «Я не то, чем обла

1

Как отмечают [De Fina, Schiffrin, Bamberg 2006: 5], современная дискур-сивно ориентированная социолингвистика предлагает два подхода к идентичности, один из которых представляет собой конверсационный анализ, а второй - критический анализ дискурса. Разница между ними прежде всего в методологическом понимании роли исследователя. Конверсационный анализ накладывает на исследователя существенные методологические ограничения, поскольку предусматривает, что аналитик должен отказаться от призмы идентичности, обусловленной политическими или культурными аналитическими рамками, и сосредоточиться исключительно на идентичности, которая релевантна в устах самих участников локального коммуникативного контекста. Таким образом, исследователь не имеет права вносить извне в анализируемый локальный контекст каких-либо интерпретационных гипотез об идентичности и должен концентрироваться дает человек и что представляет его сущность». Человек может проявлять полифоническую идентичность, одновременно озвучивать разные голоса, связанные с разными категориями. Идентичность не задается заранее, она содержится в претензиях на идентичность (identity claims}, выражаемых дискурсивными практиками [De Fina, Schiffrin, Bamberg 2006: 9]. Идентичность по претензии имеет вид акта, посредством которого люди всегда заново определяют, кем они являются или хотят быть. В момент интеракции человек приобретает не только идентичность я или ты, но также «кто он в данной интеракции». Например, в конкретной интеракции женщина может быть названа матерью или женой, изъявлять претензию на идентичность лингвиста или лингвистки, ученого, читательницы, автора, чешки, католички и т. п. Впоследствии интеракция с другими содействует нашей рефлексии и конструированию собственного «я» [Наггё, van Langenhove 1999]. А значит, идентичность - это не априорная данность и не апостериорный продукт, это процесс, результатом которого являются репертуары идентичности или также версии идентичности[1] - быть может, взаимоконфликтной,

которая проявляется не у индивидуума, но формируется в процессе дискурсивной деятельности [De Fina, Schiffrin, Bamberg 2006: 9].

Дабы проиллюстрировать утверждение о том, что идентичность воспринимается не как репрезентированная в дискурсе, но как построенная (проявленная, воплощенная и сыгранная) в актуальной речевой ситуации с помощью лингвистических и нелингвистических средств, рассмотрим, каким образом в нижеследующем диалоге выявляется идентичность двух говорящих в интеракции с интервьюером.

ФОРМИРОВАНИЕ ИДЕНТИЧНОСТИ В НАРРАТИВНОМ ИНТЕРВЬЮ

Данное интервью относится к исследованию, в котором интервьюер (А) вел разговор с двумя респондентами, женщиной и мужчиной, в чьей биографии важную роль сыграли отношения чехов и чешских немцев из пограничной области. Разговор происходит в квартире, где проживает эта семейная пара во время визита интервьюера. Поскольку исследование нацелено на изучение идентичности респондентов, частью коммуникативной ситуации становится необходимость хозяйки положительно проявить себя в речевой ситуации и одновременно создать благоприятный, пусть и дифференцированный образ социальной, этнической и языковой общности, к которой она относилась или относится.

Женщина (Ж) начинает конструировать свою идентичность и идентичность посетителя в актуальной речевой ситуации, на которую проецируется отношение хозяйки и гостя: в рамках этой культурной схемы следовало бы предложить угощение, однако посетитель приходит как исследователь, собираясь записать разговор, и ищет на столе свободное место для магнитофона и микрофона:

1

За возможность использования данного интервью благодарю Иржи Неква-пила, который проводил его. Интервью появилось как один из результатов социолингвистического исследования, проводимого во второй половине 90-х гг. XX в.; в его рамках было записано более сорока неструктурированных квалитативных интервью с представителями немецкого населения, родившимися в 20-30 гг. в бывшей Чехословакии и оставшимися на территории страны после Второй мировой войны [Nekvapil 2000; 2001]. Интервью проводили таким образом, чтобы респонденты рассказывали о своей жизни, о немецком языке как о родном, об изучении чешского, об отношении к обоим языкам, об их употреблении и восприятии. Интервью брали как чехи, так и немцы [ср. Nekvapil 2000; 2001].

Ж: ((что-то брякает)) tak a ted’ () ((проезжает машина)) (...) nestihla jsem nic upict?

A: no co byste taky pekla.

Ж: ja musim.

A: jo tak aha=

Ж: =ja musim.

A: ja jenom takhle bych to dal radsi stranou? protoze se stava potom, (.) Ж: jo to dame ()

Другие роли и версии идентичности, которые проявляет респондентка, спровоцированы исследовательскими намерениями интервьюера и касаются по большей части активности, связанной с их категоризацией носительницей немецкого/чешской немкой. Выявлению идентичности респондентки способствуют не только ее прямые высказывания, в которых она говорит о себе, своих качествах или отношениях к разным описываемым ситуациям непосредственным и эксплицитным образом:

Ж: no tak (.) von dfiv ten vedouci co byl ten umel dost jako nemecky? no a ted’ka kdyz potfebujou? tak proste (.) zavolaj (.) a du tam prekladat. protoze vono vopravdu je to o. (.) a ja tedy nesnasim? (.) kdyz z nekoho delaj blbce? (..) kdyz on vlastne kdyz vedi ze tomu nerozumi. (.) a to proste mne proti srsti. ja jsem rikala ja tam pujdu ja jim to reknu? jak to ma bejt a kdyz budou vedet? tak snad (.) jsou stejne sikovny jako oni? (.) vite todle jako nesnasim. at’ to jsou nemci ale. (.)

A: hm

Ж: ja nemam rada kdyz z nekoho i kdyby jako z tatara. (.) udelali blbce jen proto ze mne nerozumi. (.) protoze ten clovek must nemusi byt nesikovnej? a nemusi bejt (.) jako natvrdlej? ale kdyz nerozumi tak je to pro nej tezky. (.),

но и высказывания, в которых она характеризует себя косвенно, скрыто, например посредством негативных формулировок об иных участниках описываемых ситуаций. Свою претензию на идентичность и стремление к ее признанию она, например, формирует так, что сопоставляет себя с людьми, которым приписывает спорные поведенческие черты и позиции, и ясно дает понять, что отличается от них:

Ж: hm ale to jsou jako takovy dost slozity lidi? (.) proste (..) at’ se to dela tak nebo z druhy strany? jim je vzdycky ukfivdeno. a to jsou takovy zvlastni povahy? ze se sesli (..) voba se stejnou povahou. jo

A: hm

Ж: jako ze se vzdycky doplnujou. a vzdycky jim vsechny kfivdej? a vzdycky vsichni jim delaj vsechno naschval? a to uz jako mlada ta-kova byla? a jak jste tady byl jak tady byli (.) tak dneska jeste neni jinaci. ((смеется))

В продолжение интервью говорящая периодически выявляет частные версии своей идентичности, отчасти индивидуальной, отчасти групповой, порой ограничиваясь рамками категории/категорий (носитель немецкого/чешские немцы), в которые она включена. Очевидно, что она добивается признания проекции ее идентичности гостем. Гость одобряет ее рассказ частыми поддакивающими сигналами и включается в разговор лишь короткими репликами, побуждающими хозяйку к продолжению или ориентирующими рассказ в определенном направлении, как это обычно бывает в жанре так называемого нарративного интервью. Цель данного диалогического жанра - получить автобиографический рассказ респондента/респондентки, в создание которого интервьюер вмешивается минимально. Тем не менее мы видим, что само присутствие интервьюера, пришедшего с определенными намерениями, влияет на то, каким образом респонденты преподносят свою историю жизни.

Каждый автобиографический рассказ - это конструкция собственной жизни и собственной идентичности: за счет того, что рассказчик придает своему жизненному опыту форму текстового сообщения, он нарративно конструирует свою идентичность, интегрируя себя в мир, где он жил, и в то же время пытается определить свое место в мире, с которым он находится в ситуации интеракции [Denzin 1989; 1991; Brockmeier, Carbaugh 2001; Brockmeier, Harre 2001]. Взгляд рассказчика на собственную жизнь - это то, что он старается передать слушателю - невольно или намеренно - с большей или меньшей степенью открытости и убедительности. То же справедливо и в отношении нашего интервью. Часть интервью, записанных с целью фиксации биографических рассказов, содержащих сведения о жизни немецкой общины у нас, особенно об их языковой ситуации, проводили интервьюеры-чехи, а часть - интервьюеры, являющиеся гражданами Германии. Разговор, который мы цитируем, вел интервьюер-чех, и для анализа данного интервью необходимо иметь в виду, что этническая принадлежность исследователя и его лингвистический интерес может влиять на высказывания респондентов о том, какое место в их языковых биографиях занимали немецкий и чешский и как эти языки уживались или уживаются. Что касается описания языковой ситуации, можно допустить, что респонденты описывали ее в прин ципе «одинаково». Неквапил [Nekvapil 2001: 68] говорит об этом так: «Информанты рассказывали в принципе то же самое по-чешски и по-немецки чешским и немецким исследователям». Тем не менее к формулировке «в принципе то же самое» он добавляет, что языковые биографии являются результатом различных типов конструктивной активности, поскольку информанты продуцируют свои языковые биографии в ситуации исследования, т. е. в принципе в процессе совместной продукции с исследователем [Nekvapil 2001: 78]. Этот факт особенно важен для нашего анализа данного разговора, из которого становится очевидным, как идентичность респондентов конструируется именно с учетом этнической и языковой ориентации темы разговора, установленной исследователем, и как данная идентичность проистекает из интеракции с ним.

Если наблюдать за простейшими индексируемыми элементами, можно заметить, что местоимение vy (‘вы’) в высказывании респондентки kdyz vy tech i mate ndko ndko moc v ty destine в следующем отрывке интервью является индексом роли адресата данного конверсационного обмена, сигнализируя в то же время, что адресатом является представитель другой языковой и этнической категории, нежели респондентка, и наоборот, говорящая категоризирует себя как носителя иного языка, нежели чешского. Язык и этническая принадлежность тематизируются как знак, который разделяет обоих участников разговора: интервьюера и респондентку. И если бы мы не знали языковой и этнической принадлежности участников речевой ситуации, местоимение vy в указанной реплике однозначно идентифицировало бы интервьюера как носителя чешского языка и этнического чеха, а респондентку - как говорящую по-чешски, для которой это не родной язык, что, впрочем, предвосхищается репликой спрашивающего kde vy jste se tak skvele naucila cesky.

A: kde vy jste se tak skvele naucila cesky. (..)

Ж: to pfinese (.) doba. (..) jako (.) kdyz ((вздох)) (..) proste se nedom-luvite. (..) a to uz mate taky ctyficet vic nez ctyficet гокй? (.) a tak kdyz (.) a potom vite co? (.) ja jsem delala? (.) jako (.) zamlada (.) v komunale. v hostinnym. (.)

A: hm

Ж: a tam byla anca vidlova? a ta mluvila (..) jako (.) cistou cestinou. (.) A: hm (.)

Ж: a to mne myslim taky hodne pomohlo? (.)

A: hm

Ж: a potom ja dost ctu. (.)

A: hm

Ж: vite? (.) ale akorat to psanl mne tak nejdc? jako ve slove to uz de. to si to napisu s tvrdym i s mekkym i?(.) a ty i delaj potize. (.) i koncovy i. ty jako (.) dejte si cukr ja jsem nedala cukr.

A: hm dekuji

Ж: jako (..) normalni slovo. vam pfipada blbe kdyzje tam (.) spatny i

A: hm

Ж: kdyz jako vy ctete.

A: jasne.

Ж: ale (.) ty koncovy i? (.) to si nejsem. (.) vzdycky jista jestli je tam to spravny i .=

A: =hm hm

Ж: kdyz vy tech i mate. (.) nako (.) nako moc v ty cestine.

Если нас интересует устный язык в сопоставлении с письменным, а также место обоих вариантов в жизни человека, нам не следует упускать из внимания, что в ответах женщины сначала появляется упоминание о том, как она выучила устный язык, а затем сама по себе переходит к теме освоения письменного языка и более конкретно к трудностям чешского правописания. Освоение письменной нормы чешского языка - это тема, которую респондентка сама включает в разговор и которую оценивает достаточно развернуто. Эта тема всплывает и в речи ее мужа (М), присоединившегося к разговору позже:

М: podle myho je nejlepsi kdyz clovek nekam pride? a nic jinyho neslysi nez tu rec.(.) tak ten clovek je nucen se to naucit.

Ж: no to jako to vas donuti vite?=

M: =no sice to (.) chvilku trva no ja nevim tri ctyry mesice clovek bud’ () kopance to delam ted’ka jeste ze jo. (.) no ale cek s je nucen? kdyz clovek nic jinyho neslysi tak se to cek nauci. (.) ale rozumi se

Ж: no to jako (.) absolutne? jako

M: ne s tim psat? to ja jako taky neumim. i tvrdy mekky to mne.

Ж: hm

M: spanelska vesnice. (.)

A: hm

M: no ale clovek si to naucil. (.)

Тема освоения письменной нормы чешского языка и в особенности орфографии, кажется, очень важна для обоих респондентов, однако не совсем ясно, в какой мере многократное введение этой темы обусловлено тем, что спрашивающий происходит из академической среды и называет целью своего исследования описание языковой ситуации у чешских немцев, а также тем, что супруги в своих репликах стараются удовлетворить интерес спрашивающего. В конструкции образа респондентки самостоятельно всплывает и тема отношения к литературности и нелитературности, на этот раз в связи с немецким языком:

Ж: ale zase па kempu tarn па (.) rnluvim (.) opravdu jenom spisovne nemcinou?

A: hm

Ж: ale (.) muslm vam net ze ani jeden nemec vam neprijde? ktery mluvi nemecky. (.)

A: jako spisovnou nemcinu myslite.

Ж: ani jeden ne kazdej si dmei svym nafecim. (.) a to jsem jim uz koli-krat rikala kdybyste vy aspon mluvili nemecky. ale vy si dmcite svym? a to ja ija nekdy mam co delat abych proste (.) pochytla a ted’ si vemte kdyz tfebas, (.) pan devatej(?) umi kazdy paty slovo nemecky? a ma vedet co oni chteji ale oni se nesnazej. (.) berlinaci ty vam toho nadmcej?=

M: =ty vubec to jsou takovy (.) ((машина))

Ж: no takze (.) jako tam teda se snazim ale tam teda mluvim opravdu spisovne protoze,

A. hm

Ж: (..) jinak bychom se snad vubec.

В связи с освоением правописания респондентка привносит в речь и тему немецкой орфографии: упоминанием о своей прежней языковой компетенции она подкрепляет образ обученного и образованного носителя немецкого:

Ж: a to ja jako (.) to bych fekla jako nemcinu ja jsem se do dokonce jeste ucila i svabachsky psat.

A: aha

M: no jo to bylo v prvnim rocniku.

Ж: to jsme meli takovyho staryho ucitele? (.) a ten jako (.) i potom kdyz uz jako normalne to latinsky psany bylo jo?=

A: =hm=

Ж: =jako ale tak ten este jako nektery ukoly nam zadal? (.) a ze to musime psat svabachem. tak to ja jsem se jeste ucila i svabachsky. kdy-bych vo tom hodne pfemejslela tak, (.) tu abecedu jeste dam dohromady svabachsky. (..) no to jako? todlecto sss jako docela (.) slo. (..) no ale (.) jinak(?) (.) cestina to nam zivot dal. (..)

A. to jste se ucila ten svabach na tom gymnaziu ano?

Ж: no v hostinnym no.

A: hm

Ж: jako ve volesnici ne to uz se psalo (.) nolmalne. (..) ale to bylo taky jako stesti? ze tam byl takovej starej on byl takovej dobrej ucitel. a ten proste i normalne nekdy s nama mluvil i dialektem? von byl takovej spravnej. (..) coz kazdej ucitel taky neni ze, (.) na to ma ((смех)) proste nervy nebo tak. (.) ale von byl takovej spravnej. (..)

Несмотря на то что тематической осью автобиографических рассказов является личная жизнь, в них закономерно всплывают воспоминания об обществе и политической атмосфере, в которой жили респонденты, а также о политических событиях, оставивших след в их жизни, прежде всего военных. В анализируемой интеракции, сосредоточенной на межэтнических взаимоотношениях чехов и немцев в пограничном районе, вполне естественно всплывают многочисленные идеологические и политические темы, которые могли бы прозвучать в более конфликтном ключе, нежели рассуждения о языковых навыках; респонденты затрагивают эту тему, случайно всплывшую в разговоре, очень поверхностно и переводят разговор в иное русло; да и интервьюер не просит их развивать данную тему:

A: hm (.) a u vas и vas v rodine nekdo nekdo mluvil cesky?.

Ж: ne (..) ne (.) nykdo dyk (.) my jsme (..) mamka neumela tak (.) tatka ten taky ten s pad v dvaactyficatym? (.)

A: hm

Ж: takze ten vubec,

A: a ve skole jste nemela vubec cestinu? (.) ((проезжает машина))

Ж: ja jsem nechodila do (.) jako ja jsem chodila pet roku jen do skoly.

(.) protoze (.) v petactyficatym?

A: hm

Ж: jo tak bylo konec (.) s nasi skolou? proste s nemeckou (.) a kdyz my jsme jako nemci zase mohli chodit do cesky skoly. ja uz jsem zas by la starou? uz me tam nevzali. (.)

A: hm

Ж: tak ((смеется)) ja nemam ceskou skolu nic? (.)

Точно так же, как в предыдущем отрывке, респондентка лишь мельком касается противоречивого факта (nykdo dyk (.) my jsme (..) mamka пеитё1а tak (.) tatka ten taky ten s pad v dvaactyricdtym?), избегает в следующей реплике нежелательных уточнений (jako za protekto jako. () zastarou republika jo?} и стремительно переходит к позитивному рассказу о межэтнической и межъязыковой коммуникации чехов и немцев в этот период:

Ж: protoze vond (..) jako za protekto jako. (.) zastarou republiku jo? tak vony ty lidi tady byli i, proste byli pospolu. (.) voni tem sedlakum chodili tfebas pro tvaroh, oni tam chodili pro podmasli, a pro maslo jo?

А: к ceskym sedlakum nebo к nemeckym se.

Ж: к nemeckym. to se muzete poptat tady po vsi ze proste. (.) kdyz se rekne stormovi nebo vihanovi? ze kazdej jako te z tech starsich. (.) ze vedel kterej to je (.) sedlak nebo tak. jo tak to vony i jako spolu (.) jako (..) se radili nebo. (.) tak to vony ty lidi byli pospolu dyt’ vony (.) jako cesky deti chodily к nam do skoly? a te jako vod nas zase dety byly tady na tu vymenu? aby se ucily cesky? to (.) bylo proste to nebylo jako ze by proti sobe песо meli. to byli (.) proste sousedi no. (.) to bylo uplne uplne normalm. (.) a ty stars! sedlaci ty vsechny umeli drobet cesky. (..)

A: hm

Z: to akorat ty co chodili tak do tovamy? nebo podoma nebo tak? ze vony prakticky (.) nepfisli s nikym do styku? ale ty stars! sedlaci ty se vsichni dorozumeli. (..)

Автобиографические рассказы - это ценный материал при изучении этического масштаба конструирования собственной идентичности и идентичности окружающего социального мира [Freeman, Brockmeier 2001: 75-100]. Идеализация прежнего состояния и ностальгические возвраты к периоду детства и молодости - сопутствующий признак многих автобиографических рассказов. Во всех случаях действует правило, что в случае рассказа современников на уровне идеализации и ностальгии оказывается также процесс старения, углубляющаяся эмоциональная связанность с прошлым, которое представляется гармоничным. В случае автобиографического рассказа чешских немцев в данных отрывках таким эхом, конструирующим гармоничное прошлое, является повторение слов proste byli pospolu (‘просто были вместе’). При интерпретации событий из детства и молодости появляется потребность позитивно обрисовать идентичность и обыденность людей, с которыми респонденты идентифицируют себя в этническом и языковом плане, и вместе с тем желание осудить политические шаги тех, с кем они не желают быть идентифицированы. Респонденты дистанцируются от политических последствий своей этнической принадлежности, а порой даже, наоборот, подчеркивают дружеское сосуществование чешского и немецкого этноса на территории Чехии и естественность их взаимной коммуникации:

М: cesi umeli nemecky, (.) nemci zase (.) mluvili cesky? (..)

A: je otazka jak. ze jo jestli proste (.) nejak jako dost dobfe nebo,=

M: =no jo no dost dobfe. ale mluvili dorozumeli se. (.) nebo udelali tfeba i obchody to ja zas tak daleko nevim ze. (.) ale urcite (.)

Ж: ale to ja si myslim, ze dfiv proste to jazykova bariera vubec mezi nima nebyla. (.) to se vzdycky nejak domluvili. (..)

A: hm (..)

Ж: vite jako ze (.) voni byli jako dost pospolu to. (.) asi to bylo auto-maticky. (..)

A: hm (.)

Ж: to az potom jak zacala valka. ze se to tak rozkmotfilo, a ze proste byly sudety a byl

M: hm v osumatricatym

Ж: protektorat? a (.) to vsechno dokaze politika. (..) vony ty maly lidy proti sobe nyc nemaj. (.)

A: hm

Ж: ((смех)).

Когда автобиографические рассказы реконструируют прошлое состояние вещей, оно воссоздается в них через воспоминания (идеализированное изложение, определенный угол зрения и т. п.). В результате получается ностальгический образ прошлого, гармония которого была разрушена [Hoffmannova, Miillerova 2007]. Претензию на свой позитивный образ в ней респонденты поддерживают посредством реконструкции (и также в определенной мере прокламации) идентичности прежнего немецкого населения пограничной области и его чешских соседей (по jo по dost dobre, ale mluvili dorozunwli se, nebo udelali treba i obchody to ja zas tak daleko nevim ze, ale urcite), вычлененной и частично подвергнутой сомнению вопросом интервьюера (je otdzka jak, ze jo jestli proste nejak jako dost dobre nebo).

О том, как в реконструкции прошлой ситуации проявляются нынешние взгляды и дискурсы о языке и этнической принадлежности, свидетельствует следующий отрывок. В нем респондентка формулирует свои мысли об этнической и гражданской идентичности, воспринимаемой как необходимое включение в среду, где живет человек, и соответствие нормам мажоритарной культуры. При описании жизни по системе этических и моральных ценностей среды предвосхищается консенсус, что существует правильная жизнь в среде, где человеку приходится находиться. Это наглядно подтверждают слова респондентки о приспособлении (и неприспособлении) к культуре окружающего этноса:

Ж: ne ne пё todlecto (.) taklen to musite brat. (.) protoe tady zustalo par nemcu? (..) a bud’to ze se pfizphsobis? (.) a nebo ne. tym byl zivot tezsi. protoze kdyz (.) nekam dete a nemuzete se domluvit? (.) proste je to takovy jako, (.) polovicaty.

A: hm hm

Ж: vite to je jako? (.) ja nevim. (.) proto ja tetka tak tezko jako sice maj cikany jinou mentalitu to je fakt. on to jako comy(?) narod. (.) ale jinak (.) ja se divym kdyz proste v ty zeme chtej zit, tak se musej pfizpusobit.

M: meli by se (.) spis.=

A:=hm

Ж: a to vony prave nedokazou.i kdyz chcou kocovny zivot. ale proto ja nemusim. (.) vyvolavat hadky a nemusim krast, (.) rozumite. muzu zit (.) normalnim zivotem. tfebas jednou za za rok jedu na vylet, kdyz uz (.) to kocovny mam v sobe, (.) ale budu zit normalne. nebudu песо devastovat? nebo (.)

A: hm=

Ж: =vite tak todlecto ja joko nechapu. kdyz v ty zemi chci zit, jako kdyz pojedem do afriky tak taky si namuzeme zit podle sebe. (.) musime se pfizpusobit. (.)

A: hm hm (.) a vy po tom petactyficatym to jste jeste nebyli tady. to jste byli nekde jinde ze?

Нарративная идентичность, создаваемая рассказчиками в автобиографических рассказах, неотделима от нормативных мыслей о том, какой должна быть правильная жизнь [Cmejrkova 2007]. Также и конструирование прошлой и настоящей идентичности респондентов в изучаемом диалоге систематически связано с представлением о правильной жизни, вписанным в образ повседневности. Когда респонденты говорят о своей этнической и языковой идентичности, они подразумевают освобождение от каких-либо идеологий и предрассудков, а также не раз подчеркивают потребность в преодолении барьеров, в том числе языковых, практических и прагматических (si rikate kdyz budu chtit chleba, tak ze proste ze budu chtit chleba, a nemuzu rict brot)'.

A: hm hm (..) a do toho padesateho druheho, tak vy jste mohla mlu-vit pofad nemecky jeste? (.) tady (.) od toho petactyficatyho do toho padesatyho druhyho to

M: no jo no

A: vlastne jste jeste nemusel mluvit cesky tady.

M: () nemusel

Ж: jako ne von nas nikdo vubec nenutil mluvit cesky.

M: a nikdo vas nerozumel

Ж: jako ale (.) kdyz dete nakupovat? a nikdo vam nerozumi? tak uz automaticky proste (.) si rikate kdyz budu chtit chleba? tak ze proste ze budu chtit chleba. a nemuzu fict brot. kdyz (.) e nikdo vam nerozumi jo? takze (.) to je potom automaticky to pfijde. to dela ta konverzace proste.

М: () nejak nauci dyz clovek nic jinyho neslysel? (.) nez u cestinu no tak? (..) cek to jako (.) snad se to naucil. protoze clovek tenkrat taky byl mladej este, (.)

Разговор на тему языковой и этнической идентичности респондентов - это выразительный образ в изложении отдельных версий идентичности говорящих. Поскольку цель разговора заключается в резюмировании перемен в языковых биографиях обоих говорящих и реконструкции их прошлых претензий на языковую и этническую идентичность, в нем обнаруживаются изменчивость и негомоген-ность этой идентичности. Из рассказа супругов видно, что последняя по-разному формировалась и формируется в коммуникации респондентов с их окружением, в общении с детьми, в школьные годы и в период взросления, в ней отражены перемены, обусловленные коммуникацией с иноязычными партнерами детей, и совсем иначе идентичность реализуется при общении супругов между собой. Характер взаимной коммуникации выстраивают непосредственно муж и жена, безусловно учитывая предполагаемое отношение интервьюера к актуальной языковой ситуации: фразу жены my jsme mluvili celou dobu nemecky муж co смехом превращает во vselijak nemecky a cesky.

A: aha (.) cili vy jste (.) a to jste byl dva dva roky jste byl na vojne?

M: no dva roky.

A: dva roky.

M: dvaapadesat ctyfiapadesat.

A: cili tarn jste se tarn jste se naucil cesky. hm (.) a jak doma mluvite ted’.

Ж: ted’ mluvi mluvime nemecky jako takle my jsme mluvili celou dobu nemecky. (..)

M: ((смеется)) vselijak nemecky a cesky.

Ж: ale potom kdyz deti chodily do skoly? tak a ukoly a taklen tak jsme zacali mluvit i cesky mezitym? (.) ale ted’ka kdyz pfijdou deti? tak ее mluvime cesky? protoze (.) cera ma cecha? (.) druha cera ma cecha? a kluk ten je teda rozvedenej? ale ten mel taky cesku. о to uz to da auto-maticky? ze se mluvi cesky, protoze jinak by se to muselo rikat vsechno dvakrat. ((машина))

A: hm

Ж: aby ten druhej nemel dojem? ze se песо povida? co on nema slyset.= A: =hm hm=

Ж: =takze (.) to uz je jako (.) ale (.) spolu mluvime nemecky.

A: hm

Ж: a este i dialektem. ((смеется))

A: tak mi песо feknete dialektem.

Ж: ((смеется))

A: feknete mi песо.

Ж: was (.) was macht es wie geht es, ((фрагмент на диалекте, иное качество гласных, нежели в литературном немецком ((смеется))

A: hm hm (.) este песо. (.) песо mi povezte. tfeba nejakou pfihodu.

Ж: (...) ((вздох)) co bych vam tak fekla pfihodu.

А: ((смеется)) (..)

Ж: hait (?heute?) wajch (?war ich?) mitepus (?mit der Post?) dann binass (?dann bin ich nass?) hekomme (?herkommen?) wia pudl. (? wie ein pudel?) ((фрагмент на диалекте)) ted’ jste tomu nerozumel. ((смеется)) dneska jsem byla. (.) s postou a pfisla jsem domu mokra jako mys. ((смеется))

A: hm hm hm (.) a vy jste

Ж: vemte si kousek.

A: dekuju

Возвращаясь к той части разговора, когда респондентка вновь выступает в роли хозяйки, угощая гостя со словами vemte si kousek, мы завершаем анализ нарративного интервью. Он должен был продемонстрировать, как партнеры по коммуникации проецируют и выстраивают свою идентичность в разговоре, обладающем некоторыми признаками спонтанных разговоров, однако нельзя не заметить и его институциональный характер: цель исследователя - стимулировать рассказ и получить речевые данные, цель респондентов - создать осмысленный образ собственной жизни и позитивно изобразить себя в ней. Между этими целями не возникает никакого напряжения, поэтому рассказ и может создавать впечатление почти непринужденной беседы.

Заключение: нарративное интервью - особый жанр, в котором через расспросы и интерпретационную оценку прошлого при интеракции с интервьюером раскрывается часть идентичности говорящего, в то время как другая часть остается скрытой от интервьюера. Рассказчик, оглядываясь на свою жизнь, стремится к тому, чтобы слушатель смотрел на мир его глазами и принимал его нарративную идентичность, его образ мира, его перспективу, его точки зрения и оценки. Впрочем, это справедливо для любого коммуникативного события, в котором собеседник при интеракции с партнером или партнерами выстраивает свою идентичность: иногда более свободно и отчетливо, в соответствии со своими представлениями и претензиями на конструирование собственного образа, а иногда, наоборот, под давлением партнера более неловко и стесненно, порой даже неудачно. В нарраРечь и конструирование идентичности носителей языка 97 тивном интервью, продиктованном стремлением интервьюера получить как можно более полную картину по какому-либо вопросу и, как правило, происходящем в интимной, близкой респонденту домашней обстановке, внимание сосредоточено на личности респондента, который должен говорить о своем опыте как можно более свободно и которому интервьюер не ставит никаких препятствий на его пути. В интервью других жанров, например медийных, возможна прямо противоположная ситуация [Cmejrkova, Hoffmannova 2003].

Знаки, используемые в транскрипции:

? - повышение тона голоса;

, - легкое повышение тона голоса;

. - понижение тона голоса;

dluzi - намеренно подчеркнутое произнесение слога;

  • () - нераспознанные слова;
  • ((плач)) пояснения и комментарии;
  • (.) - пауза;

= - непосредственное продолжение предыдущей реплики.

ЛИТЕРАТУРА

Бахтин 1986 - Бахтин М. Проблема речевых жанров // Эстетика словесного творчества. М., 1986.

Бенвенист 1974 - Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974.

Bauman 2000 - Bauman 3. Language, Identity, Performance // Pragmatics. 2000. 10(1). S. 1-5.

Brockmeier, Carbaugh 2001 - Brockmeier J., Carbaugh D. Introduction I I Brock-meier J., Carbaugh D. (eds). Narrative and Identity: Studies in Autobiography, Self and Culture. Amsterdam; Philadelphia, 2001. S. 1-21.

Brockmeier, Harre 2001 - Brockmeier J., HarreR. Narrative: Problems and Promises of an Alternative Paradigm // Brockmeier J., Carbaugh D. (eds). Narrative and Identity: Studies in Autobiography, Self and Culture. Amsterdam; Philadelphia, 2001. S. 39-58.

Cmejrkova, Hoffmannova 2003 - Cmejrkova S., Hoffmannova J. (eds). Jazyk, media, politika. Praha, 2003.

Cmejrkova 2007 - Cmejrkova S. Vzpominky a pameti jako narativni diskurs // Hoffmannova J., Mullerova O. (eds). Cestina v dialogu generaci. Praha, 2007. S. 141-176.

De Fina, Schiffrin, Bamberg 2006 - De Fina A., Schiffrin D., Bamberg M. (eds). Discourse and Identity. Cambridge, 2006.

De Fina 2006 - De Fina A. Group identity, narrative and self-representations // De Fina A., Schiffrin D., Bamberg M. (eds). Discourse and Identity. Cambridge, 2006. S. 351-375.

Denzin 1989 -Denzin N. Interpretative Biography. London, 1989.

Denzin 1991 - Denzin N. Representing Lived Experiences in Ethnographic Texts. Studies in Symbolic Interaction. Greenwich, 1991. Vol. 12. S. 59-70.

Ferguson 1994 -Ferguson Ch. A. Dialect, Register, and Genre. Working Assumptions about Conventionalization II Biber D., Finegan E. (eds). Sociolinguistic Perspectives on Genre. Oxford, 1994. S. 15-30.

Freeman 2001 - Freeman M. From Substance to Story: Narrative, Identity, and the Reconstruction of the Self // Brockmeier J., Carbaugh D. (eds). Narrative and Identity: Studies in Autobiography, Self and Culture. Amsterdam; Philadelphia, 2001. S. 283-298.

Freeman, Brockmeier 2001 - Freeman M., Brockmeier J. Narrative Integrity: Autobiographical Identity and the Meaning of the «Good Life» I I Brockmeier J., Carbaugh D. (eds). Narrative and Identity: Studies in Autobiography, Self and Culture. Amsterdam; Philadelphia, 2001. S. 75-100.

Goffman 1967 - Goffman E. On face work // Goffman E. (ed.). Interaction Ritual: Essays on Face to Face Behaviour. New York, 1967. S. 5—46.

Gumperz 1982 - GumperzJ. Discourse Strategies. Cambridge, 1982.

Harre, van Langenhove 1999 - Harre R., van Langenhove L. (eds). Positioning Theory: Moral Contexts of International Action. Oxford, 1999.

Harre, van Langenhove 1999 - Harre R., van Langenhove L. The dynamics of social episodes // Harre R., van Langenhove L. (eds). Positioning Theory: Moral Contexts of Interactional Action. Oxford, 1999. S. 1-13.

Hoffmannova 2003 -HoffmannovdJ. Dialog a mluvena komunikace jako pfedmet zajmu (slovanske) stylistiky // Ceska slavistika 2003. Praha, S. 71-81.

Hoffmannova, Miillerova 2007 - Hoffmannova J., Miillerovd O. (eds). Cestina v dialogu generaci. Praha, 2007.

Jakobson 1971 (1957) - Jakobson R. Shifters, verbal categories and the Russian verb // Jakobson R. Selected Writings. Vol. 2. The Hague. 1971 (1957). S. 130-147.

Nekvapil 2000 - Nekvapil J. Z biografickych vypraveni Nemcu zijicich v Ce-chach // Slovo a slovesnost 61. 2000. 1. S. 30-46.

Nekvapil 2001 - Nekvapil J. Jazykove biografie a analyza jazykovych situaci: к osudum nemecke komunity v Ceske republice // Casopis pro modern! filologii. 2001. 83. 2. S. 65-80.

Schiffrin 2006 - Schiffrin D. From linguistic reference to social reality // de Fina A., Schiffrin D., Bamberg M. (eds). Discourse and Identity. Cambridge, 2006. S. 103-131.

Silverstein 1992 - Silverstein. The indeterminacy of contextualization: when is enough enough? I I Auer P, Di Luzio A. (eds). The Contextualization of Language. Amsterdam; Philadelphia, 1992. S. 55-75.

Zimmerman 1998 - Zimmerman D. H. Identity, context and interaction // An-taki C, Widdicombe S. (eds). Identities in Talk. London, 1998. S. 87-106.

(Перевод: Нещименко Г. П., Кириллов Ю. В.)

Ондрейович С., Крупа В.

(Словакия, Братислава)

К ПРОБЛЕМЕ ВЗАИМОСВЯЗИ ЯЗЫКА И ИДЕНТИЧНОСТИ

  • [1] на идентичности, которая проявляется самостоятельно и на которую ориентируются и оговаривают сами участники коммуникации. Критический же анализ дискурса, наоборот, указывает на то, что идентичность следует выявлять в более широком социальном и идеологическом контексте и что идентичность нередко продуцируется и навязывается индивидуумам и группам через доминантные дискурсивные практики и идеологии. Если исследователя интересует анализ исключительно локального контекста, он игнорирует главенствующие обстоятельства, оказывающие влияние на восприятие и упрочение идентичности. Поэтому при критическом анализе дискурса изучается то, как политические и идеологические контексты формируют идентичность и как эта идентичность проявляется, но не вырабатывается в локальной интеракции. Анализ может также продемонстрировать активную роль тех участников, которые способны противостоять доминантным практикам, мейнстримовым дискурсам и наррациям. 2 Конечно, можно говорить о разных пластах идентичности. Циммерман (1998), например, различает дискурсную идентичность, которая относится к чередованию ролей говорящего и слушателя, интервьюера и респондента и т. п., ситуативную идентичность, которая относится к позиции, занимаемой в определенной ситуации, например телеведущий и гость, врач и пациент и т. п., и переносную (transportable) идентичность, которая следует из общих характеристик личности, таких как этническая принадлежность или происхождение. Локальная идентичность (дискурсная и ситуативная) играет роль при последующем формировании более глобальной идентичности.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >