Теоретико-методологические проблемы изучения этноязыковой и этнокультурной ситуации Вендина Т И. Славянские диалекты и проблема сохранения этноязыкового фонда славян

В современной литературе по диалектологии уже традиционной стала констатация факта, что «диалекты находятся на пороге исчезновения».

Причины этого процесса видят, с одной стороны, в экстралин-гвистических факторах (в разрушении социальной инфраструктуры общества, в его социально-демографических изменениях, в урбанизации сельского населения, что нередко приводит к исчезновению населенных пунктов, в языковой политике государства и т. д.), а с другой - собственно в лингвистических, в частности в размывании языковой системы диалектов волнами литературного языка.

В отечественном языкознании постулат о быстром отмирании диалектов при социализме получил особенно широкое развитие в связи с тем, что в стране долгое время господствовала социальная теория развития этнического языка, в соответствии с которой диалекты должны будут исчезнуть в условиях бесклассового общества. В основе этой теории лежал тезис об отмирании элементов «старого качества» (носителем которых было «отсталое крестьянство», которое в силу своей «мелкобуржуазной сущности» тормозило движение общества вперед) и развитии элементов «нового качества». Позднее этот тезис получил теоретическое обоснование в известной сталинской статье «Марксизм и вопросы языкознания», где заявлялось, что диалекты, представляющие собой ответвления от общенародного национального языка, «лишенные какой-либо языковой самостоятельности, обречены на прозябание». Эпоха «строительства социализма» породила своеобразный социальный заказ, связанный с дискредитацией старых народных традиций, народной культуры и, соответственно, диалектов1. Поэтому интерес к изучению народного языка расценивался как

1

Ср., например, следующий пассаж из «Очерков по языку» А.М. Иванова и Л. П. Якубинского: «Заинтересован ли пролетариат в сохранении крестьянского разноязычия? - спрашивали авторы “Очерков” и отвечали: -Нет. Он заинтересован в его ликвидации. То обстоятельство, что русский национальный язык до сих пор не стал еще достоянием всего крестьянства, является одним из препятствий на пути социалистического строительства» [Иванов, Якубинский 1932: 142].

реакционный, «тянувший язык к отсталым формам быта, к отсталой идеологии эксплуатируемых и невежественных масс» [Предисловие к Толковому словарю Даля. М., 1935. Т. I. С. 14]. Согласно официальной точке зрения, «язык колхозника очищается от накипи веков, тормозящей его дальнейшее развитие и приобщение к пролетарской культуре. Исчезает специфически “крестьянское”, “мужицкий дух”, который так приятно щекотал обоняние различного рода пейзани-стам... И на этом участке отходит в прошлое “идиотизм деревенской жизни”... Как территориальные, так и социальные диалекты в нашей великой социалистической стране за последние годы находятся в стадии ясно выраженного отмирания» [Филин 1936: 179, 185, 205][1]. Естественно поэтому, что основные стратегические направления этих исследований сводились к доказательству «исчезновения резких особенностей территориальных диалектов и быстрого приближения крестьянских говоров к современному литературному языку» [Каринский 1936: 95-96]. Эта официально санкционированная точка зрения на положение русских диалектов отрицательно сказалась на их изучении, поскольку на первый план выдвигалась задача исследования речи «передового» слоя крестьянства, что, естественно, искажало картину соотношения литературного языка и диалектов. «Ассоциирование диалектов с сельским населением, не имеющим политической перспективы, официально санкционировало ожидание скорого и полного вытеснения русских диалектов литературным языком. Этот тезис включался в вузовскую подготовку педагогических и научных кадров, отражен он и в “Программе собирания сведений для составления диалектологического атласа русского языка”» [Калнынь 1997: 116]. Такой вульгарный социологизм способствовал тому, что «создавалось впечатление, что исчезновение диалектов - уже совершившийся факт» [История русской диалектологии 1961: 81].

Думается, что немаловажную роль в утверждении этого лингвистического прогноза сыграла и широко распространенная теория образования литературного языка, сама логика стратификационного

построения которой предполагает оценочное отношение к диалектам как к низшим формам этнического языка. «В соответствии с этой концепцией литературному языку a priori приписывается максимально высокий социолингвистический статус в модели этнического языка, что сопровождается завышенной оценкой литературного языка как универсального идиома, способного обслуживать весь спектр этнической коммуникации. На деле это зачастую приводит к занижению роли “нелитературных идиомов”» [Нещименко 2003: 12]. Отсюда идея социальной неприемлемости диалекта, компрометация его в условиях городского общежития.

При этом подчеркивалось, что активному разрушению подвергается прежде всего лексическая система диалектов, тогда как их фонетический и грамматический строй отличается большей стабильностью, ср. в связи с этим мнение Л. Э. Калнынь: «Устойчивость современных русских диалектов в их фонетике и морфологии предстает как бесспорный факт при изучении речевого поведения населения сел, сохранивших нормальную генерационную структуру. Лексика в диалектах более динамична» [Калнынь 1997: 121; Калнынь 2007: 287].

Однако для того, чтобы понять механизм этого процесса, необходимо выяснить условия его протекания, но, как справедливо пишет сама Л. Э. Калнынь, тезис об отмирании диалектов принимается a priori, а как действительно происходит процесс воздействия литературного языка на диалекты - не известно, ср. в связи с этим следующий пассаж: «Процесс влияния литературного языка и его эффективность не были предметом специального изучения в русской диалектологии, что находится в известном противоречии с канонизированным представлением об отмирании/нивелировании диалектов». Именно на фактическую неизученность этой проблемы еще в 40-е гг. было обращено внимание Н.П. Гринковой [Гринкова 1947: 177], которая отмечала, что указание на воздействие литературного языка на

1

Это отсутствие социальной престижности языка диалектов существовало и в прошлом. Достаточно вспомнить языковую ситуацию XIX в., свидетельствующую о социально обусловленном распределении двух языков -французского в среде аристократов и русского, который воспринимался как «язык простолюдинов», т. е. имел более низкий статус. Не случайно В. И. Даль писал в «Напутном слове» к своему словарю: «Пришла пора подорожить народным языком и выработать из него язык образованный. Народный язык был доселе в небрежении; только в самое последнее время стали на него оглядываться, и то как будто из одной снисходительной любознательности» [Даль 1978: XIII].

диалекты «в большинстве исследований выглядит скорее как отписка по поводу материала, не подлежащего изучению, а процесс воздействия литературного языка не изучается и как он происходит - не известно» [Калнынь 2007: 284], о трудностях изучения этого процесса см. [Журавлев 2007: 245].

Вместе с тем, как показала история, эти лингвистические прогнозы вступают в противоречие с процессами, реально протекающими в славянских диалектах, а потому они нуждаются в серьезной корректировке.

Об этом красноречиво свидетельствуют материалы Общеславянского лингвистического атласа, которые позволяет по-новому взглянуть на современное состояние и развитие этой языковой ситуации.

На картах Атласа устойчиво повторяется один и тот же ареальный сценарий распределения диалектной и литературной лексики, а именно:

1) лексическая дробность диалектного ландшафта всех славянских языков, свидетельствующая о высокой степени лексической вариативности единиц, находящихся в отношениях дополнительного распределения, ср., например, ситуацию:

в словенских диалектах: на к. 20 dem ‘ножик’, где зафиксированы следующие лексемы: noz-ьк-ъ ('nu.zok), noz-ic-ьк-ъ (по ‘zi. cok), noz-itj-ь (nuzs.c), noz-itj-itj-ь ('nu:scic), noz-itj-ьс-ь (no ‘zicec), noz-ьс-ь (nupzac), noz-ьс-ьк-ъ ('niposcpk), noz-ej-b(wp.ze/), noz-ik-ъ Cnozik), noz-$ (no:ze), brit-bv-ic-a (b ‘ritvoca);

в хорватских диалектах: на к. 58 ‘завтрак, утренняя еда’ лексемы: //utr-in-a Cjutrina), za-Z/utr-ък-ъ Czqjtrek rQC-ьк-ъ ('ru.cak},

1

В качестве иллюстрации приводятся материалы шестого тома Общеславянского лингвистического атласа «Домашнее хозяйство и приготовление пищи», представляющего лексику, относящуюся к наиболее древнему пласту, связанному с крестьянским бытом и ведением домашнего хозяйства. Обращение именно к этому тому продиктовано тем, что пока это единственный выпуск лексико-словообразовательной серии, в котором представлен материал всех славянских диалектов, включая болгарские, которые долгое время по экстралингвистическим причинам отсутствовали в Атласе. Примеры приводятся в морфонологической транскрипции, принятой в ОЛА. Морфонологическая транскрипция позволяет обобщить фонетические записи, сделанные в полевых условиях в том или ином диалекте, с целью их прямого сопоставления с другими славянскими диалектами. Словоформа, зафиксированная в диалекте, приводится в скобках в фонетической транскрипции ОЛА.

rQC-en-bj-e (гыс'ё:пё), do-rQC-ьк-ъ (dorucak), marend-a (ma‘re:nda), frustik-ъ (frostik), frustikel-ь (f‘rustikel), kolacjon-ь (kolaciju:n}

в сербских диалектах: на к. 5 ‘воронка для переливания жидкости в сосуд с узким горлышком’ лексемы: lev-ъ (liiev), lev-ък-а (le.vka), lev-ък-ъ ('e.vak), tocir-ъ (to‘cir), traxter-ь (trdtu.r), (xun)-ij-a (yu'nija), (xin)-bk-a (i:nka), (pir)-ij-a ^pi:rija)

в македонских диалектах: на к. 30 ‘пережаренные кусочки сала’ лексемы: c//var-bk-y (с varki), cvbrc-ьк-у (cvrcki), рьгг-ьк-у (perski), zbm-ir-ък-у (z‘mirki), zwn-er-ък-у (pykmerk), dziber-in-y (zebe‘rine), dziber-in-ък-у (^ibe ‘rinki), cigarid-y (ciga ‘ridi), gor-en-ък-у (gurenki)’,

в болгарских диалектах: на к. 26 ‘содержащий много жира’ (о мясе) лексемы: tblst-ъ (g'tostu), mast-ьп-ъ fmaznu), loj-ьп-ъ Clojeno), loj-av-ъ ('lojevo), deb-el-ъ (de’beto), bqlz-ьп-ъ (b'laznu), za-bel-ьп-ъ (zp, belenu)',

в чешских диалектах: на к. 6 ‘стакан’ лексемы: stbkl-ёп-ък-а (skleijkd), stbkl-en-ic-a (sklenice), stbkl-en-ic-ьк-а (sklenicka), stbkl-ёп-ъс-ьк-а (sklinecka), pol-ък-а (pulka), pohar-ъ (poha:r), pohar-ьк-ъ (poha:rek), stamprl-a (stamprdla)',

в словацких диалектах: на к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’ лексемы: kraj-ь (krqj), kraj-ьс-ь (krajec), ob-kraj-ьс-ь Cokrajec’), kraj-bc-ik-ъ (krajcok), kraj-ic-ьк-ъ (kraji.cek), kraj-ik-ъ (kraji:k), sb-krav-ък-ъ (skravek), sb-kroj-ьк-ъ (skrojek), krom-bk-a (kromka), уьгх-ъп-ь (ypceri), vbrx-ъп-ак-ъ (yjxna.k), jan-ък-о (jarjko)',

в польских диалектах: на к. 51 ‘кожура, снятая со старой картошки’ лексемы: lup-a (lupa), lup-in-a (lup’ina), lusk-i (uusk’i), ob-ber-bk-i (pb’erk’i), ob-ber-in-y (pb’ezyny), skrob-in-y (skrob’iny), ob-skrob-in-y (uoskrob’iny), struz-in-y (struzyny), ob-struz-in-y {ostruziny), skor-j-a (skury), skor-bk-y (skurk’iy,

в белорусских диалектах: на к. 41 ‘скорлупа’ (яйца) лексемы: l//up-in-a (lu'p’ind), lup-in-ък-а (lu‘p’inkd), lup-aj-ьк-а (lu'pajkd), se//-lup-a (sylu‘pd), se-lup-ък-а (sa‘lupka se-lup-in-a (salu'p’ina), se-lup-aj-ьк-а (sahCpajkd), se-lup-ax-a (sdlu‘paxa), lusp-in-a (lus ‘p ’ina), lusp-aj-a {lus‘paja lus//p-aj-bk-a (lus‘pajka), l//usk-a (lus‘kd), lusc-in-a {lus‘сыпа), kor-a (kd,ra), skor-up-a (ska ‘rupa), skor-o2-lup-a (skorlu ‘pa), sk{or}-o2-lup-bk-a (skor‘lupka), skor-o-lup-in-a (skara‘lup’ina), skor-o-l//usc-in-a (skoroTusсына), sko{r-ol}//usc-bj-e (karaU’usca), se//-lux-a (sulu ‘xa), se//-lus-bk-a (sar'luska)',

в украинских диалектах: на к. 31 ‘пенка’ (на молоке) лексемы: рёп-а ('р ’ina), рёп-ък-а ('p’in’ka), skor-ък-а (s‘kurkd), ког-ък-а Ckurka),

koz-ьк-а (^kuska), koz-us-ьк-ъ (ku ‘zusuk), plen-ък-а (p ‘I ’inka), plev-ък-а (pl’iuka), star-ък-а (s‘tarka), sum-ъ (sum), bab-ък-а (’bapka)',

в русских диалектах: на к. 36 ‘густой жирный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’ лексемы: sb-met-an-a (sm 7 ‘tana), Sb-met-ап-ък-а (5’m ’e ‘tanka), vyx-ъ (v ’e-r ’x), vys-ьк-ъ (v ’ar ‘sok), vys-ьс-ьк-ъ (v’ar‘sac’ak), sb-liv-ък-ъ (s’Tivok), sb-liv-ък-у (sTif-k’i), u-stoj-ь (us‘toj), u-stoj-ьк-ъ (us‘tojok), pri-stoj-ьк-ъ (pr’i‘stojik), sbn-jwn-ък-ъ (5 ’ ‘n ’imok), sbn-jbm-bk-y (5 ‘n ’imk ’i);

2) литературная лексема часто имеет либо а) невыразительный ареал; б) либо она вообще отсутствует на карте, ср.:

ситуация а)

в словенских диалектах: на к. 60 ‘обед, еда в дневное время’: литературная лексема kQs-i-dl-o (kosilo) зафиксирована лишь в приморских диалектах (пп. 2, 3, 4, 5, 16), тогда как в остальных словенских диалектах распространены лексемы //uz-in-a Cjuzna), ob-ed-ъ (jobst)’,

в хорватских диалектах: на к. 30 ‘пережаренные кусочки сала’ литературная лексема суаг-ъс-i (cvarci) отмечена лишь в отдельных пунктах штокавских (п. 33) и чакавских (п. 37, 42) диалектов, тогда как на остальной территории зафиксированы лексемы skvar-bc-i (skva:rci), skvar-ък-у (skv5:rki), c/Zvar-ък-у (cva:rki), ob-cvar-ък-у ('o. cvarki), cvir-ък-у (c ‘vi:rki), ob-cvir-ък-у (oc ‘vi:rki), zwn-ir-^ (zmire)

в сербских диалектах: на к. 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’: литературная лексема grus-av-in-a (грушавина) зафиксирована лишь в отдельных штокавских говорах (пп. 78, 79, 152), тогда как в остальных сербских диалектах представлены лексемы ser-a (j sera), ser-in-a ('serina), melz-iv-o (mle.zivo), grus-a (grusa), grus-av-a (grusava), grus-al-in-a (grusa:lina)‘,

в македонских диалектах: на к. 58 ‘завтрак, утренняя еда’: литературная лексема po-ed-ък-ъ (nojadok) отмечена лишь в отдельных центральномакедонских (п. 100) и восточных (п. 103) говорах, тогда как на остальной территории зафиксированы лексемы //utr-in-a (utrina), po-rQc-ьк-ъ (porucek), do-rQc-ьк-ъ (dorucek), per-kQs-ък-ъ (prekusok), po-kQs-ък-ъ (pu‘kosuk), za-kQs-ък-а (zd,kuska), ро-хар-ък-ъ (^poapoky,

в болгарских диалектах: на к. 60 ‘ест обед’: литературная лексема ob-ed-bv-a-j-e-tb (обядва) отмечена лишь в единичном пункте юго-восточных говоров (п. 142), тогда как на остальной территории зафиксированы лексемы pol-u-dbn-a-j-e-tb (plan‘ni), pol-u-dbn-b-ov-a-j-e- tb (plan ‘nova), pol-dbn-b-ov-a-j-e-tb (plad‘nuva), //uz-in-a-j-e-tb (juz ‘nue), //uz-in-ov-a-j-e-tb (juz ‘nuva), rQC-a-j-e-tb ('ruca);

в чешских диалектах: к. 51 ‘кожура, снятая со старой картошки’: литературная лексема Sb-lup-ък-а (slupka) зафиксирована в западной части собственно чешских говоров (пп. 175, 176, 177, 179, 180, 181, 182, 183, 185, 186, 187), тогда как в других говорах распространены лексемы sb-lup-in-a (slupina), koz-a (koza), sup-a (supa), sup-ък-а (supka), (sup)-in-a (supina);

в словацких диалектах: на к. 58 ‘завтрак, утренняя еда’: литературная лексема ran-b=a-j-bk-y (ranajky) отмечена в отдельных пунктах среднесловацких говоров (пп. 217,218 219,220), тогда как на остальной территории зафиксированы лексемы sbn-ed-bj-e (sni:dani:i), frustik-ъ (frustik), frystik-ъ (fristik);

в польских диалектах: на к. 54 ‘все, что употребляется в пищу людьми, еда’: литературная лексема //ed-l-o (jadlo) встречается в отдельных пунктах кашубских говоров (пп. 243, 245), великопольских (пп. 259, 269, 270, 278, 279, 280), мазовецких (пп. 282, 283, 296, 297), малопольских (пп. 291, 293, 304, 311, 316, 317, 325), а также в говорах Силезии (пп. 288, 289, 290, 299, 308), тогда как на остальной территории распространены лексемы //ed-j-en-bj-e (’jejene,), // ed-j-a (jeja), //es-t-bj-e (jesce), zbr-t-bj-e (zerce), zi-t-bj-e (zyce), zi-v-o-by-t-bj-e (zyvabycy);

в белорусских диалектах: на к. 35 ‘сырое кислое молоко’: литературная лексема prost-o-kvas-a (прастакваша) отмечена в некоторых пунктах северо-восточных говоров (пп. 333, 334, 349, 359, 368), тогда как в других белорусских диалектах распространены лексемы syr-o-kvas-a (уыгык‘vasa), sam-o-kys-a (soma ’k’isa), kys-bl-j-ak-ъ (к’is ’ Так), syr-o-pen-j-a (syra'p’en ’a), kvas-en-in-a (kwasa ‘n ’ina), kys-el-o melk-o ('k’islaje mala ’ко), kvas-en-o melk-o (k'vasna mala ‘ко);

в украинских диалектах: на к. 51 ‘кожура, снятая со старой картошки’: литературная лексема lusp-in-bj-e (лушпиння) отмечена в отдельных пунктах юго-восточных говоров (пп. 478,479, 480,493,494, 502, 504, 510, 511, 517, 519, 520), тогда как на остальной территории получили распространение лексемы lup-a (lu pa), lup-in-a (lu рупа), lup-aj-ьк-у (lu ‘pejk’i), se-lup-ък-у (sa ‘lupky), se-lup-aj-ьк-у (salu ‘pajky), l//usp-a (lus‘pa), lusp-in-a (lus’pyna), lusp-in-ък-у (lus’pynky), lusp-aj-a (lus’paja), lusp-aj-ьк-у (luspaj’ky), lusp-at-a (luspa’ta), lusk-a (lus‘ka), ob-cist-ък-у (a’cystky), ob-rez-ък-у (ob’r’izky), skor-ък-а (s'k’irka), skor-o2-lup-a (skara ‘lupa);

в русских диалектах: на к. 61 ‘еда между обедом и ужином, полдник’ литературная лексема pol-b-dbn-ik-ъ (полдник) имеет дисперсный ареал в русских диалектах, наряду с ней распространены такие диалектные лексемы, как pa-uz-a (’pauza), pa-uz-in-ъ (’pauzbin), pa-uz-in-a (^pauzbina), pa-uz-in-ък-а (’pauzbinka), pa-uz-in-ък-ъ Cpauzanak), pa-uz-ьп-а Cpauz-na), pa-ob-ed-ъ (’pah’et), pa-ob-ed-a (pa’b’eda), pa-ob-ed-ък-ъ Cpab’edok), pol-u-dwi-ik-ъ (pa'ludn’ik), pol-u-dbn-bn-ik-ъ (paiud’an’ik), pol-u-dbn-ък-ъ (palud’inak), pol-u-dbn-ь ('poluden’), pol-b-dwi-b Cpold’en’), pol-u-dbn-e Cpoludn’a), pol-b-dbn-e Cpoldn’a), podb-vecer-bk-b (padv’a‘corak), podb-vecer-ък-а (podv’e‘c’orkd), per-kQs-ък-а (p’or’e‘kuska), per-kQs-ъс-ьк-а (p’ir’a‘kusac’ka), kQs-ov-ьп-ik-ъ (ku ‘sovn ’ik), per-xvat-ък-а (p ’ar ’ax vatka), caj -ь (c’aj);

ситуация б) встречается реже, причем в основном в южнославянских диалектах, ср.:

в словенских диалектах: на к. 1 ‘вырытая в земле яма для добывания воды, колодец’: литературная лексема vodnjak отсутствует среди диалектных stud-en-ьс-ь (stp ‘diene)', stem-а (s ‘tie.rna); puc-ь (pec); или на к. 5 ‘воронка для переливания жидкости в сосуд с узким горлышком’: лит. lijak; диал. lij-a (lizja), lij-ь (li:j), lij-ьс-ьк-ъ (li:jcak), liv-o (li:wo), na-{liv}-bk-b ('na:vilek), lej-ь (lej), traxter-ь (t‘ra:xtar), pledr-a (pie: dr a); или на к. 31 ‘пенка’ (на молоке) лит. kozica, mrena na mleku; диал. рёп-а (plena), skoro-o-lup-ъ (skar‘lu:p), sb-met-an-a (smietena); или к. 44 ‘кислый, квашеный ’ (о капусте): лит. kisan (о zelju); диал. kys-bl-ъ (^ki:sal), kys-el-ъ // kys-el-ъ (ki:seu), kys-al-ъ ('kasou);

в хорватских диалектах: на к. 37 ‘густой жирный верхний слой кислого молока, сметана’ лит. kiselo vrhnje; диал vbrx-bn-bj-e (Уупе), skor-up-ъ (s ’korub), kajmak-ъ (kajmyk);

в болгарских диалектах: на к. 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’ лит. коластра; диал. ser-a ('s ’ага), syr-isc-e (’siriste), korast-bv-a (kuiastrd), pro-var-a (pro vara); к. 61 ‘еда между обедом и ужином, полдник’ лит. следобедна закуска; диал. //uz-in-a (’juzina), pol-u-dbn-e (pladne), ikindi-j-a (ikin‘dija), saskin-ъ (ses'kan);

в чешских диалектах: на к. 44 ‘кислый, квашеный ’ (о капусте): лит. kysane zeli; диал. kys-bl-ъ (kysfy:), kys-el-ъ// kys-el-ъ (kesele:, kiselei), kys-al-ъ (kisalei), kys-an-ъ (kisanei), kvas-en-ъ (kvasenei).

Случаи, когда литературная лексема полностью покрывала бы территорию того или иного славянского языка, встречаются крайне редко: в южнославянских языках это наблюдается, например, на карте 62 ‘ужин, вечерняя еда’, ср. распространение лексемы vecer-j-a; в западнославянских, в белорусских и русских диалектах на карте 11 ‘мука, из которой пекут хлеб’, ср. распространение лексемы mqk-a.

Все эти факты не могут не свидетельствовать об устойчивости лексических диалектизмов во всех славянских языках.

При этом следует особо подчеркнуть то обстоятельство, что многие из этих диалектных лексем сформировались в глубокой древности, несмотря на это, они до сих пор сохраняют свою жизненную силу. Об этом красноречиво говорят их ареалы, в частности межславянские лексические изоглоссы, локализующиеся в диалектах разных славянских языковых групп (ср., например, следующие изоглоссы: слн.-хрв.-серб.-блг.-чеш.-плс.-укр. dobr-ъ к. 65 ‘вкусный; серб.-мак.-блг.-блр.-укр. zez-ък-ъ к. 48 ‘горячий’; блг.-слц.-плс.-укр.-рус. pol-u-dbn-e, pol-H-dbn-e к. 59 ‘обед, еда в дневное время’; слн.-хрв.-серб.-мак.-укр.-рус. рёп-a к. 31 ‘пенка’ (на молоке); мак.-укр.-блр.-рус. уьгх-ъ к. 36 ‘густой жирный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’ и т. д.), притом что во всех славянских языках статус этих лексем является диалектным.

Карты Общеславянского лингвистического атласа свидетельствуют еще об одной яркой особенности славянских диалектов - их динамичности, которая проявляется в том, что диалекты всех славянских языков способны к активному порождению эксклюзивных лексем, которые отличительно характеризуют диалекты каждого славянского языка либо на всем пространстве Славии, либо в пределах их языковой группы; ср., например, следующие эксклюзивные лексемы:

словенские диалекты: glaz-ь (glas) к. 6 ‘стакан’, гшпёп-ь-ак-ъ (rumsnd:k) к. 43 ‘желтая часть яйца’; malc-a (md: lea) к. 61 ‘еда между обедом и ужином, полдник’ и др.;

хорватские диалекты: zmul-ъ (zmu:l) к. 6 ‘стакан’; уьгх-ъп-j-a, vbrx-bn-bj-e ('урш, ,ypie) к. 36 ‘густой жирный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’; Ьё1-ап-ь=-ак-ъ (be ‘la:nak) к. 42 ‘белая часть яйца’ и др.;

сербские диалекты: сьЬьг-ьп-j-ak-b (ca'bpnak) к. 2 ‘деревянная дуга для ношения ведер на плече, коромысло’; pa-vqlk-a ('pavlaka) к. 37 ‘сметана’; zblt-ьс-е (zu:ce) к. 43 ‘желтая часть яйца’; къгт-^t-in-a (krmetina) к. 21 ‘мясо свиньи’; kraj-bk-a (krajka) к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’ и др.;

македонские диалекты: tekn-e (tekne) к. 12 ‘деревянное корыто, выдолбленное из одного куска дерева’; tron-ък-у (ronki) к. 19 ‘крошки’ (хлеба) и др.;

болгарские диалекты: kobyl-ic-a (ко ‘bilica) к. 2 ‘деревянная дуга для ношения ведер на плече, коромысло’; svin-bsk-o (subst) (s‘vinsko) к. 21 ‘мясо свиньи’; tel-^t-bsk-o (subst) (^teles’ke) к. 23 ‘мясо теленка’ и др.;

чешские диалекты: stbkl-en-ic-a (sklenice) к. 6 ‘стакан’; vepr-ev-o (subst) (veprova:) к. 21 ‘мясо свиньи’; z^d-j-n-ь (zi.zen) к. 9 ‘желание, потребность пить’ и др.;

словацкие диалекты: lev-ik-ъ ('evik) к. 5 ‘воронка для переливания жидкости в сосуд с узким горлом’; olovrant-ъ (olovrant) к. 61 ‘еда между обедом и ужином, полдник’; kraj-ik-ъ (kraji:k) к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’ и др.;

лужицкие диалекты: krom-ic-ьк-а (krom’ickd) к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’и др.;

польские диалекты: лексемы koz-ux-ъ (kozux) к. 31 ‘пенка’ (на молоке); prag-bn-en-bj-e (pragnene) к. 9 ‘желание, потребность пить’; kolacij-a (kolacjd) к. 62 ‘ужин, вечерняя еда’; pri-lep-ък-а (psyl’epka) к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’ и др.;

белорусские диалекты: korm-y-sl-a (ka ‘rom ’isla) к. 2 ‘деревянная дуга для ношения ведер на плече, коромысло’; tblst-ost-ь (t‘lustas,cr) к. 29 ‘топленое свиное сало’; пё-зъ-сеш-ьп-ъ (n’is‘cbimnaja v’ad'ro) к. 3 ‘пустой, ненаполненный’ и др.;

украинские диалекты: sb-prag-a (sp'rahd) к. 9 ‘желание, потребность пить’; cel-us-ьк-а (с 7 ‘luska) к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’; star-ък-а (5 ‘tarka) к. 31 ‘пенка на молоке’; vbrs-bk-y (yers‘ky) к. 36 ‘густой жирный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’ и др.

Однако особенно ярко это лексическое своеобразие проявляется в русских диалектах.

Количество отличительно характеризующих русские диалекты эксклюзивных лексем во много раз превышает их число в любом из диалектов Славии[2], ср., например, такие лексемы, как:

vod-o-nos-ъ (vodo ‘nos, voda ‘nos) к. 2 ‘деревянная дуга для ношения ведер на плече, коромысло’; для сравнения в польских диалектах для обозначения коромысла используются лексемы nos-i-dl-a (nos’idua,

nosidla), nos-i-dl-ък-у (nosiuk’i, nosilk’i), sand-y (sondy sundy); в сербских - ob-orm-ic-a (ob'ramicd), оЬ-огт-ьп-ic-a (pbramenica), сьЬьг-bn-j-ak-ъ (ca‘brnak, cebr'hak), в болгарских - kobyl-ic-a (ku'bilico, ko‘bilica), в чешских и словацких - vag-y (ya:hi, wa:hi), vaz-bk-y (yaski, va:ske) и др.;

prost-ъ (pros‘toj) к. 3 ‘пустой, незаполненный’; для сравнения в польских и восточнославянских диалектах распространены лексемы pust-ъ (плс. pusty; блр. pus ‘tbij; укр. pus ‘tyj; рус. pus ‘tojj; porz-ьп-ъ (плс. prozny; блр. pa ‘rozn ’i; укр. po ‘rozn ’ij; pyc. po ‘rozn ’ij, pa ‘roznbij); в южнославянских - лексема porzd-ьп-ъ (слн. р ‘razen; хрв. pra:zan; серб, р ‘ra.zan; мак. prazen; блг. р ‘razen);

vom-ък-а (yo,ronka, va’ronka, vo,ronka) к. 5 ‘воронка для переливания жидкости в сосуд с узким горлом’; для сравнения в хорватских и сербских диалектах лексема lev-ък-ъ (хрв. le:vak; серб. liie:vak), в польских lej-ьк-ъ (I’ejek), в словенских, хорватских, чешских и словацких - лексемы traxter-ь, trixter-ь (слн. trd:xtar; хрв. t‘raxtar; чеш. traxtir, trixtkr; слц. traxta:r); в сербских, македонских и болгарских -лексемы xun-ij-a, xin-ък-а (серб, vu ‘nija, i:nka; мак. u ‘nija, inka; блг. vu ‘nija, jinka и др.);

kqld-a (ко‘Iodo) к. 12 ‘деревянное корыто, выдолбленное из одного куска дерева’; pelt-ux-a (polo’tuxd); kvas-en-bk-a (kva копка); для сравнения в южнославянских, за исключением словенских, и восточнославянских диалектах - лексема nbkt-bv-a (хрв. ,nicve; серб. ndcve; мак. ,nocvi; блг. ,nocvi), в словенских, чешских, польских, украинских - лексема nbkt-bk-a (слн. ,пэска; чеш. пески, плс. песка-, укр. , песку); в польских - лексемы kop-an-j-ь (кора и), кор-ап-ьк-а (корапка); в словацких - лексема vagan-ъ (vahari);

rus-i-tb (jrusbit) к. 17 ‘режет’ (хлеб); помимо лексем rez-e-tb, rez-i-tb, широко распространенных в восточно- и южнославянских диалектах, в западнославянских языках представлена лексема kraj-a-j-e-tb (чеш. kra:ji; слц. kra:ja:; луж. kraja; плс. kraja), в сербских и македонских диалектах - лексемы sec-e-tb, sec-i-tb (серб, se:сё:; мак. secit, secet);

gbrb-ux-a (gor‘buxa), gbrb-us-a (gar‘busa) к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’; gbrb-us-ьк-ъ (gorbu ‘sok); gbrb-ък-ъ (gor‘bok); krom-ъс-ьк-а (к‘готоскэ); для сравнения в словенских диалектах употребляется лексема kraj-ьс-ь (krajc), в хорватских - лексемы ob-kraj-ьк-ъ (ok‘ra:jak), sb-kraj-ьс-ь (sk‘rajec); в сербских - ob-kraj-ьк-ъ (bkrajak), kraj-bk-a (krdjka); в македонских и болгарских - лексема kraj-itj-bn-ik-ъ (kraisnik, k‘raesnik);

в чешских - sb-kroj-ьк-ъ (skrojek), p^t-ък-а (patka); в словацких -Sb-kroj-ьк-ъ (skrojek); в польских - лексемы sb-kraj-bk-a (skrajka), p^t-ък-а (psqntka);

кгъх-у, krbs-on-ък-а (k'rox’i, kro'sonka) к. 19 ‘крошки (хлеба)’; для сравнения в чешских диалектах представлены лексемы drob-bk-y, drob-ьс-ьк-у (dropki, drobeckiy в словенских, хорватских и сербских диалектах - лексемы тьгу-у, mbrv-ic-y (слн. ma:rve, ,mdrvice; хрв. mrve, mrvice; серб. ,mrve, , mrvice); в сербских, македонских и болгарских диалектах - лексемы trox-y, tros-ьк-у (серб, trofie t‘roske; мак. t'roxi, t‘ros’ki; блг. tro'xi, t'roski); в словацких ob-trQs-in-ък-у (otrusirj-ki), ob-mel-in-ък-у (omeliqkiy в польских - лексемы ob-krux-y (uokru-xy), ob-krus-bk-y (okrusk’i), ob-krus-in-y (okrusyny);

Sb-klad-ьп-ьс-ьк-ъ (skladn’i'c’ok, sklon’i’c’ok) к. 20 dem ‘ножик, ножичек’; во всех славянских диалектах распространены дериваты с корнем noz-;

svez-in-a (sv’ezbi'na, s’v’azbi'na, s’v’izbi'na) к. 21 ‘мясо свиньи’; в восточно- и южнославянских диалектах распространены дериваты с корнем svin- (svin-in-a, svin-gt-in-a, svin-ev-in-a); в словенских, хорватских и сербских диалектах - с корнем pors- (pors-^t-in-a, pors-bc-ev-in-ay, в чешских и польских - с корнем vepr- (vepr-ev-in-а, vepr-ev-o); в словацких и чешских - с корнем borv- (bqrv-bc-ov-in-a) и др.;

zir-ъ (zwr) к. 27 ‘подкожный слой жира в свинине’; в южнославянских языках, а также в словацких, польских, белорусских и украинских диалектах широко распространена лексема soln-in-a (слн. sla ‘ninq; хрв. sla ‘nina; серб, sldnina, slanina; мак. slanina; блг. sla ‘nina, sla ‘nino; плс. suonina; блр. solo ‘пыпа’ укр. sola ‘пупа); в словенских, хорватских, польских и русских - заимствованная из немецкого языка лексема spek-ъ (слн. spex; хрв. spek; плс. spek; рус. sp’ik); в польских диалектах - лексема ob-kras-a (плс. vokrasa) и т. д.;

skvar-y (sk'varbi); svar-ъс-ьк-у (svwrc’‘к’i, svbirc’k’i); ob-svar-ъс-in-y (os‘varcbinbi, os‘varc’inw); zar-us-ьк-у (zu‘rusk’i); zar-en-bk-a, zar-en-ък-у (za‘?’onka, zbid’onk’i); ob-top-ък-у (o‘topk’i); vy-top-ък-у yvbitopk’i); ob-sur-ък-у (o‘surk’i); кгь§-ьк-у (k'rosk’i); cer-us-i ('c’irusbt); cer-us-ьк-у (c’e'rusk’i, ,c’irusk’i); seleg-a, seleg-y ysel’eg’i, sal’e‘ga) k. 30 ‘пережаренные кусочки сала’; в сербских и хорватских диалектах распространены лексемы cvar-bc-i, cvar-ък-у (cvd. rci, cvd. rki); в словенских и хорватских - лексемы ob-cvir-ък-у (ос vi:rki, ос ‘virki); в болгарских - лексема pyz-bk-y (р ‘roski); в македонских -zbm-er-bk-y, zwn-ir-bk-y (^mirki, $е ‘merki);

u-stoj-ь (us‘tojy pri-var-ък-а (ргы‘varka, pr’ivark’i) к. 31 ‘пенка’ (на молоке); в сербских и хорватских диалектах - лексема skor-up-ъ (s‘koru:p, skdru:py, в чешских - skor-o-lup-ъ (skraloupy в словацких -koz-a, koz-ьк-а (koza, koskdy в словенских и болгарских - лексема Sb-met-an-a (s‘mie:tana, sme’tana); в сербских, македонских и болгарских - kajmak-ъ (kcijmak, kaj‘maky,

syr-ъ (sbir); smol-a (sma‘la, smd,kiy syr-o melk-o (sbi ‘ro molo‘ko) к. 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’; в болгарских диалектах - лексема korast-bv-a (ku ‘lastray в македонских - kolastr-a (kulestray в сербских и хорватских диалектах - grus-al-in-a (grusalina, grusa:linay в словенских, хорватских, сербских, чешских и словацких - лексемы melz-iv-o, melz-iv-a (слн. mle:zva, хрв. m‘lezivo, m ‘liziva', серб. mle:zivo‘, чеш., слц. mlezivoy

korv-bn-ic-a (ko'rovn ’ica, ko,rovn’icd); korv-o-doj-bn-ic-a (kara ‘dojn ’ica) к. 34 ‘женщина, которая доит коров’; в сербских и хорватских диалектах - лексема mblz-il-bj-a (muzila, muzilay в македонских - mblz-ac-bk-a (mslzackdy в чешских и словацких - doj-ic-bk-a (dojickdy в польских - doj-ьк-а (dojkdy

prost-o-kys-a (prosto'k’isa, prdsto’k’isdy, prost-o-kvas-bk-a (prdsta ’kvaska); kvasen-bk-a (kva‘sonka, kva’sonkd) к. 35 ‘сырое кислое молоко’; у большинства южных и западных славян - это понятие передается описательной конструкцией типа kys-el-o melk-o ('kiselo m ’leko)',

vbrs-bk-ъ (y’er'soky sb-liv-ък-у (s’Tifk’iy u-stoj-ьк-ъ (us'tojik, us‘tojok) к. 37 ‘густой жирный верхний слой кислого молока, сметана’; в большинстве славянских диалектов употребляется лексема Sb-met-an-a; в словацких - Sb-met-an-bk-a (smetaykdy в сербских - ра-vqlk-a (pyvlakay, в хорватских, сербских, македонских и болгарских диалектах - лексема kajmak-ъ (kdjmaky,

skor-o-lux-a (skorlu'xa, skdrlu'xa) к. 41 ‘скорлупа’ (яйца); в словенских, хорватских, сербских диалектах употребляется лексема lup-in-a (слн. ld,pi:na хрв. lu ‘pina серб, tr/pina)', в македонских и болгарских - sb-lup-bk-a, lup-ък-а (s ‘lupka, lupka)', в болгарских - cer-up-ък-а (co ’rupka, cu ’rupko)', в польских - лексема skor-up-a (skarupa)',

bel-ys-ьк-ъ, bel-ys-bk-o ('b’elbisek, b’elbi,sok, ,b’elbisko, ,b’elbisko) к. 42 ‘белая часть яйца’; во всех славянских диалектах представлены другие дериваты с корнем ,b’el-',

sink-ov-an-ъ (sbin ’kovana) к. 44 ‘кислый, квашеный’ (о капусте); в других славянских диалектах употребляются дериваты с корнем kys-/ kys- (слн. ,ki:sdl‘, хрв. ,kisel', серб, kiseo:', мак. ,kisel', блг. ,k’isel‘, чеш.

kysely, kiselei', слц. kiseliy луж. k’isqly, плс. k’isuy) или kvas-/ kvas-(плс. k‘vasny, kfasniy

glin-ist-ъ (у ’I ’in ’istbijy glin-av-ъ (у ‘I’inovof) к. 50 ‘сделанный из глины; в южнославянских диалектах распространена лексема zem-j-ёп-ъ (слн. zamje:n хрв. zeml’&nv, серб, zemlani:', мак. zemjew, блг. zemlen, ,zeml’an)', кроме того, в словенских диалектах - лексема 1оп-ьс-еп-ъ (Ion ‘сеп); в болгарских - pbrst-ьп-ъ, pbrst-ёп-ъ (р ‘rosten); в чешских -лексема kam-en-ьп-ъ (катеперУ,

koz-ur-ък-а (ko'zurka) к. 51 ‘кожура, снятая со старой картошки’; в словенских диалектах распространена лексема ob-lup-ък-ъ (ио ‘1и:~ реку в сербских, хорватских и болгарских - лексема kor-a ^kora, kd:ra, ки ‘rd); в словацких - lup-y (lupi); в польских - lup-in-y (hip ’iny); в чешских диалектах - лексема sb-lup-ък-а (slupkci);

pit-an-bj-e (p’i'tan’jo, p’i‘tan’jd); kus-an-bj-e Ckusan’jo, ,kusan’je); zbr-a-tv-a, zbr-a-tv-o (zratva, zratvo) к. 54 ‘все, что употребляется в пищу людьми, еда’; во всех славянских языках распространены дериваты с корнем 6d-//es-; в словенских, хорватских, сербских и болгарских диалектах - лексема хот-а (слн. xra.na; хрв. xra: ‘па; серб. ra:na; блг. го, по);

pa-uz-ьп-а (^pauzna, ‘pavzna) к. 59 ‘обед, еда в дневное время’; кроме лексемы ob-ёб-ъ, распространенной во всех славянских языках, в словенских, хорватских, сербских, болгарских диалектах употребляется лексема //uz-in-a (слн. jd,zi:na; хрв. ,juzina; серб, uzina; блг. Juzina); в словенских - kQS-i-dl-o (kosi:lo); в сербских, македонских, болгарских диалектах - лексема rQc-ьк-ъ (серб. гй:сак; мак.,гисик; блг. г и ‘сок);

pa-uz-a Cpauza); pa-ob-ёб-ъ Cpab’et, ,pab’gty pa-ob-ёб-ък-ъ Cpab'edok, ,pabddoky podb-vecer-ък-а (podv’e ‘c’orka); kQs-ov-ьп-ik-ъ (ku ‘sovn ’ik); per-xvat-ък-а (p ’er ’ex ‘vatkd) k. 61 ‘еда между обедом и ужином, полдник’; в южнославянских языках употребляется лексема //uz- -in-а ({juzina); в чешских диалектах - sva6-in-a (svacina); в словацких - olovrant-ъ (olovranty nespor-ъ (hespor); в польских - лексема робъ-уеёег-ък-ъ (podv’ecoreky

уеёег-ic-a (v’a‘c’er’icd) к. 62 ‘ужин, вечерняя еда’; во всех славянских диалектах употребляется лексема vecer-j-a; в польских диалектах, кроме того, лексема kolacij-a (kolacyja); в русских и белорусских - лексема //uz-in-ъ ('игып, ,vuzbin);

xors-ь (хо ‘rosoj, хо ‘rosaj); sb-kQs-ьп-ъ (5 ‘kusnbij, s ‘kusnaj) к. 65 ‘вкусный’ (о еде), кроме лексемы vb-kQs-ьп-ъ, распространенной в восточно- и южнославянских языках, в македонских и болгарских диалектах употребляется лексема xub-av-ъ (ubaf); в словенских, хорватских, сербских, болгарских, чешских, лужицких, польских, украинских диалектах - лексема dobr-ъ; в чешских и словацких -лексема xQt-ьп-ъ (чеш. xutnei, xutny:; слц. xutni:); в болгарских -bolg-ъ (blak}.

Понятно, что эти эксклюзивные лексемы образовались в русских диалектах не вчера и не сегодня. Многие из них сформировались в глубокой древности, однако их жизнь продолжается и в настоящее время. Это, как правило, лексемы, отличительно характеризующие говоры севернорусского наречия. Они имеют так называемые маргинальные ареалы, которые довольно равномерно расположены в периферийных областях севернорусского наречия. Эти ареалы имеют обычно неровные контуры границ, что в соответствии с теорией лингвогеографии свидетельствует об архаичном характере данной лексемы, оттесненной «иррадиацией волн» из центра на периферию. Такой тип ареала характеризует, например, лексему prost-ъ (pros ’toj) на к. 3 ‘пустой, ненаполненный’, распространенную в архангельских, вологодских и костромских говорах (ср. также показания Словаря Срезневского: простыи ‘пустой’- Срезн. II: 1583).

Особенно много архаичных эксклюзивных лексем среди тех, которые выделяют диалекты того или иного славянского языка в рамках их языковой группы, но при этом находят продолжение в диалектах других славянских языков, ср., например, распространение русской эксклюзивной лексемы porzd-ьп-ъ (ро ’roznoj) к. 3 ‘пустой, ненаполненный’, которая зафиксирована в севернорусских (архангельских и вологодских) говорах, в западной группе среднерусских говоров (новгородских, псковских, тверских), а также широко представлена в южно- и западнославянских языках, что является доказательством ее архаичности (ср. также показания Словаря Срезневского: порозьныи ‘свободный, пустой’ - Срезн. II: 1212).

Однако среди эксклюзивных лексем немало и таких, которые сформировались значительно позднее, т. е. они являются уже фактом собственной истории тех или иных диалектов; ср., например, распространение в русских диалектах таких лексем, как gbrb-us-ьк-а (gor ’buska) к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’; ob-cist-ък-у (o’c’istk’i) к. 51 ‘кожура, снятая со старой картошки’; //uz-in-ъ fuzbin) к. 62 ‘ужин, вечерняя еда’; vorn-ък-а (yo’ronka) к. 5 ‘воронка для переливания жидкости в сосуд с узким горлом’: ареалы этих эксклюзивов характеризуются высокой плотностью их распространения, контуры их оказываются практи чески ровными (часто совпадающими с государственными границами России), что является свидетельством сравнительно позднего их происхождения.

На позднее образование многих русских эксклюзивов указывает и словообразовательный критерий. Если обратить внимание на словообразовательную структуру этих имен, то нетрудно заметить, что в большинстве своем они представлены производными лексемами (ср. 8ъ-к1а(1-ьп-ъс-ък-ъ к. 20 dem ‘ножик, ножичек’; kvas-en-ък-а к. 12 ‘деревянное корыто, выдолбленное из одного куска дерева’; u-stoj-ък-ъ, 8ъп-)ът-ък-ъ, swi-jbm-bk-y к. 36 ‘густой жирный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’; gbrb-ък-ъ, gbrb-ъс-ък-ъ к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’; kraj-ux-a к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’; zblt-ys-ъ, zbjt-ys-ък-ъ, zblt-ys-ък-о к. 43 ‘желтая часть яйца’; kor-in-a к. 51 ‘кожура, снятая со старой картошки’; per-xvat-ък-а к. 58 ‘завтрак, утренняя еда’ и т. д.), что само по себе является свидетельством их более позднего происхождения, так как лексемы, структура которых в словообразовательном отношении «является прозрачной, оказываются более поздними» [Климов 1990: 122].

Обращение к древнерусским словарям подтверждает эти выводы, так как большинство из приведенных выше эксклюзивных лексем либо отсутствует в памятниках древнерусской письменности (ср., например, такие лексемы, как svez-in-a к. 21 ‘мясо свиньи’; skvar-y к. 30 ‘пережаренные кусочки сала’; u-stoj-ъ к. 31 ‘пенка’ (на молоке); pa-uz-ъп-а к. 59 ‘обед, еда в дневное время’; pa-uz-a к. 61 ‘еда между обедом и ужином, полдник’; kvas-bn-j-a к. 12 ‘деревянное корыто, выдолбленное из одного куска дерева’; ob-top-ък-у к. 30 ‘пережаренные кусочки сала’; u-stoj-ъ, 8ъп-]ът-ък-ъ, sbn-jbm-bk-у к. 36 ‘густой жирный верхний слой свежего отстоявшегося молока, сливки’; gbrb-us-a, gbrb-us-bk-a к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’; kraj-us-ък-ъ, kraj-us-bk-a к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’; melz-bj-e, melz-bj-cr, mold-bj-e к. 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’;prost-o--kys-a; kys-bl-ux-a, kys-bl-us-bk-a к. 35 ‘сырое кислое молоко’; sb-sed-ys-ъ к. 35 ‘сырое кислое молоко’; skor-ък-а к. 41 ‘скорлупа’ (яйца); zblt-ys-ъ, zblt-ys-bk-o к. 43 ‘желтая часть яйца’; ob-lup-ък-а (-у) к. 51 ‘кожура, снятая со старой картошки’; pa-uz-in-ъ, pa-uz-in-a, pa-uz-in-ък-а, pa-uz-in-ък-у, pa-uz-in-ък-ъ, pa-uz-ъп-а к. 61 ‘еда между обедом и ужином, полдник’; pa-ob-ed-ъ, pa-ob^d-a, pa-ob-ed-ък-ъ к. 61 ‘еда между обедом и ужином, полдник’ и т. д.), либо фиксируется в ином значении (ср., например, лексемы kljuc-ь к. 1 ‘вырытая в земле яма для добывания воды, колодец’ и др.-рус. клюнь ‘источник, родник’ -Срезн. I: 1233; СРЯ XI-XVII 7: 187; vod-o-nos-ъ к. 2 ‘деревянная дуга для ношения ведер на плече, коромысло’ и др.-рус. водоносъ ‘ведро’ Срезн. I: 278; zelb-ъ к. 12 ‘деревянное корыто, выдолбленное из одного куска дерева’ и др.-рус. желовъ ‘желоб’ Срезн. I: 849; skot-bn-ic-a к. 34 ‘женщина, которая доит коров’ и др.-рус. скотьница ‘казнохранилище’ Срезн. III: 388; vbrs-ък-ъ к. 37 ‘густой жирный верхний слой кислого молока, сметана’ и др.-рус. вьршькъ ‘верх, верхушка’ Срезн. I: 468; kold-a к. 12 ‘деревянное корыто, выдолбленное из одного куска дерева’ и др.-рус. колода ‘толстое бревно’ Срезн. I: 1255; zir-ъ к. 27 ‘подкожный слой жира в свинине’ и др.-рус. жиръ ‘богатство’ Срезн. I: 875; syr-ъ к. 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’ и др.-рус. сыръ ‘творог, сыр’ Срезн. III: 876; smol-a к. 32 ‘молоко коровы сразу после отела, молозиво’ и др.-рус. смола ‘древесный сок’ Срезн. III: 445; xqrs-ъ к. 65 ‘вкусный’ (о еде) и др.-рус. хорошим ‘красивый, прибранный’ Срезн. III: 1388; *sera ‘смола (сок) хвойных деревьев’ и др.-рус. С'ЬрА ‘жир’ Срезн. III: 899; и др.).

Таким образом, материал Общеславянского лингвистического атласа свидетельствует о том, что в диалектах идет процесс перманентного обновления и восстановления их лексического состава. Одни лексические единицы с течением времени теряют свою образность и свежесть и уходят на периферию, тогда как на их место приходят другие, более яркие и выразительные.

О жизнестойкости диалектов, и в частности лексических диалектизмов, свидетельствуют и материалы национальных атласов славянских языков, особенно лексических атласов.

В качестве иллюстрации можно привести ситуацию в русских диалектах, отраженную на картах «Лексического атласа Московской области» А. Ф. Войтенко. Находясь в непосредственной близости к крупнейшему административному и культурному центру, способствующему утрате или нивелировке диалектных особенностей, эти говоры как будто бы должны были давным-давно исчезнуть, однако они довольно хорошо сохранили свою лексику, демонстрируя жизненную силу, богатство и образность народного языка (ср., например, такие диалектизмы подмосковных говоров, как ,пунька ‘постройка для хранения мякины’ (ю.-зап.), тво'рило ‘подъемная дверь в погреб’ (юг), ,голбец ‘деревянная пристройка к печи в виде лежанки’ (сев.), ро‘гач ‘ухват’ (ю.-вост.), на‘ливка ‘половник’ (зап.), ста'вок ‘подставка для лучины’ (сев.-вост.), ,полденка ‘ведро, в которое доят корову’ (сев.-зап.), снаряда ‘одежда’ (вост.) и др.). И если это богатство сохранилось в условиях, наименее «благоприятных» для выживания диалектного слова, то есть надежда его обнаружить в местах, удаленных от центра. Справедливость этого предположения доказала развернувшаяся работа по созданию «Лексического атласа русских народных говоров» (материалы для которого собирались в полевых экспедициях в 80-90 гг. XX в.).

Карты этого атласа демонстрируют довольно хорошую сохранность лексических диалектизмов (ср., например, распространение таких лексем, как ,векша, мысъ к. ‘белка’; би'рюк, бирю'чина к ‘большой медведь’; бача'жинник, ба'чажник ‘густые заросли кустарника’; ,гайна, ,гойна, гай'но, ,гайно, ,гойно гар‘на, гар'но, гнез'до, гнез'довъе к. ‘нора небольшого зверя’; голо'щёка, е'ланъ, между‘лесица, между‘лесье, палее‘тина, палес‘тинка к. ‘поляна, открытое место в лесу’; ,поред, поред'няк, ргоредь, по'редье к. ‘редкий лес’; ла‘донъ к. ‘типы гумен’; бздун, бздух, бздюль, бздюх, тхорь, отхорь к. ‘хорь’; на‘возник, навоз‘няк,’, пече‘рик, пече‘рика, пече‘рица, пече‘ричкар печу'рица к. ‘шампиньон’; виш, ,ви-шарь, кур ‘жа, , куржавень, кур ‘жавина, кур ‘жак, ‘куржева, курже ‘ва, ,куржевень, курже ‘венъ, ,куржевина, кур'жевина, курже‘вина, ,куржовина, кур‘жовина к. ‘иней’; аре‘ма, а‘рема, берег‘няк, бере ‘говик, берего ‘вина, бере ‘жина, бе ‘режник, береж ‘ник, береж‘няк, ,займище, ле‘вада, озерина, ,паберега, побе‘режина, подбе ‘режник, при ‘бережник, при- ‘брежник, прибреж ‘няк, ре ‘ма, уре'ма, у‘рёма к. ‘лес, растущий по берегам рек, озер’ и др.), причем многие из этих диалектизмов были зафиксированы впервые, ибо их нет даже в таких солидных изданиях, как «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля и академический «Словарь русских народных говоров», ср., например, такие лексемы, как ле'шак, лесо'вик к. ‘медведь’; голо'щека, про'гал, про'галина к. ‘поляна’; бер'ла, вер'лог, за'лежина, режа к. ‘берлога’; виш, ,инега, ,оморозъ к. ‘иней’ и т. д.

Несмотря на то что после выхода в свет словаря В. И. Даля прошло более ста пятидесяти лет, русские диалекты не утратили своего лексического своеобразия, что особенно ярко проявляется в наличии в них таких слов, которым в литературном языке нет однословного эквивалента, а имеются лишь описательные конструкции (ср., например, лексемы, представленные на карте ‘густые заросли кустарника’: ба'чажник, гус'тарник, ,зарастелъ, кус'тарщина, па'лежник, чапа'рыжник, час'тельник и др.).

Широкомасштабное лексикографическое и лингвогеографическое изучение диалектов во всех славянских странах, начавшееся с середины XX в., развернувшаяся работа по созданию диалектологических атласов показали ошибочность утверждений об отмирании диалектов в условиях социальной интеграции, так как обнаружили огромные пласты хорошо сохранившейся диалектной лексики.

Эта прекрасно видно и на картах Общеславянского лингвистического атласа, когда в пунктах, непосредственно прилегающих к столице того или иного государства, зафиксированы диалектные, а не литературные лексемы, см., например, следующие карты:

словенские диалекты (пп. 8, 9): к. 1 ‘вырытая в земле яма для добывания воды, колодец’ диал. stem-а (s‘tie: г па) при лит. vodnjak, к. 5 ‘воронка для переливания жидкости в сосуд с узким горлом’ диал. lij-ь (li:j п. 8), traxter-ь (trd:xtar п.9) при лит. lijak; к. 58 ‘завтрак, утренняя еда’ диал. frustik-ъ, frystik-ъ (fru:stk, frii:stdk) при лит. zajtrk; к. 65 ‘вкусный’ (о еде) диал. dobr-ъ (do:bor) при лит. okusen и т. д.

хорватские диалекты (пп. 28, 29): к. 5 ‘воронка для переливания жидкости в сосуд с узким горлом’ диал. traxter-ь, trixter-ь (traktii:r, t‘rgxtgr) при лит. lijevak; к. 39 Nsg (j)aje диал. //aj-ьс-е (jg:j’cg, je’ce) при лит. jaje; к.40 dem. (j)aje диал. //aj-ьс-йс-е (^jajcece) при лит. jajasce; к. 58 ‘завтрак, утренняя еда’ диал. frustikel-ь (f‘rustikel) при лит. dorucak; к. 65 ‘вкусный’ (о еде) диал. dobr-ъ (do‘ber п. 28), zmax-// ьп-ъ (z ‘mgxen п. 29) при лит. ukusan и др.

сербские диалекты (пп. 54, 63): к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’ диал. kraj-ьк-а (krdjka п. 54), kraj-ik-a (kra ‘ika п. 63) при лит. окра|ак; к. 30 ‘женщина, которая доит коров’ диал. stan-ar-a, stan-ar-ic-a (sta ‘nara, standricd) при лит. музил>а; к. 48 ‘горячий’ (о воде) диал. vy-Qt-j-ь (vra.c) при лит. врео и др.

македонские диалекты (пп. 95, 100): к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’ диал. kraj-itj-bn-ik-ъ (kraisnik, kraesnik) при лит. кра|че; к. 37 ‘густой жирный верхний слой кислого молока, сметана’ диал. kor-a, kor-ък-а (kora, korkd) при лит. ка]мак; к. 65 ‘вкусный’ (о еде) диал. xub-av-ъ (ubaf) при лит. вкусен и др.

болгарские диалекты (пп. 117,118): к. 48 ‘горячий’ (о воде) диал. zez-ьк-ъ Czeska) при лит. горещ; к. 54 ‘все, что употребляется в пищу людьми, еда’ диал. //ed-j-en-bj-e (Jeden’e, Jaden’e) при лит. храна; к. 65 ‘вкусный’ (о еде) диал. bolg-ъ (blag, blak) при лит. вкусен и др.

чешские диалекты (пп. 177, 186): к. 26 ‘жирный’ диал. tblst-ъ (tlusti:, tlustei) при лит. tucny; к. 31 ‘пенка’ (на молоке) диал. ob-tapък-ъ (yota:pek п. 186), sb-vbrs-ьк-ъ (svpsek п. 177) при лит. skraloup; к. 65 ‘вкусный’ (о еде) диал. dobr-ъ (dobrei) при лит. chutny и др.;

словацкие диалекты (пп. 209, 210): к. 18 ‘первый кусок хлеба, отрезанный от буханки, горбушка’ диал. sb-kroj-ьк-ъ (skrojek) при лит. krajik, копеек; к. 26 ‘жирный’ диал. tblst-ъ (tusti:, tlsti:} при лит. mastny, tueny; к. 48 ‘горячий’ (о воде) диал. уьг-ё1-ъ (yreui:, vreli:) при лит. horuci; к. 58 ‘завтрак, утренняя еда’ диал. frystuk-ъ (fristuk) при лит. ranajky и др.

польские диалекты (пп. 284, 285): к. 2 ‘деревянная дуга для ношения ведер на плече, коромысло’ диал. ped-y (pydy) при лит. nosidla; к. 42 ‘белая часть яйца’ диал. Ьё1//-ък-ъ (bjautek, by ’auek) при лит. bia-Iko; к. 43 ‘желтая часть яйца’ диал. zblt-ък-ъ (zuutek, zoutek) при лит. zoltko и др.;

белорусские диалекты (пп. 348, 358): к. 1 ‘вырытая в земле яма для добывания воды, колодец’ диал. stud-bn-bj-a (s'tudn’a) при лит. калодзеж, калодзезь; к. 2 ‘деревянная дуга для ношения ведер на плече, коромысло’диал. korm-y-sl-a (ka‘rom’isld) при лит. каромы-сел; к. 54 ‘все, что употребляется в пищу людьми, еда’ диал. //ed-a (ji‘da) при лит. ежа; к. 61 ‘еда между обедом и ужином, полдник’ диал. робъ-уеёег-ък-ъ (padv’a ‘corak) при лит. полудзень и др.;

украинские диалекты (пп. 459, 460): к. 31 ‘пенка’ (на молоке) диал. рёп-а Cp’ina п. 459), р1ёу-ък-а (pTiuka п. 460) при лит. шкчр-ка, кожушок; к. 51 ‘кожура, снятая со старой картошки’ диал. lusp-aj-ьк-а (lus‘pajkd) при лит. лушпиння; к. 58 ‘завтрак, утренняя еда’ диал. 8ъп-ёб-ап-ь)-е (5 ‘п ’idan е) при лит. сшданок и др.

Таким образом, обширный материал Общеславянского лингвистического атласа во всем его живом многообразии свидетельствует о консервативности славянских диалектов, на протяжении многих веков успешно противостоящих внешним влияниям, а также тенденции к стандартизации. Более того, наличие эксклюзивных образований дает основание предположить, что на современном этапе развития славянских языков возникает некая новая диалектальность, связанная с утратой архаичной лексики и появлением новых диалектизмов, имеющих существенные отличия как от литературного языка, так и от других диалектов.

В этой связи закономерно встает вопрос: в чем причина этой лексической устойчивости диалектов в условиях процессов социальной интеграции, протекающих во всех славянских странах?

Ответ, по-видимому, следует искать в самой традиционной культуре, в своеобразии ее языковой картины мира, поскольку восприятие и осмысление человеком мира оказываются производными от его культурно-исторического бытия.

Как известно, в любом языке предметы и явления внешнего мира могут быть интерпретированы либо изнутри (через внутреннюю форму слова, в которой как бы просвечивает семантическая мотивированность), либо извне (через определение, синтаксическую сочетаемость, дефиниции и ассоциации). При этом «сознание не просто дублирует с помощью знаковых средств отражаемую реальность, а выделяет в ней значимые для субъекта признаки и свойства, конструирует их в идеальные обобщенные модели действительности» [Петренко, 1988: 12], т. е. объективный мир членится человеком с точки зрения категорий ценности.

Поскольку представления того или иного народа об окружающем его мире реализуются в «поведении» языковых единиц, то особое значение приобретает исследование принципов номинации. Это позволяет не только определить сферу действия номинативных процессов, но и выяснить, что в этом мире означивается, что привлекает внимание носителей языка традиционной культуры. Селективность же номинативных актов выявляет своеобразие перцепции и оценки человеком окружающего его мира. При этом особую роль играет словообразование, которое обладает неисчерпаемыми возможностями для концептуальной интерпретации действительности. Оно позволяет понять, какие элементы внеязыковой действительности и как словообразовательно маркируются, почему они удерживаются сознанием, ибо уже сам выбор того или иного явления действительности в качестве объекта словообразовательной детерминации свидетельствует о его значимости для носителей языка. «Приписывая предметам и явлениям окружающего мира те или иные объективно присущие им свойства, человек демонстрирует свое небезразличие к этим свойствам» [Николаева 1983: 235]. Сам процесс их «означивания» с помощью языковых средств предполагает измерение их значимости для носителя языка. Поэтому в словообразовании ярче всего реализуется идея связи сознания со структурой языка. А поскольку любой язык стремится не только к объективации миропонимания народа, но и консервации его духовно-практической деятельности, словообразовательно детерминированная лексика дает возможность проникнуть в механизм сложного процесса познания и интерпретации мира человеком. Если же учесть, что лексический уровень более всего подвержен «давлению действительности» на язык, то можно предположить, что он будет ярче всего передавать своеобразие семантического облика модели мира, позволяя увидеть реальную классификацию человеческого опыта, так сказать «субъективную реальность» того или иного народа.

Анализ диалектной языковой модели мира (подробнее см. [Вендина 1998]), репрезентирующей это восприятие, свидетельствует о том, что, в отличие от литературного языка, она имеет иную номинативную логику и соответственно иную классификацию человеческого опыта, так как ее когнитивная сетка, «набрасываемая» на окружающий мир, оказывается более густой.

Своеобразие номинативной логики языка традиционной культуры в освоении окружающего мира можно проиллюстрировать на небольшом фрагменте обозначений погоды в русских диалектах. Словообразовательные средства этого языка подключаются, прежде всего, для выражения говорящим оценки погоды - хорошая или плохая, теплая или холодная. В литературном языке для этого используются описательные конструкции, а в диалектах - однословные номинации (ср. ведренье, ведрие Арх., Беломор., СРНГ 4: 93; година Курск., Орл., Тул., Калуж., Брян., Краснодар., СРНГ 6: 268; запогодъ Ворон., СРНГ 10: 334 ‘хорошая погода’ или беспогодица Барнаул., СРНГ 2: 272; негода, негодица Курск., Брян., Волгогр., Дон., Кубан., Приамур., СРНГ 20: 372; неведрие, неведро Арх., неведря Тамб., СРНГ 20: 329; наносица Пск., Твер., СРНГ 20: 51; невзгода, невзгодъе Ряз., Орл., Твер., Пск., Костром., Симб., Влад., СРНГ 20: 339; непора Пск., Твер., СРНГ 21: 119 ‘плохая погода’; загрева Арх., Сев.-Двин., СРНГ 10: 30; тепёлок Пск., Даль IV: 399; теплота Орл., СМЛОГ: 23 ‘теплая погода’; зябло Пск., Север., Олон., Твер., Смол., СРНГ 12: АТ,ледина Арх., Беломор., СРНГ 16: 321; холодень, холодуха Даль без указ, места, IV: 558 ‘холодная погода’ и т. д.).

При этом если семантическое пространство ‘хорошая погода’ практически не членится языковым сознанием диалектоносителей, то семантическое пространство ‘плохая погода’ имеет высокую степень расчлененности. Благодаря словообразовательным средствам происходит конкретизация этого понятия. Плохая погода - это прежде всего:

- дождливая, сырая погода (ср. дрябня Влад., СРНГ 8: 225; дря-пуха ‘слякоть’ Ряз., СРНГ 8: 231; замочъ Арх., СРНГ 10: 259; капель Ряз., СРНГ 13: 51; мозглятина СРНГ без указ, места 18: 202; мо-корь Влад.; мокреда Ряз.; мокрень Брян., Тул.; мокресть Арх.; мо-крись Арх.; мокрет Тобол.; мокреца Амур.; мокропогодица Твер.; мокрота Горно-Алт., мокротъ Арх.; мокрохвостица Пск., Твер., СРНГ 18:207-213);

- холодная, ненастная погода (ср. зябелъ Пск., Север., Олон., Твер., Смол., СРНГ 12: 44; заверняй Пск., Твер., СРНГ 9: 303; исхо-лодь Твер., СРНГ 12: 269; холодель Даль без указ, места, IV: 558).

Объективироваться может даже приуроченность непогоды к определенному времени года, хотя темпоральная сема часто и не актуализируется (ср. засиверка ‘ненастная холодная погода летом’ Арх., Сев.-Двин., Моск., СРНГ 11: 30; ледовица ‘ненастная зимняя погода с мокрым снегом и гололедицей’ Пск., Твер., СРНГ 16: 322; ледоколи-ца ‘ненастная осенняя погода перед началом зимы с мокрым снегом, дождем и гололедом’ Яросл., СРНГ 16: 323; мокроступица ‘осеннее ненастье’ Перм., СРНГ 18: 211; осенница ‘дождливая, похожая на осеннюю погода’ Пск., Твер., СРНГ 23: 367).

С семантическим блоком ‘погода’ (особенно плохая погода) в диалектах тесно связана группа имен, обозначающих осадки, и прежде всего дождь. Несмотря на то что общее название дождя и в литературном языке, и в его говорах представлено, как правило, непроизводными (с синхронной точки зрения) наименованиями (ср. единичные диалектные мокренъ, негод Орл., СМЛОГ: 79-80), не позволяющими без привлечения этимологического инструментария проникнуть в их семантическую структуру, в диалектах имеется большая группа имен, детализирующих это понятие. Привлечение словообразовательных средств продиктовано необходимостью указать:

  • - на силу дождя, причем обращение к словообразовательным средствам происходит тогда, когда нужно обозначить не просто дождь, а сильный дождь (ср. водопад Орл., СМЛОГ: 69; дожжака Ворон., СРНГ 8: 92; Орл., СМЛОГ: 71; заливень Пск., Твер., Арх., СРНГ 10: 206; литва Влад., СРНГ 17: 71) или, наоборот, мелкий моросящий дождь (ср. бусенец Волог., Перм., Вят., СРНГ 3: 303; моросейка Твер., СРНГ 18: 274; мучник Влад.-Поволж., Кондратенко, 1994; ситник СМЛОГ: 85);
  • - на его длительность, причем, как правило, когда требуется обозначить длительный затяжной дождь (ср. дожжовъе Арх., СРНГ 8: 92; обкладенъ Орл., СМЛОГ: 81; обложник Арх., СРНГ 22: 106; окладник Арх., СРНГ 23: 121; полива Яросл., СРНГ 29: 68) и значительно реже кратковременный (ср. перевалка Свердл., Курган., СРНГ 26: 41; перелетка Пск., Кондратенко 1994), для этой цели чаще используются описательные конструкции (ср. набегной дождь, проносной дождь, Кондратенко, 1994);
  • - направление дождя (ср. косохлест ‘сильный дождь, идущий наклонно’ Орл., СМЛОГ: 76);
  • - действие, оказываемое дождем, и в связи с этим его желательность/нежелательность в зависимости от последствий (ср. парун ‘теплый дождь’ Арх., СРНГ 25: 244; припарок ‘грибной дождь’ Орл., СМЛОГ: 83; сеногной ‘мелкий продолжительный дождь во время сенокоса’ Влад., Поволж., Ладог.-Тихвин., Кондратенко, 1994; Орл., СМЛОГ: 84; листогной ‘осенний мелкий дождь’ Иркут., СРНГ 17: 67);
  • - его приуроченность к определенному времени года (ср. весенник ‘весенний дождь’ Брян., СРНГ 4: 182);
  • - его прагматическую ценность, в частности, при образовании названий, обозначающих чаще всего теплый грибной дождь (ср. гри-бовник Костром., СРНГ 7: 141; обабочник Арх., СРНГ 21: 341; огуречник Орл., СМЛОГ: 82);
  • - сопровождающие дождь осадки или атмосферные явления (ср. громовик ‘дождь, сопровождаемый громом’ Орл., СМЛОГ: 70; снежница ‘дождь со снегом’ Пск., Кондратенко, 1994) и т. д.

Как видно из приведенных примеров, все эти диалектные лексемы не имеют в литературном языке однословных соответствий, а передаются описательными конструкциями.

Своеобразие языка традиционной культуры, отражающего реальную жизнь деревни, особенно ярко проявляется в названиях домашних животных, принципы номинации которых (характер сематиче-ских моделей и их материальное воплощение) отличаются от литературного языка.

Так, в частности, в названиях домашних животных объективируются прежде всего такие признаки и свойства, которые имеют хозяйственно важное значение, а именно:

  • 1) витальность животного:
    • - способность/неспособность к воспроизводству (ср. заводчик ‘племенной бык’ Южн., СРНГ 9: 327; валух ‘кастрированный баран или бык’ Калуж., Смол., Орл., Курск., Липец., Ворон., Казан., СРНГ 4: 31; кладень ‘кастрированный самец домашнего животного’ Том., Новосиб., Свердл., СРНГ 13: 255; нерезъ ‘некастрированный самец’ Казан., Орл., Ворон., СРНГ 21: 142; переходница ‘яловая корова’ Киров., Нижегор., Костром., Влад., Волог., Яросл., Моск., Сиб., СРНГ 24: 264;
    • - возраст животного, особенно при обозначении молодых животных как неспособных к воспроизводству, ср. молодыш ‘молодое животное’ Пск., Твер., СРНГ 18: 230; подростыш ‘молодое животное’ Пск., Твер., СРНГ 28: 161; с последующей конкретизацией по видам:

бычишка ‘молодой бык’ Том., СРНГ 3: 357; жеребка ‘молодая лошадь’ Смол., СРНГ 9: 136; поросук ‘молодая свинья’ СРНГ без указ, места 30: Ъ^ягница ‘молодая овца’ Ворон., Тамб., Даль IV: 672. Этот признак оказывается настолько существенным, что маркируются даже различные возрастные периоды животного, в том числе и время его рождения, ср. вешняк ‘ягненок, родившийся весной’ Волог., СРНГ 4: 225; летник ‘домашнее животное, родившееся летом’ Твер., Свердл., СРНГ 17: 19; осенник ‘домашнее животное осеннего приплода’ Калин., Иркут., СРНГ 23: 367; годовик ‘годовалое животное’ Перм., Яросл., Волог., Пск., Вят., Ворон., Том., СРНГ 6:271; двоегодок ‘жеребенок двух лет’ Арх., Пск., СРНГ 7: 287. Об актуальности этого признака свидетельствует и тот факт, что он получает конкретизацию в названиях различных видов животных, ср. перволеток ‘теленок на первом году’ Калин., Киров., Волог., СРНГ 26: 14; зубняк ‘теленок на втором году’ Урал., СРНГ 11: 361; мякинник ‘теленок на втором году’ Яросл., Вят., СРНГ 19: 78; подсвинок ‘годовалый поросенок’ Курск., СРНГ 28: 174; сосунец ‘жеребенок по первому году’ Яросл., СРНГ 40: 69; стригач, стригун ‘жеребенок на втором году’ Тамбов., Сарат., Ворон., Ставроп., Орл., Калин., СРНГ 41: 340. Характерно, что в названиях котят или щенят этот признак не актуализируется, что является еще одним, хотя и косвенным, доказательством прагматической ориентации процессов диалектной номинации;

  • - сила, выносливость животного, в основном в названиях лошадей, ср. доброход ‘сильная быстроходная лошадь’ Казан., СРНГ 8: 79; недокормок ‘заморенное животное’ Пск., СРНГ 21: 22; охлябина ‘худая, заморенная лошадь’ Ленингр., СРНГ 23: 33; падер ‘плохая, старая лошадь’ Влад., Орл., Смол., Урал., Калуж., СРНГ 25: 127;
  • 2) функциональное назначение животного или птицы, ср. волкорез ‘волкодав’ Пск., СРНГ 5: 42; лосятница ‘охотничья собака, хорошо берущая лося’ Урал., СРНГ 17: 155; паруха ‘курица, которая высиживает цыплят’ Вят., Волог., Новг., Петерб., Пск., Твер., Моск., Перм., Урал., Новосиб., Амур., СРНГ 25: 246; детинуха ‘курица, которая водит цыплят’ Пск., Смол, Ср. Урал., СРНГ 8: 30;
  • 3) утилитарность, полезность животного, особенно коровы, ср. доенка ‘дойная корова’ Волог., Дон., СРНГ 8: 90; безмолочница ‘корова, не дающая молока’ Арх., Перм., СРНГ 2: 193; поддоек ‘корова, которая перед отелом дает мало молока’ Калин., СРНГ 27: 391; или курицы, ср. кладуха Новг., Пск., Арх., СРНГ 13: 260; несучка Сарат., Пск., Смол., Нижегор., Казан., Урал., СРНГ 21: 169 ‘курица, несущая много яиц’ и т. д.

В этих номинациях отразилась реальная практическая потребность диалектоносителей, необходимость понятийного расчленения данного семантического пространства, продиктованная самой логикой организации традиционной духовной культуры. Номинативные принципы освоения этой семантической сферы литературного языка здесь просто не работают[3].

Все эти факты красноречиво говорят о том, что диалектная категоризация мира отличается от литературной, т. е. диалекты имеют свой взгляд на окружающий мир. В них ярко выражены зависимость от внешних условий бытия, близость к натуральному хозяйству, исконным занятиям крестьянина, парцеллирование объектов познания, антропоцентризм и субъективизм. Это не пассивная объективация внешнего мира, а сознательное и целенаправленное словотворчество, в котором семантически и словообразовательно маркируется то, что имеет для крестьянина практическую ценность в повседневной жизни, что несет в себе опасность или угрозу его существованию, а также то, что позволяет ему ориентироваться в окружающем его мире.

Диалектная картина мира отличается от литературной «своим естественным характером, поскольку она складывается в достаточно замкнутом диалектном коллективе, отражает особенности уклада, быта, близость к природе, характерные черты сельского труда, не искажается и не нивелируется никакой кодификацией... Поэтому ди-алектоноситель иначе “ословливает” окружающий мир, рисует иную картину бытия, чем носитель литературного языка, опираясь на возможности своего диалекта, развивая и обогащая их» (Радченко 2004: 25). Не случайно известный немецкий диалектолог Ф. Штро, говоря о соотношении диалекта и литературного языка, отмечал: «Диалект рисует в красках то, что литературный язык представляет лишь в общих очертаниях» [Stroh 1931: 247].

Это своеобразие диалектной номинативной логики лексической параметризации окружающего мира делает их устойчивыми к внешним влияниям и позволяет «без перерождения выдерживать напор этих влияний» [Потебня 1905в: 175] и противостоять интеграционным процессам, ср. в связи с этим точку зрения Л. Э. Калнынь, которая, исследуя этот процесс на фонетическом материале, пришла к сходным выводам: «Разного вида контакты, в которые вступают русские диалекты с литературным языком, не приводят к устранению диалекта ни путем его замены стандартной формой, ни путем его включения в диалектно-литературное двуязычие... Диалекты, существующие в условиях территориальной и временной преемственности, вопреки официальной языковой политике демонстрируют структурную устойчивость (консерватизм), естественно присущую живому языку. Это заставляет с сомнением относиться к тезису, согласно которому русские диалекты в современной языковой ситуации якобы занимают периферийное место, отведенное языковым реликтам» [Калнынь 1997: 119, 123].

Следует, однако, отметить, что все эти факты нельзя абсолютизировать. Процессы нивелировки диалектов под влиянием, прежде всего, социальных факторов, конечно, протекают. Об этом свидетельствуют и изменение образа жизни деревни (и здесь немалую роль играет процесс индустриализации общества), и сужение круга диа-лектоносителей, и высокий процент среди них образованных людей, и утрата прежней социально-демографической и территориальной замкнутости, локальной ограниченности, и отсутствие социальной коммуникативной престижности диалекта, и проч.

Нельзя не учитывать и фактор влияния литературного языка. Однако, не отрицая значимости этого фактора, следует признать, что «диалекты и литературный язык представляют собой разнопорядковые явления, взаимодействие которых вряд ли можно интерпретировать столь упрощенно. Тем более если учесть, что значительная часть сельского населения является лишь пассивным, а отнюдь не активным пользователем литературного языка. Это означает, что уровня их языковой компетенции вряд ли достаточно для порождения корректного с точки зрения литературной нормы текста» [Не-щименко2003: 170].

Можно ли противостоять процессам разрушения диалектов? Думается, что ответ на этот вопрос должен быть утвердительным.

Оптимизм вселяет прежде всего сама лексическая система диалекта, с ее своеобразной номинативной логикой когнитивного освое ния мира. Диалект - это такой же язык, как и любой другой, обладающий свойствами социальной предназначенности, выполняющий коммуникативную, когнитивную и эпистемическую функции. Благодаря этим функциям осуществляется межгенерационная диахроническая трансляция духовных ценностей, достигается духовная преемственность нации, сохраняется этническое самосознание, стабильность этнической традиции. И пока будет жива традиционная духовная культура, до тех пор будут существовать и диалекты.

Оптимизм поддерживает и получающая в последнее время все более широкое распространение точка зрения на диалекты как на особую систему, равноположенную литературному языку, отказ от принципа субординативного построения модели национального языка как литературноцентрической (см. прежде всего работы Г. П. Нещименко). «Статус диалекта как гносеологического феномена следует рассматривать как зависимую от конкретной диалектной и культурной ситуации в данной стране характеристику. Это позволяет отказаться от распространенных суждений о диалекте как о “подсистеме”, “варианте конкретного языка”, “вымирающем явлении”, “реликте прежних эпох” и т. п. Этим суждениям следует противопоставить рассмотрение каждого диалекта как уникального пути освоения действительности, подлежащего как можно более тщательной фиксации и осмыслению в рамках консервативной диалектографии» [Радченко 2004: 25].

Оптимизм поддерживает не только сама система языка, но и механизмы его усвоения. Отмечено, что среди диалектоносителей выделяются в основном две генерационные группы - дети и люди пожилого возраста. Однако, как показали исследования, навыки владения диалектной речью подсознательно сохраняются и у представителей среднего поколения даже тогда, когда они становятся активными пользователями литературного языка. В старости эти навыки снова актуализируются, и среднее поколение вновь возвращается в лоно своего диалектного языка, ср. в связи с этим следующее замечание Л. Э. Калнынь: «Отражение того, насколько традиционная лексика глубоко сохраняется в подсознании носителей диалекта, можно видеть в таком явлении, как реставрация диалектных слов в речи носителей диалекта преклонного возраста, ранее освоивших литературный язык, возвращение, казалось бы, утраченных в речевой практике индивидуальных слов» [Калнынь 2007: 293; Коготкова 1970].

Оптимизм вселяют не только внутрилингвистические факторы, но и экстралингвистические, в частности сама история славянских диалектов в XX в. Социальные потрясения, которые пережили все страны в связи с двумя мировыми войнами, локальные войны в южнославянских странах, миграционные потоки населения, диалектные смешения, политическая компрометация крестьянства, драматические по своим последствиям социальные эксперименты (революция, коллективизация, раскулачивание, сознательное уничтожение бесперспективных деревень, как это было в России в середине XX в.), -все эти социальные катаклизмы не смогли уничтожить диалекты. Об этом свидетельствуют, с одной стороны, национальные и лексические атласы славянских диалектов, а с другой - Общеславянский лингвистический атлас. Все они демонстрируют огромные пласты сохранившейся диалектной лексики, что говорит о том, что прогнозируемое стремительное исчезновение диалектов в условиях индустриализации общества, повышения уровня жизни населения не подтвердилось даже у этносов с компактным языковым пространством (см., например, ситуацию в словенских или хорватских диалектах). Во всех славянских языках территориальные диалекты довольно хорошо сохраняются и имеют своих активных носителей.

Не смогла уничтожить диалекты и языковая политика государств, направленная на распространение кодифицированной формы языка и устранение диалектов в связи с задачей всеобщего и обязательного образования. Здесь особенно показательна ситуация в чешском языке. «Несмотря на наличие у чешского этноса... идеальных условий для максимального приобщения носителей чешского языка к литературному идиому, для развития под его “эгидой” интеграционных тенденций в языковом пространстве и, наконец, инвазии литературного языка во все ситуации общения, в том числе и повседневного, ожидаемое не состоялось» [Нещименко 2003: 25].

1

Ср. в связи с этим точку зрения Г. П. Нещименко, которая, исследуя языковую ситуацию в славянских странах, пришла к сходному выводу: «В большинстве славянских языков территориальные диалекты до сих пор довольно хорошо сохранились, имеют большое количество своих носителей и даже активных пользователей, т. е. отнюдь не являются реликтовыми образованиями, которые могут игнорироваться. В современной коммуникации их функциональный спектр также достаточно широк: они используются не только как средство бытового и внутрисемейного общения, но и в сфере культуры. У “островных” лингвоэтнических групп диалекты нередко функционируют в высших коммуникативных функциях, являясь в своем роде аналогами литературного языка метрополии. Наконец, они играют роль языка так называемой “малой родины”, служа средством эт-нолокальной идентификации» [Нещименко 2003: 113].

Оптимизм поддерживает и все более широкое распространение идеи престижности диалекта как языка т. н. малой родины, способствующего этнолокальной идентификации, особенно в тех случаях, когда происходит посещение родных мест, общение с родственниками или земляками, что позволяет создавать атмосферу особой доверительности, своеобразного землячества.

Об утверждении этой идеи свидетельствует прежде всего литература (в частности, такой ее жанр, как «деревенская проза», в которой писатель сознательно использует диалектизмы, чтобы передать своеобразие языка деревни), понимание того, что диалекты - это культурное наследие этноса. Осознание этой идеи рождает настоятельную культурную потребность сохранить свой язык, ср., например, опыт сельского учителя Сергея Темняткина из д. Мышкино Ярославской обл., который создал этнографический музей жителей Кадки - кацкарей, организовал выпуск волостной газеты «Кацкая летопись» (в которой на диалекте рассказывается о всех деревенских новостях, печатаются различные сказы, предания, частушки и проч.), а в школе ввел уроки по краеведению с изучением местного диалекта [Темняткин 2003].

Эти, пока еще робкие, начинания находятся в русле той программы ревальвации диалектов, которую еще в середине прошлого века предложили немецкие ученые И. Л. Вайсгербер, X. Амманн. Эта программа преследует задачу культивирования диалектов, преодоления презрительного к ним отношения, поддержания гордости диалекто-носителя за свой родной диалект, введение в старших классов основ диалектологии и диалектографии, привлечение молодежи к сбору диалектного материала с целью сравнения родного диалекта с соседним и т. д. [Weisgerber 1956: 147; Ammann 1961:41]. Реализация этой программы поможет сформировать новое отношение к диалектам, повысить их коммуникативную престижность, ибо «использование автохтонного языка в ареале непринужденного повседневного общения для выживания этноса, его экологии, в сущности, гораздо важнее. Утрата языком этой функции лишает его живительной силы, превращая в язык мертвый. Это подтверждает судьба “мертвых” языков, утративших связь с конкретной этнической общностью» [Нещи-менко 2003: 57].

1

Ср. в связи с этим слова А. А. Потебни: «Есть чувства и мысли, которых не вызвать на общелитературном языке известного народа никакому таланту, но которые сравнительно легко вызываются на областном наречии» [Потебня 1905: 175].

Понятно, что в этом контексте особое значение приобретает развитие диалектологии, поэтому существующая до сих пор инерция негативного отношения к изучению диалектов (особенно в педагогических вузах, следствием чего является сворачивание курса диалектологии, отмена диалектологической практики) должна быть преодолена как мешающая поступательному движению вперед.

Поэтому сегодня следует возродить интерес к изучению диалектов, повысить их ценность как памятника культуры и истории, ибо «только так, - по мысли А. А. Шахматова, - мы сможем привить любовь к своему отечеству, уважение к его прошлому, а также веру в его будущее» [Хрестоматия 1982: 89].

ЛИТЕРАТУРА

Вендина 1998 - Вендина Т. И. Русская языковая картина мира сквозь призму словообразования (макрокосм). М., 1998.

Гринкова 1947 -Гринкова Н.П. Воронежские диалекты. М., 1947.

Даль - Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. I—IV, М., 1978-1980.

Журавлев 1994 -Журавлев А. Ф. Лексико-статистическое моделирование системы славянского языкового родства. М., 1994.

Журавлев 2007 - Журавлев А. Ф. Воздействие литературного идиома на русские диалекты // Межъязыковое влияние в истории славянских языков и диалектов: социокультурный аспект. М., 2007.

Иванов, Якубинский 1932 - Иванов А. М., Якубинский Л. П. Очерки по языку. М.; Л., 1932.

История русской диалектологии 1961 - История русской диалектологии. М., 1961.

Калнынь 1997 - Калнынь Л.Э. Русские диалекты в современной языковой ситуации и их динамика // ВЯ. 1997. № 3.

Калнынь 2007 - Калнынь Л. Э. Динамика русских диалектов в связи с воздействием на них литературного языка // Межъязыковое влияние в истории славянских языков и диалектов: социокультурный аспект. М., 2007.

Каринский 1936 - Каринский Н. М. Очерки языка русских крестьян. М.; Л., 1936

Касаткин 1993 - Касаткин Л. Л. Русские диалекты и языковая политика // Русская речь. 1993. № 2.

Климов 1990 - Климов Г. А. Основы лингвистической компаративистики. М., 1990.

Коготкова 1970 - Коготкова Т. С. Литературный язык и диалекты // Актуальные пробемы культуры речи. М., 1970.

Кондратенко 1994 - Кондратенко М. М. Лексика народной метеорологии в славянских языках. Л., 1994.

Нещименко 2003 - Нещименко Г. П. Языковая ситуация в славянских странах. М., 2003.

Николаева 1983 - Николаева Т. М. Качественные прилагательные и отражение картины мира // Славянское и балканское языкознание. Проблемы лексикологии. М., 1983.

Орлова 1962 - Орлова В. Г. Подготовка и построение диалектологического атласа // Вопросы теории лингвистической географии. М., 1962.

Петренко 1988 - Петренко В. Ф. Психосемантика сознания. М., 1988.

Потебня 1905 - Потебня А. А. Язык и народность // Потебня А. А. Из записок по теории словесности. Харьков, 1905.

Радченко 2004 - Радченко О. А., Закуткина Н. А. Диалектная картина мира как идиоэтнический феномен И ВЯ. 2004. № 6.

СМ ЛОГ - Словарь метеорологической лексики орловских говоров. Орел, 1996.

Сороколетов 1978 - Сороколетов Ф.П. Из истории диалектной и исторической лексикологии русского языка // Диалектная лексика. 1975. Л., 1978.

Срезн. - Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. М., 2003. Т. I-III.

СРНГ - Словарь русских народных говоров. Т. 1. М.-Л., 1965.

Темняткин 2003 - Темняткин С. Н. Моя кацкая Русь. Ярославль, 2003.

Филин 1936 - Филин Ф. П. Исследование о лексике русских говоров. М.; Л., 1936.

Шапошников 1999 - Шапошников В.Н. О территориальной и функциональной структуре русского языка в концу XX столетия // ВЯ. 1999. № 2.

Хрестоматия 1982 - Хрестоматия по методике русского языка. М., 1982.

Ammann 1961 - Ammann Н. Schutz und Pflege der heimischen Mundart // Nach-gelassene Schnften zur vergleichenden und allgememen Sprachwissenschaft. Innsbruck. 1961.

Stroh 1931 - Stroh F. Sprache und Volk // Hessische Blatter fur Vblkskunde. Bd. XXX-XXXI. 1931-1932.

Weisgerber 1956 - Weisgerber J. L. Die Leistung der Mundart im Sprachganzen Vortrag bei der Arbeitsbesprechung uber die Pflege der Mundarten in Reck-lingshausen am 17 Marz 1956 Munster (Westf). 1956.

Ермакова М. И.

(Россия, Москва)

  • [1] Подробнее об этом см. [Касаткин 1993: 82-90]. 2 Приведу в связи с этим мнение известного диалектного лексикографа Ф. П. Сороколетова, который в статье «Из истории диалектной и исторической лексикологии русского языка» пишет о том, что «диалектная лексикология вплоть до 30-х годов XX в. развивалась довольно слабо, была по существу в зачаточном состоянии» [Сороколетов 1978: 4]. И даже позднее, в 60-е гг., «вопрос о монографическом изучении диалектной лексики все еще нельзя считать достаточно разработанным» [Орлова 1962: 176].
  • [2] В связи с этим интересно отметить, что русский язык выделяется среди всех остальных славянских языков и тем, что в нем больше всего сохранилось отличительно характеризующей его праславянской лексики, ср.: «Наибольшую лексическую специфичность по отношению к праславян-скому лексическому фонду обнаруживает русский язык: почти четыре процента его праславянской лексики не встречается ни в одном другом славянском языке» [Журавлев 1994: 118]. Причина этого, по мнению исследователя, кроется в «достаточно раннем диалектном обособлении, в раннем осознании себя носителями данного идиома как выделенной этнической общности, в давней историко-культурной традиции, включающей собственную письменность и т. п.» [Там же].
  • [3] Ср. в связи с этим пример, который приводит в своей статье В. Н. Шапошников. Говоря о нормализаторской и унифицирующей установке местной прессы (г. Шуя, бывш. Владимирская губ.), автор отмечает и сохранение в ней многочисленных диалектизмов (таких, например, как лавы ‘легкий сезонный мост через реку’, мытпилка ‘род плота для полоскания белья в реке’), которые «являются неотъемлемым элементом письменной и электронной прессы, так как обозначаемые ими реалии являются существенной частью хозяйственного ландшафта, а потому они являются устойчивыми компонентами языкового сознания» [Шапошников 1999: 53]. 2 Не случайно крупнейший немецкий диалектолог Й. Л. Вайсгербер дал такое определение диалекту: «Диалект есть языковое освоение родных мест» [Weisgerber 1956: 7].
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >