Естественная vs культивированная речь

Описание и самоописание риторики традиционно предполагает некоторую бинарность. В числе наиболее очевидных оппозиций можно выделить следующие: естественность искусственность; неукрашенность <-> украшенность; разговорность <-> кодифицирован-ность. По этим признакам различаются тексты, продуцируемые вне всякой культивации, вне системы правил, и тексты культивированные, находящиеся в ведении риторики. Разумеется, это разделение весьма относительно: приведенные оппозиции скорее отражают условную риторическую схему, чем описывают реальные речевые ситуации.

Однако и не являются полностью надуманными. Для риторики «точкой отталкивания» является обыденная, естественная речь, т. е. речь спонтанная, явленная, как правило, в устной манифестации. Оппозиция искусственная <-> естественная речь является для риторики самой важной. Семантика искусственности заложена в исходном греческом названии риторики — t?%vt| рт|тор1кг|. Риторика софистов была направлена исключительно на создание искусственных текстов: даже при условии устной манифестации подобные тексты, разучиваемые часто наизусть (напомню, что в античной риторике в «задачи оратора» входила memoria — ‘запоминание’; античные теоретики риторики разрабатывали даже специальные мнемонические техники). Таким образом, во время публичного произнесения текста никаких отклонений в сторону спонтанности быть не могло: отбор слов (lexis) осуществлялся на стадии подготовки, а не произнесения речи. Причем это касалось не только высокого, но также среднего и простого стилей. Собственно сами стили сформировались не в последнюю очередь именно из потребности возвысить речь оратора над разговорной естественностью [Гаспаров 2000: 444—445]. На первый взгляд кажется, что теория риторики последовательно занимается тем, что расставляет запрещающие знаки на пути спонтанной речи. В извест ном смысле так оно и есть: вся риторическая система правил, приемов и запретов служит для того, чтобы дисциплинировать широкий и хаотичный поток живой речи.

В античной риторике за нулевую ступень принимается обычная, повседневная речь—то, что передается латинским словом consuetude. Естественная речь оказывается при таком подходе той нулевой ступенью, в сравнении с которой и по отношению к которой определяется степень обработанности / украшенности / искусственности текста. Чем больше язык, используемый для написания текста, отличается от естественного, тем больше этот текст возвышен. Таким образом, степень возвышенности текста определяется использованием языковых единиц, чуждых естественности. Для описания подобных единиц Аристотель использует слово ^evlkov — именно ^evikov является маркёром обработанности текста, его приподнятости, торжественности.

Удаленность от привычного заставляет слог казаться торжественнее; ведь люди получают от слога такое же впечатление, как от чужеземцев по сравнению со своими. По этой причине следует делать язык чуждым (^svr|v): далекому изумляются, а то, что изумляет, приятно.

Вполне очевидно, что риторическая теория и практика была ориентирована на то, что в современной лингвистической терминологии называется кодифицированным литературным языком. Именно на этом языке должны произноситься речи; тексты именно на этом языке являются для оратора образцовыми, и сама подготовка оратора, так наз. exercitatio ориентирована именно на создание текстов на кодифицированном литературном языке. Об этом, в частности, вполне определенно говорит Цицерон в диалоге «Об ораторе»:

[Х]оть и полезно говорить часто и без приготовления, однако же гораздо полезнее дать себе время на размышление и зато уж говорить тщательней и старательней. А еще того важнее другое упражнение, хоть оно у нас, по правде сказать, и не в ходу, потому что требует такого большого труда, который большинству из нас не по сердцу. Это — как можно больше писать. Перо -лучший и превосходнейший творец и наставник красноречия; и это говорится недаром. Ибо как внезапная речь наудачу не выдерживает сравнения с подготовленной и обдуманной, так и эта последняя заведомо будет уступать прилежной и тщательной письменной работе. Дело в том, что когда мы пишем, то все источники доводов, заключенные в нашем предмете и открываемые или с помощью знаний, или с помощью ума и таланта, ясно выступают перед нами и сами бросаются нам в глаза, так как в это время внимание наше напряжено и все умственные силы направлены на созерцание предмета. Кроме того, при этом все мысли и выражения, которые лучше всего идут к данному случаю, поневоле сами ложатся под перо и следуют за его движениями; да и самое расположение и сочетание слов при письменном изложении всё лучше и лучше укладываются в меру и ритм, не стихотворный, но ораторский: а ведь именно этим снискивают хорошие ораторы дань восторгов и рукоплесканий. Всё это недоступно человеку, который не посвящал себя подолгу и помногу письменным занятиям, хотя бы он и упражнялся с величайшим усердием в речах без подготовки. Сверх того, кто вступает на ораторское поприще с привычкой к письменным работам, тот приносит с собой способность даже без подготовки говорить, как по писаному; а если ему случится и впрямь захватить с собой какие-нибудь письменные заметки, то он и отступить от них сможет, не меняя характера речи. Как движущийся корабль даже по прекращении гребли продолжает плыть прежним ходом, хотя напора вёсел уже нет, так и речь в своем течении, получив толчок от письменных заметок, продолжает идти тем же ходом, даже когда заметки уже иссякли [De Or., 1,33, 150—153].

Любопытно, что Аристотель в «Риторике» определяет эпидейксис, самый культивированный жанр красноречия, как письменный (Rhet. Ill, 12, 1414а). Разумеется, тщательно культивированный текст возможен лишь в письменной манифестации. Взглянем хотя бы на хрестоматийную «Похвалу Елене» Горгия. Это классический эпидейксис, речь напоказ. Текст построен таким образом, что никакое вмешательство в него просто невозможно: знаменитые горгианские фигуры позволяют лишь дословно воспроизводить этот текст, но не модифицировать его. Попробуем вставить что-нибудь в «Похвалу Елене» — текст будет полностью разрушен, как разрушается сти хотворение при добавлении хотя бы одного лишнего слова. Столь же невозможно введение в текст Горгия маркёров спонтанности, являющихся характерной принадлежностью естественной речи. Речь эта слишком искусственна, чтобы допустить включение в себя элементов естественной разговорности. «Похвала Елене» — это, так сказать, текст in vitro, своего рода лабораторный продукт. В [Беллерт 1978] для обозначения подобного рода речевых произведений использован термин идеальный текст. Такого рода идеальность связана с коммуникативным заданием эпидейксиса: у автора по определению нет цели казаться искренним, простодушным или слишком взволнованным и оттого неловким в словах, он лишь демонстрирует свое искусство — как в античном (t?%vt|), так и в современном смысле этого слова.

В «Риторике» Аристотеля — т. е. в тексте, стоящем фактически у истоков красноречия, — мы сталкиваемся с некоторым парадоксом: естественная речь, служащая, казалось бы, нейтральным фоном для культивированных текстов, отнюдь не изгоняется из риторики напрочь. Понятие ^evikov используется Аристотелем преимущественно по отношению к поэтической речи (включающей как собственно поэзию, так и эпидейктическое красноречие):

[В]ещи и лица, о которых идет речь у поэтов, уже очень далеко отстоят от обыденной жизни. В прозе этих возможностей гораздо меньше, ибо предмет низменнее; ведь и там несколько неуместно, чтобы изящную речь повел раб, или человек слишком юный, или говорящий о слишком ничтожных вещах.

Таким образом, во всех видах красноречия, кроме эпидейктиче-ского, на ^evikov накладываются существенные ограничения (вплоть до полного запрета), связанные с коммуникативным заданием речи. Вне эпидейктического красноречия, вне риторической школы речь должна если не быть, то обязательно казаться естественной, ctq-пень обработанности текста, степень украшенности не должны быть заметны адресату — напротив, тем лучше текст, чем тщательнее замаскированы следы обработки:

Делать это <украшать речь> надо незаметно, чтобы речь казалась естественной, а не искусственной; первое способствует убедительности, второе — напротив, ибо заставляет подозревать нарочитый умысел [...] Хорошо введет в обман тот, кто возьмет для своего сочинения слова из обыденной жизни; так делает Еврипид, и он первым показал возможность этого1.

Тем самым обыденная, повседневная речь включается в сферу риторики. По Аристотелю, языковые средства, используемые для украшения речи, должны быть прозрачным стеклом, незаметным для слушателя: он должен видеть как бы сквозь них, но ни в коем случае не их самих. Акцентирование языковых средств лишает речь естественности и тем самым — что для риторики самое главное — убедительности:

Облик слога не должен быть ни метрическим, ни лишенным ритма. Первое неубедительно, и притом отвлекает, ибо заставляет следить за возвращениями одних и тех же повышений и понижений.

При устном общении (даже публичном) адресат ждет от говорящего той речи, которая соответствует интуитивному представлению об устности. На это ожидание риторика должным образом отреагировала — стилизация речи под неподготовленную (а то и неправильную) стала риторическим приемом. Например, в диалоге Платона «Апология Сократа» выступление Сократа в суде после обвинительных речей начинается с признания в неумении говорить, в полном невладении искусством красноречия. Начало оправдательной речи Сократа наглядно демонстрирует оппозицию — эксплицированную в этом тексте Платоном — правдивой и украшенной речи. Тут же отмечается, что украшенная речь сочиняется заранее, а не порождается в процессе говорения. Дальше в речи Сократа следует еще одно важное противопоставление: культивированной речи противопоставляется речь обыденная. Начиная выступление в свою защиту, Сократ предупреждает слушателей:

Только, клянусь Зевсом, афиняне, вы не услышите разнаря-женной речи, украшенной, как у них <обвинителей>, разными оборотами и выражениями, я буду говорить просто, первыми попавшимися словами — ведь я убежден в правоте моих слов, — и пусть никто из вас не ждет ничего другого; да и не пристало бы мне в моем возрасте выступать перед вами, афиняне, наподобие юноши, с сочиненной речью. Но только я очень прошу вас и умоляю, афиняне, вот о чем: услышавши, что я защищаюсь теми же словами, какими привык говорить на площади и у меняльных лавок, и в других местах, не удивляйтесь и не поднимайте из-за этого шума.

Таким образом, в риторике сосуществуют два императива: сделать речь культивированной и скрыть следы культивации. Хорош тот риторический прием, который не выдает в себе приема2.

Это одна из центральных проблем риторики, со временем становившаяся всё более запутанным узлом. Для того чтобы попытаться его распутать, нам придется определить несколько ключевых понятий и зафиксировать несколько ключевых позиций.

Во-первых, понятие разговорной речи. Я нарочно до этого момента избегала его терминологического употребления, пользуясь — опять же описательно, не терминологически — определениями спонтанная, обыденная, естественная речь. Теперь настала пора этот термин ввести.

Разговорная речь стала предметом специального лингвистического изучения относительно недавно — во второй половине XX в. В результате многолетних исследований группой ученых Института русского языка РАН под руководством Е. А. Земской была создана теоретическая концепция, в основе которой лежала гипотеза о том, что разговорная речь (РР) является подсистемой литературного языка, противопоставленной по лингвистическим и экстралингвистическим признакам другой его подсистеме — кодифицированному литературному языку (КЛЯ). Возможность выделения РР в отдельную подсистему дает ряд ее структурных особенностей. Прежде чем перейти к их рассмотрению, необходимо определить те экстралингвистиче-ские факторы, которые необходимы и достаточны для порождения РР. Во-первых, это неофициальная ситуация общения, во-вторых — неформальные и достаточно близкие (родственные или дружеские) отношения между коммуникантами, в-третьих, непосредственный контакт коммуникантов.

Особенности, отделяющие РР от КЛЯ, можно задать списком.

  • 1. Для РР характерно наличие так называемых маркёров порождения речи — тех единиц, которые в обиходе принято называть еловами-паразитами. В русском языке есть три устойчивых маркёра порождения речи — инициальное ну, финальное вот и интерфразовое значит. Помимо этих трех существуют и другие маркёры: как бы, короче, это самое, так сказать и т. п. Свое название они получили потому, что они помогают говорящему порождать речь в той ситуации, когда она заранее не подготовлена.
  • 2. Типичной чертой РР является наличие пауз хезитации. Эти паузы отличаются от смысловых тем, что они не сознательно используются говорящим, а появляются там, где в процессе речи возникает сбой: говорящий либо сбился с синтаксической структуры, либо подбирает нужное, либо задумался, что сказать дальше.
  • 3. Наличие фальстартов имеет ту же природу, что и паузы хезитации: фальстарт случается из-за того, что говорящий, начав фразу, сбился и начал ее заново. Сбой может быть вызван как тем, что говорящий по ходу речи решил перестроить синтаксическую структуру высказывания, либо просто допустил обмолвку. (См. подробнее в [Дараган 2002]).
  • 4. Синтаксис РР отличается от синтаксиса КЛЯ не только гораздо менее глубоким ветвлением синтаксического дерева, но и некоторыми структурными особенностями. В РР часто встречаются синтаксические конструкции, невозможные и/или недопустимые в КЛЯ.
  • 5. Для РР характерно заметное увеличение доли номинатива по сравнению с КЛЯ. Общей тенденцией РР является тяготение к синтаксическим структурам с именительным падежом и избегание — где и когда это возможно — косвенных падежей.
  • 6. С предыдущим связано наличие в РР так называемого именительного темы (или лекторского именительного), когда существительное (или группа существительного) употребляется перед местоимением, которое его (или ее) заменяет.
  • 7. Доля генитива, напротив, в РР заметно сокращена по сравнению с КЛЯ. Генитивные цепочки (несколько родительных падежей подряд) в РР почти полностью отсутствуют.
  • 8. Для РР характерны так называемые косвенные номинации: дай чем писать; у тебя открыть есть?; где у нас штуковина эта?
  • 9. Опять же в области лексики для РР характерно образование некоторых единиц, не присутствующих в КЛЯ, например, универба-тов, которые образуются путем соединения в одном слове существительного и определяющего его прилагательного: встречка—‘встречная полоса’, обоюдка — ‘обоюдная вина’ и т. п.

10. В области фонетики для РР характерно беглое произношение (так наз. аллегроформы)'. что мне тот чек скал, то и я вам грю. (Подробнее о характерных чертах РР [см. Земская 1987]).

Помимо оппозиции разговорность <г+ кодифицированностъ, для риторики чрезвычайно важную роль играет еще одна оппозиция: уст-ностъ <-> письменность, о которой говорил, в частности, Цицерон в процитированном выше фрагменте. С включением в область риторического письменных текстов (т. е. текстов, обращенных к читающему, а не к слушающему) классическое риторическое требование уместности осложнилось еще одной проблемой: соответствие текста устной или письменной манифестации. Во время полемики о природе и специфике РР (конец 70-х — начало 80-х гг. XX в.) возник вопрос, непосредственно относящийся к риторике: что такое устная публичная речь (т. е. самый древний и самый несомненный объект изучения риторики) — жанр РР или жанр КЛЯ? Безусловно, устная манифестация накладывает на публичную речь очень существенный отпечаток — в ней возможны обмолвки, паузы хезитации, фальстарты, нарушение синтаксической структуры и т. п. Однако в отличной статье [Земская, Ширяев 1980] весьма убедительно показано, что устная публичная речь (УПР) является жанром КЛЯ, а не РР, хотя не исключает —- а порой и требует — некоторых черт, присущих последней.

[Н]аиболее резко противостоит РР устная речь, которая обнаруживается как речь публичная и для которой характерен такой набор признаков: 1) имеется один говорящий (назовем его оратор) и много слушающих; 2) мена ролей говорящий — слушающий невозможна [...] или встречается крайне редко: возможность задать вопрос оратору или лектору воспринимается как исключение на фоне монологической речи одного лица [...]; 3) отношения между говорящими и слушателями официальные, причем для них характерна неравноправность ролей в акте коммуникации; 4) тема — фиксирована. [...] Однако устная публичная речь не настолько контрастна по отношению к РР как, например, такие сугубо кодифицированные стили, как деловой или письменный научный. Это объясняется тем, что ряд признаков акта коммуникации при устной публичной речи обнаруживает разные возможности проявле ния. И при некоторых из этих возможностей устная публичная речь, сохраняя в неприкосновенности свою кодифицированную основу, может принимать некоторые разговорные компоненты. К числу таких переменных коммуникативных признаков принадлежат: 1) подготовленность — речь оратора обычно бывает подготовленной, обдуманной, но может протекать и как относительно свободная импровизация; лектор, докладчик могут только в общих чертах продумать композицию своего выступления, наметить лишь его смысловую канву; многое зависит от языковых творческих особенностей выступающих: чем более склонен выступающий к импровизации, тем больше в его выступлении заранее не планируемых фрагментов, в которых разговорные черты могут проявляться резче, чем в планируемом тексте; 2) непосредственность общения — общение может быть непосредственным, двусторонним в том случае, когда оратор видит реакцию слушателей и реагирует на нее [...]; но общение бывает односторонним, когда оратор полностью лишен контакта с аудиторией (выступление по радио или телевидению); 3) связь с ситуацией — она полностью отсутствует в некоторых видах публичной речи [...]. Менее контрастны по отношению к РР те виды устной публичной речи, которые являются не монологическими. Это все типы речи, которым при официальности обстановки и отношений между говорящими свойственна мена ролей говорящий / слушающий, но которые протекают как речь, предназначенная для публики — многочисленных слушателей. Такая речь представляет собой: 1) беседу двух лиц (интервьюируемый и ведущий интервью); следовательно, она является диалогом или диалогизированным монологом; 2) для нее характерна непосредственность общения; 3) она чаще может протекать как речь спонтанная, неподготовленная. Кроме этих черт, сближающих названные типы публичной речи с речью разговорной [...] таким жанрам публичной речи, как интервью, беседа ведущего с каким-либо лицом и т. п., свойственна установка на интимизацию общения, призванная оживить беседу, сделать ее более близкой слушателям, что порождает использование целого ряда специальных приемов, многие из которых берутся из арсенала РР [Земская, Ширяев 1980: 63].

Тут важно обратить внимание на два обстоятельства: во-первых, некоторые виды УПР в силу экстралингвистических причин максимально приближаются к РР, оставаясь всё же в зоне КЛЯ; во-вторых, у говорящих может быть сознательная установка на сближение УПР и РР. В этом, вообще говоря, заключен парадокс ораторского искусства: с одной стороны, ставится задача построить речь, отличающуюся от обыденной разговорности, с другой стороны — приблизить речь к разговорности, тем самым делая ее более непринужденной и искренней.

Разговорная речь, имеющая более низкий статус, чем КЛЯ и лишенная какого бы то ни было места в словесности, изначально была именно той точкой, в отталкивании от которой все виды словесности как раз и зарождались: они должны были отличаться от РР. Поэтому поэзия исторически старше прозы. Это сегодня, в эпоху сформировавшихся литературных жанров, может казаться (и, как правило, кажется), что стихотворение написать труднее, чем, скажем, рассказ. Иными словами, кажется, что хотя бы плохой рассказ напишет любой, а вот даже для плохого стихотворения нужны хоть какие-то, но способности. Однако поначалу, когда никакой системы жанров вовсе не было, дело обстояло противоположным образом: написать стихотворение было проще, потому что оно заметнее отличается от РР и автор знает, как и из чего его делать. Конечно, из сора, но сор этот, переработанный, преображенный в стихи, перестает быть сором именно потому, что над ним произведена некоторая работа, которая производится по определенным законам — законам стихосложения. Для грека это очень важно: знать закон.

С другой стороны, с точки зрения грека сочиняет (в современном смысле слова) не поэт — поэт лишь истолкователь того, что говорит — диктует — Муза. Но понятно, что Муза разговаривает не на РР, а на совершенно особом, совершенно отличном от человеческого, языке — на языке надчеловеческом, за который очень легко принять поэзию и очень сложно прозу. Опять-таки в силу явного отличия первой от РР и неявного — второй.

У прозы нет метрики, нет размера, нет, строго говоря, закона, поэтому гораздо труднее ее культивировать: нужна какая-то более тонкая — и гораздо менее видимая глазу — «система настроек». Но задача остается той же самой: культивировать речь означает — в первую очередь и прежде всего — возвысить ее над РР.

Вообще говоря, мсье Журден, до сорока с лишним лет не знавший, что говорит прозой, был не столь далек от истины. Заблуждался скорее мсье Мольер, который полагал, что мы говорим прозой (т. е. по умолчанию исходил из того, что есть только КЛЯ, на котором можно делать что угодно — писать рассказы, очерки, романы, философские трактаты, научные книжки, нежные письма, бытовые записки, доносы, личный дневник, а также выступать в парламенте, произносить проповедь, докладывать начальству, признаваться в любви, болтать в дружеском кругу, распекать кухарку — и всё это будет проза. Что и смутило мсье Журдена, которому — как наивному носителю языка — интуитивно было понятно, что тут что-то не так.

Из этого же интуитивного понятия исходили и греческие отцы-основатели риторики: если риторика есть искусство (в смысле T?/vr|), то текст, написанный по правилам этого искусства, заведомо должен быть отличен от разговорного. Риторика там, где произведено некоторое сознательное усилие по культивации текста. Риторика — это выучка (знание правил плюс навык) и ориентация на образцовые тексты, которые, конечно же, ни в коем случае не есть тексты разговорные: это культивированные тексты, являющиеся эталонными для этой конкретной культуры.

Полушутливое определение М. Л. Гаспарова «Риторика — это когда сначала думают, а потом говорят» можно понимать не только в смысле ‘подумай, о чем сказать', но и ‘подумай, как сказать'. И это думание, как сказать естественным образом разрушает спонтанность речи — необходимое условие порождения РР. Из этого интуитивно исходил и мсье Журден: поскольку он говорит спонтанно, как же это говорение может проходить по ведомству прозы — жанра, требующего сознательного усилия?

Очень показательны в этом отношении легендарные речи Горгия с использованием не менее легендарных «горгианских фигур»: культивированная речь в чистом виде, совершенный артефакт, радикальнейшим образом порывающий со всяким подобием РР (точнее сказать, со всяким подобием спонтанности). Горгианские фигуры не могут спонтанно возникать по ходу речи, они могут быть только заранее включены в текст. Мало того: сам этот текст может быть только чистой репродукцией. Его нельзя произнести «по ходу дела», его можно лишь заучить наизусть (как в ситуации античной риторики) или прочитать с листа (как мы можем это сделать сегодня).

Тут сразу следует заметить, насколько подобные вещи культурно (и хронологически) обусловлены: сегодня текст, культивированный так, как это делал Горгий, вообще невозможен в У ПР: он будет выглядеть в лучшем случае фальшиво, в худшем — просто-напросто комично. Вопрос об отношении РР к риторике нельзя решить раз и навсегда: разные культурные конвенции предполагают разное решение этой проблемы.

У риторики нет Музы, ритору никто не диктует. Ему помогает единственное: владение t8%vt|, т. е. мастерством, искусством, если угодно — ремесленным навыком. Камень есть творение природы. Каменная скульптура — результат Т8%уг|. Спонтанная речь — тоже творение природы. Речь ораторская — такой же результат T8%vi|, как скульптура. Там, где достаточно спонтанного навыка, никакая t8%vt|, никакая выучка, а значит, никакая риторика вовсе не нужна — таков был традиционный взгляд классической риторики.

Рекомендуемая литература

Читателю, незнакомому с понятием русская разговорная речь, я в первую очередь рекомендую работу [Земская 1987]. Также весьма полезными могут быть коллективные монографии [Разговорная речь 2003а] и [Разговорная речь 20036]. Непосредственно риторическую проблематику затрагивает статья [Земская, Ширяев 1980].

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >