Риторика без риторики

В XX в. несколько направлений науки о языке обращаются к той проблематике, которая была традиционно риторической, однако ни одно из них не пользуется классической теорией риторики — ни полностью, ни даже частично. Они говорят, по сути дела, о том же самом, но пишут свои теории с чистого листа; это не модернизация старой риторической теории, как, в частности, у Перельмана и Группы ц, а разрыв — сознательный или несознательный — с нею. Однако предметная область настолько близка к традиционной риторической, что можно назвать эти направления исследований имплицитными рито-риками, не боясь сильно погрешить против истины. Эту близость — а порой и почти совпадение — я постараюсь ниже показать.

Та проблематика, которая была традиционно в поле зрения классической риторики, в XX в. стала сферой исследовательских интересов прагматики. Основной круг вопросов, которыми занимается прагматика — адресант и адресат, их взаимодействие в процессе коммуникации, ситуация, в которой происходит коммуникация.

Термин прагматика ввел в научный оборот Чарльз Моррис, один из отцов-основателей семиотики, в работе «Основания теории знаков» (1938). Он разделил семиотику на три составляющие — семантику, изучающую значение знака, синтактику, изучающую отношения между знаками внутри знаковой системы, и прагматику, изучающую отношение знаков к пользователям знаковой системы.

Можно [...] изучать отношения знаков к их объектам. Это отношение мы назовем семантическим измерением семио-зиса (обозначается символом И ); изучение этого измерения назовем семантикой. Предметом исследования, далее, может стать отношение знаков к интерпретаторам. Это отношение мы назовем прагматическим измерением семиозиса (обозначается символом И ), а изучение этого измерения — прагматикой. [...] Безусловно, каждый знак, хотя бы потенциально, если не фактически, имеет связи с другими знаками, ибо только с помощью других знаков может быть сформулировано то, к учитыванию чего знак готовит интерпретатора. Разумеется, такое формулирование вовсе не обязательно, но в принципе оно возможно, и тогда данный знак вступает в отношения с другими знаками. Поскольку во многих случаях знаки, кажущиеся на первый взгляд изолированными, на самом деле таковыми не являются и поскольку все знаки, хотя бы потенциально, если не фактически, связаны с другими знаками, то целесообразно выделить третье измерение семиозиса, столь же правомерное, как и два других, названных выше. Это измерение мы назовем синтаксическим измерением семиозиса (обозначается символом Исин), а изучение его — синтактикой [Моррис 2001: 50].

Термин семиозис (др.-греч. огциешхщ; — ‘обозначение’), обозначающий процесс интерпретации знаков, был заимствован семиотикой из древнегреческой медицины: физиолог Гален' словом семиозис называл интерпретацию симптомов. В семиотику этот термин ввел ее отец-основатель Чарльз Пирс2. Семиозис был центральным понятием семиотики Пирса: знак становится знаком тогда и только тогда, когда он осмыслен интерпретатором. Как симптом сам по себе ничего не значит до тех пор, пока не интерпретирован врачом (или самим больным), так и знак не работает, если он не прочтен интерпретатором.

Возьмем простую и хорошо всем знакомую знаковую систему — светофор. Семантика знака: красный — стоять, зеленый — двигаться, желтый — приготовиться к перемене сигнала. Синтактика знаковой системы: поочередная упорядоченная смена знаков — за красным следует желтый, затем зеленый, снова желтый и т. д. Прагматика: поведение водителя и/или пешехода на регулируемом перекрестке — стоим ли мы на пустой ночной улице, если пешеходам горит красный сигнал, или перебегаем дорогу? Моррис признает синтактику с оговоркой, но между тем именно синтактика — несущая конструкция знаковой системы. Простейшей знаковой системой является знаковая система, состоящая из знака и его отсутствия, т. е. знака и нуля. Если допустить, что из знаковой системы исчез ноль, то перестает работать и оставшийся знак. Подобный сбой семиотической системы хорошо показывает легенда о датском короле Кристиане X, который во время немецкой оккупации нашил на одежду шестиконечную звезду, и подданные королевства сделали то же вслед за своим королем — евреев, которым было приказано носить маген-давид на одежде, стало невозможно отличить от неевреев. Семиотическая система тотчас перестала работать, как только из нее был исключен ноль — в данном случае, отсутствие маген-давида. Посмотрим внимательно на этот пример. Что случилось со знаковой системой? Семантика знака осталась (наличие желтой звезды на одежде маркирует еврея), прагматика тоже осталась (отношение — неважно в данном случае, какое — интерпретаторов к носителям шестиконечной звезды). Но разрушена синтактика — и знаковая система рухнула.

Вернемся к примеру со светофором. Эта знаковая система работает именно благодаря синтактике: последовательной и строго определенной смене цветовых сигналов. Увидев, что горит красный сигнал светофора, пешеход не бросается бежать к другому светофору в надежде, что тот светит зеленым светом. Он стоит и ждет смены сигнала. Между тем, увидев дорожный знак «кирпич», никто не стоит в ожидании перемены знака — синтактика этой знаковой системы работает иначе. Хотя семантика у красного сигнала светофора и у кирпича одинакова: запрет движения. Однако у знаковых систем, к которым принадлежат эти знаки, разная синтактика, поэтому знаки работают по-разному.

Попробуем посмотреть с семиотической точки зрения на широко известный эксперимент в вашингтонском метро, придуманный журналистами «Вашингтон пост»3. Всемирно известный скрипач Джошуа Белл — признанный лучшим из ныне живущих в США скрипачей — 12 января 2007 г., в утренний час пик, в течение сорока пяти минут играл на станции «Ланфан Плаза» произведения Крейслера, Шуберта, Массне и Баха; музыка исполнялась на скрипке Страдивари ручной работы, 1713г. Люди проходили мимо, кто-то кидал монеты (за время эксперимента Белл собрал 32 доллара и 17 центов). Под самый конец эксперимента Белла узнала в лицо одна женщина, которая положила ему двадцать долларов (эти деньги не учитывались при подсчете заработка). Что произошло с семиотической точки зрения? В дальнейших рассуждениях я оставлю за скобками людей, способных вынести об игре скрипача экспертное мнение — таких единицы в огромной толпе (впрочем, и слушатели в лучших концертных залах тоже не сплошь эксперты и тонкие ценители). Войдя со скрипкой в метро, Джошуа Белл стал частью знаковой системы, довольно привычной и обыденной: метро, торопящиеся пассажиры, музыкант, играющий на станции или в переходе. Белл вписался в некоторую хорошо знакомую людям синтаксическую структуру, стал элементом этой синтактики. Именно эта синтактика и определила прагматику знака: никому и в голову не пришло прислушаться к тому, какая музыка и какого качества раздается среди обыденного шума метро. Среди тех, кто прошел мимо, не повернув головы в сторону Белла, наверняка есть и такие, которые готовы заплатить немалые деньги за его концерт в дорогом и престижном концертном зале. Я опять же не об экспертах и не о ценителях: просто о людях, которым нравится музыка и которые, купив дорогой билет на концерт, заранее ожидают высокого мастерства исполнителя, даже если и не способны сами отличить игру гения от игры хорошего, но посредственного скрипача. Стоит тот же знак, с той же семантикой, перенести в другую синтаксическую структуру, как прагматика неизбежно изменится. Этот эксперимент, вообще говоря, хорошо показывает механизм работы риторики как семиотической системы: прагматика знака, т. е. отношение к нему интерпретаторов знаковой системы, непосредственно зависит от синтактики знаковой системы.

Человек может верно понимать только ту знаковую систему, интерпретатором которой он является, т. е. знает конвенции, лежащие в ее основе. Ошибки в прочтении знаковых систем могут происходить из-за того, что, не зная конвенции, человек пытается интерпретировать неизвестную ему знаковую систему или же вообще принять за знаковую систему то, что ею не является и не подлежит семиотической интерпретации. На ошибке подобного рода построен сюжет замечательного романа Герберта Розендорфера «Письма в Древний Китай» (1983). Главный герой романа, китайский мандарин X в. Гао Дай, чудесным образом — с помощью изобретенной его другом машины времени — попадает в Мюнхен второй половины XX в. и оттуда столь же чудесным образом — с помощью «почтового камня» — посылает письма своему другу Цзи Гу, где описывает и — главное! — интерпретирует всё, что он видит вокруг. Наблюдаемое он воспринимает как знаковые системы со своей семантикой, синтактикой и прагматикой. Разумеется, интерпретации Гао Дая носят совершенно фантастический характер4.

До известной степени риторические памятники эпохи Античности для нас оказываются своего рода «Древним Китаем»: от современного читателя, не являющегося интерпретатором античной знаковой системы, требуются изрядные усилия для ее адекватного прочтения.

Чарльз Моррис предшественницей прагматики называет именно риторику. Такая параллель вполне понятна: поскольку риторика имеет место только в модели адресант — адресат, интерпретатору знаковой системы отводится в ней особая роль. Исключенный из модели адресант — адресат, риторический текст перестает существовать. Эти тексты вообще живут очень мало — большинство из них тотчас уходит в мусорную корзину, единицы входят в историю и становятся памятниками риторики, утратившими свою живую функцию. Чтобы эти памятники смогли ожить, вновь стать действующими риторическими текстами, нужно одно условие — чтобы нашлись люди, которые могут стать интерпретаторами этой знаковой системы. Современному человеку, как правило, невероятно трудно понять, чем же так хороши речи великих ораторов Греции. Он охотно готов верить в их величие на слово, но, прочитав сами тексты речей, испытывает некоторое недоумение: как можно публично произносить такую речь? кто ее будет слушать? и чем уж так восхищались современники? Дело в том, что этот человек не является интерпретатором этой знаковой системы, он — ее сторонний наблюдатель. Этот текст не с ним говорит, не к нему обращен и не предполагает его в качестве даже потенциального адресата. Таким образом, тексты, изъятые из определенного речевого акта, перестают быть фактом риторики, при этом оставаясь фактом языка и/или культуры. Не будучи адресатом речей, написанных и/или произнесенных за несколько веков до нашего рождения, мы заведомо исключены из коммуникативной ситуации5.

В 1962 г. под названием «Слово как действие» («How to do things with words») был опубликован курс лекций Джона Остина, прочитанный им в Гарвардском университете в 1955 г. Этот курс явился основой того направления в лингвистике и философии языка, которое получило название теории речевых актов. В этих лекциях Остин представил речевой акт как трехуровневое образование, состоящее из локутивного акта — т. е. речевого акта в отношении к его языковым средствам, иллокутивного акта — речевого акта в отношении к его цели и перлокутивного акта — речевого акта в отношении к его результату. Перлокутивные акты являются традиционным предметом изучения риторики.

Посмотрим на примере: Я позвоню завтра ректору. Как локу-тивный акт эта фраза представляет собою синтаксически правильную конструкцию, обладающую определенной семантикой (‘говорящий сообщает, что он завтра позвонит ректору’)- Как локутивный акт эта фраза имеет одно и только одно значение. В качестве иллокутивного акта та же фраза может иметь по крайней мере три значения: (1) ‘говорящий сообщает о своих намерениях’; (2) ‘говорящий дает обещание позвонить ректору’ (если к нему обратились либо с прямой просьбой позвонить ректору, либо же просьба требует этого звонка); (3) ‘говорящий угрожает позвонить ректору’ (если, например, ему стало известно о провинности адресата, о которой он завтра сообщит ректору; или он угрожает, например, заведующему кафедрой, что будет действовать через его голову). В качестве перлокутивного акта эта фраза может иметь своим результатом воздействие на адресата, причем как желаемое адресантом, так и не желаемое им. Действительно, если имела место иллокуция (2) и адресат поверил обещанию адресанта (в данном случае не важно, собирается ли адресант его выполнять) — перлокутивный эффект заключается в том, что обещание принято на веру. В случае иллокуции (3) перлокутивный эффект будет заключаться в том, что угроза подействовала на адресата. Эти пер-локутивные эффекты подразумевались адресантом. Однако в случае иллокуции (1) может возникнуть перлокутивный эффект, которого адресант не имел в виду и на который соответственно не рассчитывал: простое сообщение о намерениях позвонить ректору может быть воспринято адресатом как угроза и вызвать у него страх и тревогу, чего и в мыслях не имел адресант. Хорошо видно, что теория речевых актов позволяет более формально решать проблему риторического воздействия — т. е. того самого перлокутивного эффекта, действие которого я постаралась показать на приведенном выше примере. Риторика как стратегия и тактика эффективной речи заведомо предполагает, что эффект должен быть именно таким, каким его прогнозировал адресант, а не неожиданностью, возникшей вследствие интерпретации высказываний адресанта адресатом.

Риторическая удача возможна в том случае, если иллокутивное намерение говорящего совпадает с перлокутивным эффектом высказывания. Понятно, что одно и то же иллокутивное намерение может иметь разные перлокутивные эффекты у разных адресатов — тут мы опять сталкиваемся с традиционной для риторики проблемой адресант — адресат. Когнитивный психолог Лера Бородицки в лекциях о влиянии языка на мышление приводила пример: Palin read Chomsky’s latest book (Пейлин прочитала последнюю книгу Хомского). Слайд с этим примером американская аудитория всегда встречала смехом. Я полагаю, едва ли среди моих читателей найдется много тех, кто сейчас хотя бы улыбнулся: столкновение в таком контексте имен Сары Пейлин и Ноама Хомского не кажется забавным. В той аудитории, где шутка понятна, речевой акт будет иметь следующую структуру:

локутивный акт: Xпрочитал книгу Y-a

иллокутивный акт: X прочитал книгу Y-a, и я говорю об этом с иронией

перлокутивный акт: X прочитал книгу Y-a, и это смешно

В той аудитории, где шутка непонятна, локутивный и иллокутивный акты останутся теми же, а перлокутивный акт примет вид Xпрочитал книгу Y-a, и это просто пример. В этом случае иллокутивное намерение говорящего не достигло цели и налицо риторическая неудача6.

В терминах теории речевых актов Остина легко и удобно переформулировать некоторые положения классической пятичастной риторики (см. Главу 2). На этапе диспозиции перед оратором ставится задача расположить имеющиеся у него аргументы, упорядочив их по критерию силы / слабости. При этом, напомню, говорящий должен поставить себя в позицию слушающего и с его точки зрения определить, какие из аргументов наиболее сильны. С точки зрения теории речевых актов эта процедура должна быть представлена в следующем виде. Пусть у нас есть аргумент А. Например: светлячков не следует убивать, потому что в противном случае ночью станет совсем темно и гномики не найдут дорогу домой. Тогда иллокутивный акт будет иметь следующий вид: то, что гномики не найдут дорогу домой, я считаю сильным аргументом для данного адресата. Риторический эффект будет достигнут тогда и только тогда, когда перлокутивный акт примет вид: то, что гномики не найдут дорогу домой, — веское основание для того, чтобы не убивать светлячков. Иными словами, аргумент сработал, если иллокутивное намерение совпало с перлоку-тивным эффектом.

Отдельно следует остановиться на так называемых коммуникативных максимах Грайса (или постулатах Грайса). Коммуникативные максимы были предложены Полом Грайсом в работе «Логика и речевое общение» (1975). В этой работе Грайс вводит понятие принципа кооперации, который должен соблюдаться в речевом общении.

[М]ожно в общих чертах сформулировать следующий основной принцип, соблюдение которого ожидается (при прочих равных условиях) от участников диалога: «Твой коммуникативный вклад на данном шаге диалога должен быть таким, какого требует совместно принятая цель (направление) этого диалога». Этот принцип можно назвать Принципом Кооперации [Грайс 1985: 222].

Для соблюдения этого принципа необходимо выполнение нескольких требований, которые Грайс называет постулатами. Пользуясь кантовским аппаратом, Грайс разделяет постулаты на категории количества, качества, отношения и способа. Категория количества регламентирует то количество информации, которое должно быть передано в конкретном высказывании. Эта категория требует соблюдения двух постулатов:

  • 1. «Твое высказывание должно содержать не меньше информации, чем требуется (для выполнения текущих целей диалога)».
  • 2. «Твое высказывание не должно содержать больше информации, чем требуется»7.

К категории качества принадлежит постулат «старайся, чтобы твое высказывание было истинным», воплощенный в двух субпостулатах:

  • 1. «Не говори того, что считаешь ложным».
  • 2. «Не говори того, для чего у тебя нет достаточных оснований». Со следующей категорией — отношения — связан один постулат: «Не отклоняйся от темы».

Последняя категория — способа — определяет не то, что говорится, но то, как это говорится. В ее общем постулате — «выражайся ясно» и его четырех частных уточнениях отлично угадывается требование ясности, предъявляемое греко-римской риторикой к элокуции:

  • 1. «Избегай непонятных выражений».
  • 2. «Избегай неоднозначности».
  • 3. «Будь краток (избегай ненужного многословия)».
  • 4. «Будь организован».

Задав список постулатов и кратко прокомментировав их, Грайс делает очень важную оговорку:

[Эмпирически достоверный факт состоит в том, что люди на самом деле ведут себя именно таким образом: они научаются этому в детстве и не теряют эту привычку в дальнейшем.

И вообще, очевидно, что радикальное изменение этой привычки стоит больших усилий. Так, говорить правду проще, чем придумывать ложь. Я, однако, в достаточной степени рационалист, чтобы пытаться найти этим фактам обоснование — как бы бесспорны они ни были сами по себе. Мне бы хотелось рассматривать стандартный канон речевого общения не просто как то, чего все люди (или большинство людей) на самом деле придерживаются. Я бы хотел понять, почему это разумно, почему нам не следует отступать от этого канона. В течение некоторого времени меня привлекала мысль, что соблюдение в речевом общении Принципа Кооперации и постулатов следует рассматривать как своего рода квазидоговор, аналогичный тому, который действует за пределами сферы дискурса, то есть во внеречевом общении. Так, если вы проходите мимо меня в тот момент, когда я пытаюсь починить сломанную машину, то я, безусловно, в какой-то степени ожидаю, что вы предложите мне помощь; если же вы начинаете вместе со мной возиться в капоте, то мои ожидания подтверждаются и приобретают более конкретный характер (при отсутствии указаний на то, что вы просто-напросто некомпетентный бездельник, который всюду сует свой нос). Мне казалось, что речевое общение обладает, хотя и в своеобразной форме, общими свойствами, характеризующими совместную деятельность любого типа [Грайс 1985: 224—225].

Мне пришлось сделать длинную выписку, но эту цитату трудно оборвать без потерь. Из этого фрагмента хорошо видно, что Грайс исходит в своих рассуждениях из двух принципиальных допущений: во-первых, соблюдать принцип кооперации для человека естественно, тогда как его нарушение, напротив, требует усилий; во-вторых, речевая коммуникация аналогична любой другой совместной деятельности и подчиняется тем же самым законам. Первое допущение, которое Грайс применяет к реальной речевой деятельности, на самом деле может относиться только к идеальным говорящему и слушающему. Предположение о том, что реальные говорящий и слушающий должны вести себя (и даже более — естественным образом ведут себя!) именно так, убивает наповал риторику — по крайней мере, ту риторику, какая сложилась в античной культуре и затем была передана европейцам. Тем более это так, если допустить, что речевая коммуникация имеет ту же природу, что и любое другое совместное действие. Грайс приводит пример (и возвращается к нему несколько раз) с починкой автомобиля, описывая эту деятельность как некоторого рода модель речевой коммуникации. Если во время совместных действий меня просят принести молоток — то от меня не ждут, что вместо него я принесу бензопилу; если просят принести молоток, по умолчанию предполагается, что я принесу один, и мое возвращение с девятью молотками будет выглядеть странным; если меня просят принести молоток, от меня не ждут, что я принесу его и начну им колоть грецкие орехи. И так далее. Совершенно очевидно, что речевая коммуникация не может строиться по такой же модели, разве что в предельно формализованной коммуникативной ситуации типа приема и передачи речевых команд и т. п. В любом другом случае мы постоянно нарушаем постулаты, как некоторые из них, так порой и все сразу, и при этом не терпим коммуникативную неудачу и даже вполне эффективны. За счет чего это происходит и как это возможно? Пол Грайс для объяснения этого вводит понятие импликатуры.

Понятию импликатуры довольно трудно дать формальную дефиницию8, поэтому попробуем определить его интуитивно. У каждого осмысленного высказывания есть эксплицитный, т. е. явно выраженный смысл: идет дождь; этот текст написан на иврите; и восходит в свой номер на борт по трапу постоялец, несущий в кармане граппу; some books are undeservedly forgotten, none are undeservedly remembered; las mariposas no duermen la siesta; kada benadam i benadam nase forro i igual en dinyidad i en derechos. Для того чтобы понять эти высказывания, нам надо только одно — знать язык, на котором они произнесены или написаны (в приведенных примерах — русский, английский, испанский и ладино). Больше не требуется никаких знаний — ни кто это сказал, ни кому, ни зачем, ни в какой обстановке. Однако в реальной речевой практике такого рода понимание часто оказывается недостаточным, а порой и бесполезным: поняв прямой, т. е. эксплицитный, смысл высказывания, слушающий может не понять (или неверно истолковать), зачем и почему говорящий произнес ту или иную фразу. Теперь возьмем наш первый пример — идет дождь — и поместим его в короткий контекст:

  • (I) Вы гулять пойдете?
  • (II) Идет дождь.

Подобного рода диалог никому — ни самим его участникам, ни сторонним наблюдателям — не кажется ни странным, ни бессвязным. А между тем если мы посмотрим только на эксплицитный смысл ответа, окажется, что он никак не связан с предшествующим ему вопросом: спрашивающий не интересовался ни фактом наличия / отсутствия дождя, ни погодой вообще, он лишь задал конкретный вопрос и эксплицитного ответа на него не получил. Что же заставляет нас пропускать подобного рода диалоги в разряд связных и осмысленных? Именно имплицитное значение сказанного. Слушающий легко достраивает ту часть высказывания говорящего, которая не выражена явно, но подразумевается, т. е. имплицируется говорящим: (I2) ‘идет дождь, поэтому мы не пойдем гулять’. Вот этот восстановленный смысл Грайс и называет импликатурой: произнося некоторое высказывание р (в нашем примере I1), говорящий имеет в виду, что q (в нашем примере I2). Мы сейчас легко построили эту импликатуру, воссоздав простую цепочку рассуждений: дождь — не самое подходящее время для прогулок, следовательно, раз идет дождь, то прогулка отменяется. (Заметим при этом, что если заменить вопрос (1) на Почему вы не пойдете гулять?, (I1) будет уже не импликатурой, а высказыванием с эксплицитным смыслом: говорящий прямо называет причину, по которой отменена прогулка). Посмотрим еще на несколько простейших примеров.

(2) Не могли бы вы передать мне вон тот журнал?

Любому человеку, мало-мальски знакомому с правилами речевого этикета, очевидно, что (2) является вопросом лишь по форме, на самом же деле это просьба, выраженная импликатурой ‘я прошу вас передать мне журнал’, и требует не ответа, а действия. Точно так же, как

(3) У нас не курят

не констатация факта, а в мягкой форме выраженный запрет (с импликатурой ‘здесь курить нельзя’). Импликатуры высказываний (1, 2, 3) легко прочитываются слушающим постольку, поскольку у всех говорящих на этом языке (в наших примерах на русском) есть некоторые общие знания о мире (1) и о правилах поведения (2, 3).

Теперь попытаемся формализовать понятие импликатуры. Для этого удобно обратиться к аппарату формальной логики. Имплика-туру (I2) можно переписать в виде Если идет дождь, то мы не идем гулять (I3). Таким образом, мы получили синтаксическую структуру, называемую в логике импликацией: если А, то В (в символическом виде записывается А —» В). Клаузы А и В (т. е. те простые предложения, из которых состоит I3) называются посылкой и заключением импликации. В нашем высказывании I1 эксплицитно выражена лишь посылка, а заключение по умолчанию предоставляется достроить слушающему. В формальной логике истинностная таблица для импликации выглядит следующим образом:

А

В

А —> В

И И Л Л

И

Л И

Л

И

Л

И

И

Однако не всегда для определения импликатуры достаточно просто прибавить, как в только что рассмотренном случае, к эксплицитно выраженной посылке недостающее заключение. В случаях типа (2) приходится прибегать к некоторой описательной конструкции, которую назовем метатекстовой импликацией. В (2) она будет иметь вид если я спрашиваю о возможности сделать нечто, то тем самым я прошу это сделать. Такого рода метатекстовая импликация легко выстраивается всяким слушающим, знакомым с правилами речевого этикета. Рассмотрим еще один простейший случай. В советских аптеках бытовал традиционный обмен репликами между покупателем и провизором:

  • (41) Скажите, валидол есть?
  • (42) Тридцать семь копеек.

Я не знаю, сколько стоил валидол в советские годы и, возможно, привожу нелепую цену, однако покупатель, которому была понятна прагматика высказывания провизора, действовал в соответствии с метатекстовой импликацией если провизор называет цену препарата, то препарат в аптеке есть, т. е. приписывал (42) импликатуру ‘валидол есть’.

Формально фармацевт нарушает постулат релевантности и постулат количества: он отвечает не на тот вопрос, который был задан и сообщает больше информации, чем у него запросили. Но покупателя такой ответ не смущает, поскольку он понимает импликатуру высказывания фармацевта: ‘препарат X есть и стоит тридцать семь копеек’. Отвечая таким образом, фармацевт на одну ступень сокращает диалог, который с полным формальным соблюдением коммуникативных постулатов выглядел бы так:

  • (4) Скажите, у вас есть препарат X?
  • (51) Есть.
  • (52) А сколько он стоит?
  • (6) Тридцать семь копеек.

Пропуская реплику (51), фармацевт избавляет покупателя от необходимости произносить реплику (52). Фармацевт понимает прагматику высказывания покупателя: если он спрашивает о наличии препарата, значит, он хочет его купить; если даже покупатель не купит препарат (нет с собой достаточного количества денег, препарат оказался слишком дорог, человек спрашивал не для себя), он поймет ответ тридцать семь копеек как ‘да, есть, он стоит тридцать семь копеек’.

Импликатура представляет собой частный случай общей прагматики высказывания, которая с риторической точки зрения должна учитываться адресантом, если он не хочет потерпеть коммуникативную неудачу. Дело в том, что при самых разнообразных видах коммуникативных неудач с точки зрения риторики вина всегда лежит на адресанте, а не на адресате. Если адресат неправильно понимает прагматику высказывания, значит, адресант не учел возможности такого неверного толкования. Посмотрим еще на один банальный пример:

  • (7) Простите, где здесь часовая мастерская?
  • (8) Ее уже полгода как закрыли.

Между тем говорящего интересовала не часовая мастерская, она была лишь ориентиром, находящимся в том жилом доме, куда идет говорящий. Автор реплики (8) неправильно понимает прагматику высказывания: он думает, что человеку нужна именно мастерская, и инициатор диалога терпит коммуникативную неудачу. (Ее, конечно, можно исправить уточняющим вопросом, но такого рода коррекции постфактум возможны далеко не всегда).

Конвенциональная импликатура возможна тогда, когда между адресантом и адресатом заранее установлена некоторая договоренность относительно семантики ad hoc. Конвенциональные имплика-туры часто используются в том случае, когда участники речевого акта намереваются скрыть смысл сказанного от посторонних. Ср. у Лидии Чуковской в «Записках об Анне Ахматовой»:

Поселилась я сначала у Митиных родителей в Киеве. Потом в Ворзеле под Киевом. Потом в Ялте. Никто меня не искал. Получив от Корнея Ивановича известие, что Пётр Иваныч (условное наименование НКВД) остепенился, вошел в ум и более не зарится на чужих жен, — я вернулась в Ленинград, домой.

Адресат верно понимает импликатуру, потому что находится в рамках одной с адресантом — заранее условленной — конвенции: под Петром Иванычем понимается НКВД, не зарится на чужих жен -значит, прекратились аресты жен «изменников Родины» (муж Лидии Чуковской был осужден именно по этой статье).

В этой же работе Пол Грайс касается и непосредственно риторической проблематики: он показывает, каким образом и за счет чего мы можем пользоваться фигурированным языком, почему высказывания, в которых присутствуют фигуры речи, нам понятны и не вызывают трудностей. На примере нескольких фигур (ирония, метафора, литота, гипербола) Грайс описывает, как в этих случаях работает механизм распознавания смысла сказанного, хотя всякая фигура есть нарушение коммуникативных постулатов и, казалось бы, должна существенно затруднять понимание смысла сказанного / написанного: сталкиваясь с фигурированной речью, адресат прочитывает не прямой смысл, но импликатуру, заложенную в высказывании.

Позднее в науку о языке пришел из логики термин инференция, т. е. получение выводных данных в процессе обработки информации и/или языка и само выводное знание, умозаключение, — одна из важнейших когнитивных операций человеческого мышления, в ходе которой, опираясь на непосредственно содержащиеся к тексте сведения, человек выходит за пределы данного и получает новую информацию [Кубрякова 1997: 33—34].

Иными словами, инференция — это когнитивная операция слушающего, в ходе которой он додумывает за говорящего (например, достраивает отсутствующие звенья логической цепочки), ибо угадывает его иллокутивные намерения. Инференция дает возможность слушающему выстраивать правдопободные толкования слов говорящего и таким образом восстанавливать когерентную связность там, где имеются разрывы. Ср. пример, рассматриваемый в [Кубрякова 1997: 34]:

Мальчик играл мячом. Оконное стекло разлетелось на тысячу осколков. Текст является связным при понимании того, что мальчик попал мячом в окно, но сведения об этом прямо в тексте не содержатся — их надо вывести из него. Эти сведения и называются выводными, инферентными.

Механизм работы того, что впоследствии получило название инференции, обсуждал еще Аристотель в «Риторике», связывая эту когнитивную процедуру с присущей человеку способностью строить правдоподобные рассуждения:

[Р]иторическое [...] доказательство есть энтимема, и это, вообще говоря, есть самый важный из способов убеждения, и так как очевидно, что энтимема есть некоторого рода силлогизм и что рассмотрение всякого рода силлогизмов относится к области диалектики — или в полном объеме или какой-нибудь ее части, то ясно, что тот, кто обладает наибольшей способностью понимать, из чего и как составляется силлогизм, тот может быть и наиболее способным к энтимемам, если он к знанию силлогизмов присоединит знание того, чего касаются энтимемы, и того, чем они отличаются от чисто логических силлогизмов, потому что с помощью одной и той же способности мы познаем истину и подобие истины. Вместе с тем люди от природы в достаточной мере способны к нахождению истины и по большей части находят ее; вследствие этого находчивым в деле отыскания правдоподобного должен быть тот, кто так же находчив в деле отыскания самой истины (Rhet. I).

Ошибки в выстраивании импликатур и инфсренций приводят к коммуникативным неудачам, вызванным двумя причинами: или импликатура говорящего непонятна слушающему, или же инфе-ренция слушающего предполагает импликатуру, которой не было в высказывании говорящего. И в том, и в другом случае импликатура не совпадает с инференцией. Импликатура говорящего может быть непонятна слушающему из-за нарушения двух классических требований к элокуции: ясности и/или уместности. Требование ясности нарушено в том случае, если импликатура настолько туманна, что вообще не прочитывается слушающим, который видит в высказывании только экспликатуру. Требование уместности нарушено тогда, когда именно этот адресат (индивидуальный или коллективный) не в состоянии прочитать эту импликатуру.

Например:

  • С чего вы это взяли?
  • Прочитал в статье Х-а.
  • Ну, X авторитет в этой области.

В том случае, если слушающий не улавливает в высказывании об авторитетности Х-а иронии говорящего, он понимает только экспликатуру, не понимая импликатуры ‘мнение Х-а в этой области не может считаться авторитетным’. С другой стороны, инференция слушающего может не соответствовать иллокутивному намерению говорящего: например, слушающий может увидеть намек там, где никакого намека вовсе не было.

Следует, между тем, заметить, что противопоставление успешной / неуспешной импликатуры не бинарно, а градуально. Невозможно коммуникативную и/или риторическую стратегию адресанта, использующего импликатуры, описать в рамках бинарной системы «плюс—минус», где «плюс» — успешная импликатура, а «минус» — неуспешная. В самом деле, одним из наиболее частотных видов импликатуры является намек9. Градуальность намеков совершенно очевидна из того, в сочетания с какими прилагательными может вступать существительное намек и с какими наречиями — глагол намекать / намекнуть: прозрачный намек / прозрачно намекнуть; туманный намек / туманно намекнуть; тонкий намек/тонко намекнуть; грубый намек/ грубо намекнуть. Разумно предположить, что на шкале «плюс—минус» перечисленные примеры будут расположены в порядке грубый — прозрачный — тонкий — туманный.

Вернемся еще раз к примеру со светофором. Из трех аспектов этой не слишком сложной и давно привычной нам знаковой системы риторику в первую очередь и по преимуществу интересует прагматика, т. е. отношение между знаком и его интерпретаторами. Попросту говоря — как ведут себя те, к кому обращена эта знаковая система. Однако в цели и задачи риторики не входит исключительно лишь наблюдение за действиями интерпретаторов. Одна из ее главнейших задач — усовершенствовать знаковую систему так, чтобы она работала максимально эффективно. Представим себе, что нечто подобное можно проделать со светофором: скажем, зеленый сигнал может дружески подмигивать, а красный — строить угрожающие физиономии. Если же около каждого светофора мы поставим по полицейскому, то это действие не будет риторическим и вообще выйдет за пределы прагматики знаковой системы. Это будет чем-то сродни приказу, при котором эффективность обеспечена не стратегией и тактикой отправителя сообщения, но действием внешней силы, направленной на адресата. Риторическая же эффективность речи определяется только и только самой этой речью, без поддержки со стороны каких бы то ни было внешних обстоятельств10.

Рекомендуемая литература

Большое число классических работ по семиотике и лингво-прагматике переведены на русский язык. В первую очередь следует упомянуть классический труд [Моррис 2001] и работу [Грайс 1985], которая подробно рассматривается в тексте главы. По теории речевых актов в первую очередь полезными будут [Остин 1986], [Стросон 1986] и [Серль 1986]. Читающим по-английски я рекомендую работу [Reinhart 1981], посвященную анализу темы высказывания и темы речи с точки зрения лингвопрагматики.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >