Ирина Гинно «Работа художника кино»

Работа художника в кино, его творчество, эскизы, производство — процесс сложный, многогранный. В эскизах к фильму художник выражает свое прочтение литературной основы кинопроизведения, находит художественный образ, стиль, пластическое решение фильма.

Знакомясь с работами Леонида Михайловича Платова к экранизации романа Л.Н. Толстого «Детство». «Отрочество». «Юность» по многим причинам не хотела бы ставить перед собой задачу анализа представленных эскизов. Хотя бы и потому, что для меня творчество художника в определенной степени есть тайна. Могу только сказать, что мне нравятся эти работы. Мне интересно. Передо мной проходят сцены, эпизоды, кадры.

С какой-то потаенной радостью узнаю героев, персонажей, типажей, описанных в романе. Вижу их действия, поступки, переживания, места, где они когда-то жили. И я смотрю вместе с героями в высокие полукружья окон, сбегаю по лестницам, снимаю муху с лица, ставлю самовар, иду по дорогам и полям средней полосы России.

Образы персонажей, их костюмы и образ окружающего пространства органичны, это целостное решение произведения. Такое решение невольно обращает к истокам, к лучшим традициям искусства пластической интерпретации литературного материала фильма, превращению художественно-декорационного оформления, драматургии образов героев в художественный строй, активно участвующий в экранном повествовании. Понимаю, что эти работы Леонида Михайловича неотделимы от всего лучшего, что было создано нашими предшественниками в кино такими мастерами, как В. Егоров, Е. Еней, И. Шпинель и другими замечательными художниками. В их творчестве образ-костюм героя решался в единстве с другими художественными компонентами, приобретал образную и художественную целостность эскиза, кадра, эпизода, фильма в целом.

Наверное, можно сказать, что эскизы художника кино — это искусство движущихся пластических форм. Динамическая пластика ограничена гранью листа, что позволяет интересно решать планы, определять масштаб и ритм игрового пространства. Все это присутствует в рисунках Л.М. Платова. В его листах мастерски найдена композиция каждой конкретной ситуации, в которых фигуры героев удивительно соразмерны окружающему их пространству — и в натурных планах российского дворянского поместья, и в интерьерах барской усадьбы с ее замкнутостью спален, кабинетов, масштабностью залов и бесконечной перспективой анфилад.

Мне нравится графика работ. В самом стиле эскизов, в милой простоте и некоторой доли наивности изображенных фигур, в условности изображенных костюмов, в вязкости линий, уточняющих следах ластика, присутствует решение воспоминаний, когда-то сделанных записях, зарисовках. Такое художественное решение дает возмож-

ность вспомнить о дорогих сердцу и душе записях и рисунках в альбомах, дневниках, рисунках на полях тетрадей:

Меж непонятного маранья,

Мелькали мысли, замечанья,

Портреты, числа, имена,

Да буквы, тайны письмена... (А. Пушкин)

— об эстетике и образности рисунков русских писателей, так распространенных в XIX веке. Глядя на эти листы, вспоминаются рисунки Жуковского, Батюшкова, Дельвига, Пушкина, Гоголя, Веневитинова, Лермонтова, Тургенева и, конечно, самого Льва Николаевича Толстого.

Листы экспликации Платова, как дневниковые записи, детские воспоминания. Трогательная целостность окружающего мира, увиденная глазами десятилетнего мальчика, героя романа, о котором вспоминается все до мельчайших подробностей, а иногда одна какая-то деталь, вещь, предмет, локон матери, ее глаза, анфилада комнат, образок ангела над кроватью.

Повторяю и повторяюсь — мне интересно, мне нравится листать страницы этих воспоминаний.

Вот утро, детская.

«12 августа 18..., ровно в третий день после дня моего рождения, в который мне минуло десять лет и в который я получил такие чудесные подарки, в семь часов утра — Карл Иваныч разбудил меня, ударив над самой моей головой хлопушкой — из сахарной бумаги на палке — по мухе. Он сделал это так неловко, что задел образок моего ангела, висевший на дубовой спинке кровати, и что убитая муха упала мне прямо на

голову. Я высунул нос из-под одеяла, остановил рукою образок, который продолжал качаться, скинул убитую муху на пол и хотя заспанными, но сердитыми глазами окинул Карла Иваныча. Он же, в пестром ваточном халате, подпоясанном поясом из той же материи, в красной вязаной ермолке с кисточкой и в мягких козловых сапогах, продолжал ходить около стен, прицеливаться и хлопать».

И вот он образок — маленький овал на спинке кровати. Чудная фигура доброго немца в ермолке и «ваточном халате», и неважно, ермолка — шапочка без полей, распространенная в середине XIX столетия — или ночной колпак с кисточкой, но я верю и ермолке, и колпаку, и «ваточному халату», но, главное — лучащимся глазам и седой голове Карла Ивановича.

Анфилада, череда и перспектива проходных комнат, распахнутых дверей дворянской усадьбы...

Образ матери, — силуэт на фоне полукруглых створчатых окон, почти виденье в глубине залы; изысканной дамы за обеденным столом, роялем, — снова в этих набросках Леонида Михайловича читаются и оживают строки Толстого:

«Так много возникает воспоминаний прошедшего, когда стараешься воскресить в воображении черты любимого существа, что сквозь эти воспоминания, как сквозь слезы, смутно видишь их. Это слезы воображения. Когда я стараюсь вспомнить матушку такою, какою она была в это время, мне представляются только ее карие глаза, выражающие всегда одинаковую доброту и любовь, родинка на шее, немного ниже того места, где вьются маленькие волосики, шитый и белый воротничок, нежная сухая рука, которая так часто меня ласкала, и которую я так часто целовал; но общее выражение ускользает от меня».

И в изображенной четверти женской фигуры, сидящей за столом, присутствуют и «нежная сухая рука» разливающая чай, и локоны на шее, и маленький кусочек «белого воротничка» — мама.

Детство в усадьбе, в поместье. Учеба в классной, игры в залах. На мальчиках нет — у старшего Володи мягких сапог, а у младшего, положенных по возрасту, ненавистных ему туфель с бантами, — но при всем этом, есть точно переданные образы господских детей. Беготня и игры детей русского дворянства в окружении прислуги, дворовых людей, учителей, бонн и мамок.

Кабинет — святая святых хозяина поместья. И вот он — «Папа» — в своем кабинете в шелковом утреннем халате, накинутом на исподнее, пьет кофий и разговаривает с приказчиком Яковом Михайловичем, который стоит перед «Папа» на своем обычном месте между дверью и барометром со счетами в руках. Яков крепостной дворовый, весьма усердный и преданный человек. Донашивали дворовые старое господское платье, в которое и одет Яков. Не только ничто не вызывает сомнения — ни халат, культура ношения которого была очень распространена в описываемое время; ни Яков в поношенном господском со счетами в руках, — наоборот, все узнаваемо, так, как будто кто-то подглядел все происходящее.

Эти потрясающие по точности передаваемого действия, по силуэту изображенных женских фигур, дивные эскизы с подъехавшей линейкой, в которую разместились дамы. Видишь и слышишь:

«Барыни сошли и после небольшого прения о том, кому на какой стороне сидеть и

за кого держаться..., уселись, раскрыли зонтики и поехали».

А сцены охоты!? Пестрый волнующийся клубок гончих, лошади, выжлятники, стремянные, доезжачие. Мальчики, одетые так, чтобы быть похожими на охотников. Охотничьи высокие сапоги, мохнатые шапки, рога, ремни, пояса, кинжалы, ружья. Поля, перелески — все, все убеждает в том, что вот она — русская псовая охота.

И снова можно обратиться к истории живописи. Вспомнить живописные и акварельные работы М. Зичи, Ф. Тейхеля и других известных и малоизвестных художников прошедших времен, которые изображали сцены охоты аристократии. Преклониться перед глубокими знаниями Леонида Михайловича, его приверженностью культурным художественным профессиональным традициям, его серьезным и глубоким отношением к материалу, к работе художника.

Еще раз хочу сказать, что мне близки и понятны эти эскизы. Созвучие душ русского писателя и русского художника. Эмоциональность. Лиризм. Точность изображенных персонажей. Мне нравится найденная образность изобразительного решения, стиль в запечатленных линиях беглого карандаша на полях тетради, жизни художника, отдавшего без малого пятьдесят лет кино, заслуженного художника РСФСР (1980), кавалера ордена Почета (1999) Леонида Михайловича Платова.

И закончить свои размышления по поводу представленных работ хочется, почему-то, приходящими на ум строками из Василия Васильевича Розанова:

«Шумит ветер в полночь и несет листы ...так и жизнь в быстротечном времени срывает с души нашей восклицания, вздохи, полумысли, получувства ...которые, будучи звуковыми обрывками, имеют ту значительность, что “сошли”прямо с души...» (В.В. Розанов «Уединенное»).

ОБ ЭСКИЗАХ Л.М. ПЛАТОВА КАК ПРИМЕРЕ ЭКСПЛИКАЦИОННОЙ РАЗРАБОТКИ КИНОДЕКОРАЦИОННОГО ПРОСТРАНСТВА ДЛЯ СОЗДАНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ОБРАЗА ФИЛЬМА (ЭКРАНИЗАЦИЯ Л.Н. ТОЛСТОГО «ДЕТСТВО». «ОТРОЧЕСТВО». «ЮНОСТЬ»)

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >