Социокультурные предпосылки возникновения совместного обучения в России во второй половине XIX — начале XX вв

ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX — НАЧАЛЕ XX вв.

Демократизация российской действительности как условие развития совместного обучения в России во второй половине XIX — начале XX вв

Великие общественные перевороты невозможны без женского фермента.

К. Маркс

Особенностью российской действительности второй половины XIX — начала XX вв. явилось постепенное усиление угрозы обширного кризиса общества, который подготавливался обстоятельствами внешней и внутренней жизни нашего государства.

Вся вторая половина XIX и начало XX вв. — это длительный период подготовки социального конфликта в стране. В нем наблюдались периоды усиления социальной активности населения и периоды спада ее, но это единый период реформ российской жизни.

Характеризуя такие исторические эпохи, К. Маркс в письме к Л. Ку-гельману высказался так: «Каждый, кто сколько-нибудь знаком с историей, — знает, что великие общественные перевороты невозможны без женского “фермента” и что “общественный прогресс” может быть точно измерен по общественному положению прекрасного пола» [79, с. 486].

Опираясь на это утверждение, сделаем попытку рассмотреть те процессы в российской действительности второй половины XIX и начала XX века, которые были направлены на приобретение русской женщиной качественно иного статуса как во внутренней сфере ее жизнедеятельности — в сфере семьи, так и во внешних, общественных областях.

Вступивший в 1855 г. на престол царь-реформатор Александр II в Манифесте 1856 г. провозгласил: «Да утверждается и совершенствуется ее, России, внутреннее благоустройство, правда и милость да царствуют в судах ее, да развивается повсюду и с новой силой стремление к просвещению и всякой полезной деятельности, и который под сенью законов, для всех равно справедливых, всем равно покровительствующих, да наслаждается в мире плодами труда невинными» [56, с. 295].

Отмена крепостного права в России в 1861 г. и последовавшие за ней реформы земская и городская, т. е. местного самоуправления, судебная, во енная, народного просвещения, цензуры и др., историками характеризуются как “перелом”, “поворотный пункт отечественной истории” [56, с. 293].

Но реформы шли нелегко. Александр III , сменивший трагически погибшего Александра И, обнародовал в 1881 г. Манифест “О незыблемости самодержавия” и всей проводимой политикой “окончательно похоронил всякие конституционные замыслы” [168, с. 322].

Реформы 60-х гг. не получили развития и при Николае II. Последний российский монарх в начале XX века считал возможным обходиться без политических партий, без демократических свобод, без так называемой независимой прессы и без парламента. “Не один десяток лет земцы просили трибуны для выражения своего мнения, но и в 1904 году Николай II не знал, для чего им это надо”, — пишет историк К. Ф. Шацилло [168, с. 331].

В борьбе за достижение социальной справедливости, как ее понимали революционеры-демократы, росло напряжение в обществе, проявлявшееся в демократических, или революционных подъемах: 1858-1861 гг. — первый, 1879-1881 гг. — второй, третий соотносится с периодом конца XIX — начала XX вв. и революцией 1905 года. Каждому из них предшествовало обострение внешних отношений России: Крымская война 1853-55 гг., война на Балканах 1877-78 гг., русско-японская война 1904—05 гг. Первая мировая война 1914-18 гг. подготовила февральский буржуазно-демократический переворот и последовавшую за ним пролетарскую революцию в октябре 1917 г.

В контексте демократизации жизни в России того периода времени для решения нашей исследовательской проблемы мы неизбежно выходим на осмысление так называемого «женского вопроса», на проведение в жизнь идей женской эмансипации. Современный философ Л. И. Казнин характеризует эти понятия как близкие, но не тождественные. Женский вопрос — более широкая категория, отражающая все основные аспекты реального экономического, социально-политического, духовного статуса женщины, а понятие женской эмансипации «выступает составной частью женского освобождения и предполагает обеспечение равноправия полов на основе общедемократических преобразований» [58, с. 3-4].

Российская женщина к середине XIX в., по свидетельству историка Г. А. Тишкина, пребывала в настоящем плену социального бесправия. По существующим в то время в стране законам, женщину за определенные провинности могли подвергнуть унизительному наказанию — публичному истязанию плетью, так называемой торговой казни. Женщина была значительно обделена в праве наследования имущества: если наследовали имущество сестра и брат, то 6/7 доли наследства полагалось брату, 1/7 — сестре [147]. Но, если решение «об изъятии лиц женского пола от наказаний телесных» было принято Госсоветом в мае 1862 г., то вторая несправедливость была устранена только с победой социалистической революции.

Женщина не имела права на образование, обеспечивающее свободный выбор трудовой деятельности, равно как и на сам труд, который позволил бы ей обрести независимое положение в обществе.

При этом криминальная статистика Петербурга отмечала рост специфических женских преступлений (подкидывание детей, детоубийство) и проституции во второй половине XIX в., одну из причин которого видели “в неудовлетворительном состоянии вопроса о так называемом женском труде: «громадное число предлагающих его и сравнительно незначительный спрос служат одними из главных причин проституции в Петербурге» [153, с. 2].

На протяжении всего обозначенного периода времени русская культурная мысль была занята решением проблемы весьма посредственного состояния семьи, которая традиционно считалась основной сферой приложения женских сил.

Одну из причин нездоровья семьи тогда видели в том, что молодая девушка редко выходила замуж по велению сердца: по существующим в то время правилам, все решало согласие родителей жениха и невесты, а оно почти всецело определялось соображениями социально-имущественного плана. Но не менее существенной причиной была личностная незрелость выходящих замуж девиц. Поэтому нередкими были случаи того, что свои семейные и материнские обязанности они выполняли плохо.

Факт неблагополучия русской семьи, причина которого — в женщине, отмечает и такой авторитетный исследователь культуры, как Ю. М. Лотман. О том же писал русский педагог XIX в. К. Д. Ушинский. Этот факт подтверждают и документальные свидетельства того времени — публикации в прессе.

Причину поверхностной европеизации русской семьи, начавшейся в просвещенном XVIII в., Лотман видит в изменении характера женщины: «Женщины стали считать нужным, модным иметь любовника. Кокетство, балы, танцы, пение — вот женские занятия. Семья, хозяйство, воспитание детей отходили на второй план. Очень быстро в верхах общества установился обычай не кормить детей грудью. Это делали кормилицы. В результате ребенок вырастал без матери» [76, с. 51].

Журнал «Вестник всемирной истории» № 10 за 1901 г. поместил статью Л. Р. Цебриковой «Пятидесятые годы», в которой она пишет о том, что среднеразрядное общество г. Кронштадта полнили пустота и праздность и что это было типичным явлением: «Обязанности хозяйки и матери при штате прислуги, гувернантках были крайне легки: даже в небогатых семьях главное бремя их лежало на денщиках и женах их, служивших за ничтожную плату.

Выезды, ежедневные гости, карты и сплетни, наряды — вот в чем проходила женская жизнь. Были исключения, но правилом была муштра, праздность, пустота. Если в самых небогатых семьях девушке приходилось заботиться о младших братьях и сестрах, или женщины несли обязанности семьянинки и хозяйки, то все чаще это делалось со скрежетом зубовным, и, чуть служебное положение мужа, отца увеличивало средства, обязанности сваливались на наемников» [158, с. 29].

Ситуация фактически не изменилась и к началу XX в. В 1913 г. А. В. Поссе на I Всероссийском съезде по семейному воспитанию, созванном по инициативе журнала «Воспитание и обучение» и группы педагогов и врачей, объединившихся вокруг журнала, в докладе «Оздоровление семьи» привел статистику, подтвердившую наблюдения Р. Цебриковой: «50% детей воспитываются прислугой, 1/7 нянями, 1/8 бабушками и родственниками, 1/8 сами по себе, без матери и прислуги» [125, с. 141].

Процесс разрушения семьи, коренящийся в женской личностной несостоятельности, К. Д. Ушинский уже в середине XIX в. характеризовал как в высшей степени опасный для нации: «Жена — мать семейства, хозяйка дома, плохо выражающаяся по-русски и отлично, с любовью говорящая по-французски, усвоившая все изящество французских манер и видящая во всех русских национальных особенностях нечто грубое и необразованное, по большей части религиозная, но в самом отношении к религии усвоившая какой-то католическо-аристократический оттенок. Понятно, что такая женщина вносила в свою семью, а через нее и в народный быт гораздо больше чуждого элемента, чем 20 мужчин, получивших воспитание за границей. Те ... грязнили только поверхность реки. Она отравляла самый источник» [151, с. 288-289]. При этом К. Д. Ушинский утверждал, что русская женщина в значительно большей мере предрасположена к материнству, чем, например, европейская женщина. Наблюдая во время заграничной командировки, как в детских ручейках, по утрам устремляющихся в школу, много очень маленьких детей — и из бедных, и из зажиточных семейств — он заметил, что русская мать и не подумала бы в столь нежном возрасте отдать дитя в холодный казенный дом науки.

Приведенные свидетельства несомненного интереса общественности России второй половины XIX и начала XX вв. к проблемам жизни, связанным с правовым положением женщины в обществе, со сферой ее функциональных жизненных проявлений, главной из которых является семья, — это признак крепнущего единства общества, усиления тенденций совместности в отношениях мужчины и женщины: не уходить от проблем, а выявлять, исследовать и разрешать их совместными усилиями в ходе различных общественных инициатив.

Российское общество того времени не было однородным, поэтому в различных социальных сферах обсуждение женского вопроса шло с различной степенью интенсивности.

Правительственные аристократические круги реагировали на проблемы, связанные с бесправным положением женщин в обществе, весьма сдержанно, их позиция неизменно носила охранительно-консервативный характер. Непосредственно эти проблемы они не обсуждали, но присутствие женского вопроса ощущалось как первопричина других государствен-28

ных проблем. «Женский вопрос не занимал правительство как специальная, отдельная проблема, но органически входил в задачи, решаемые различными ведомствами» [147, с. 169]. Шла ли речь о реформе средней школы, воинского устава, о назначениях, подготавливался ли новый университетский устав или рассматривался проект земской реформы, представители комитетов и комиссий рассуждали о правах и предназначении женщины, о ее роли в жизни современного общества.

В среде образованного дворянства средней руки, в дворянско-демократических кругах общества интерес к женскому вопросу был подчеркнутым, обсуждение его велось заинтересованно, активно и открыто на страницах многих периодических изданий того времени.

Этим объясняется то пристальное внимание, которое в работе обращено именно к этой, дворянско-демократической сфере жизни России второй половины XIX — начала XX вв., потому что в этой среде вызревали факторы, обусловившие социально-политические изменения в стране.

Человеком, всколыхнувшим общественное мнение статьей в журнале «Морской сборник» (№ 9 за 1859 г.) о назначении человека, его воспитании и образовании, роли и месте женщины в жизни, был известный хирург Н. И. Пирогов. Его статья «Вопросы жизни» (118) была написана под впечатлением обстоятельств конкретного исторического события, активным участником которого был он сам, — Крымской баталии 1853-55 гг. Здесь произошло событие, которое явилось началом трудного и долгого процесса изменения в сознании россиян отношения к положению женщины в обществе, понимания силы и специфики ее достоинств, перспектив ее общественного самоутверждения. Дело в том, что впервые в мировой истории в военных событиях в Крыму в качестве помощниц врачей во фронтовых госпиталях приняли участие специально для этой цели подготовленные женщины. Это были члены Крестовоздвиженской общины сестер милосердия. Душой и организатором ее явилась Великая княгиня Елена Павловна, вдова сына Павла I — Михаила, а непосредственным руководителем медицинского служения сестер во фронтовых условиях стал сам Н. И. Пирогов.

В составе общины было 163 женщины, представлявшие все сословия России: баронесса Е. Будберг, дочь тайного советника и сенатора Е. Бакунина, жена цехового портного А. Степанова, дочь учителя А. Бидеман и другие.

Н. И. Пирогов регулярно, несмотря на занятость, писал жене обо всем, что переживал и наблюдал в Крыму. Так, в письме к А. А. Пироговой от 6 декабря 1854 г. он сообщает о том, что 1 декабря приехала Крестовоздви-женская община сестер Елены Павловны и принялась за дело: «Они день и ночь попеременно бывают в госпиталях, помогают при перевязке, бывают и при операциях, ... наблюдают за служителями, смотрителями и даже за врачами. Присутствие женщины, опрятно одетой и с участием помогающей, оживляет плачевную юдоль страданий и бедствий» [119, с. 27].

Положение раненых, состояние дел в тылу плохо воюющей армии было просто плачевным. «В Симферополе лежат еще больные в конюшне, — пишет он жене 18 декабря 1854 г., — соломы для тюфяков нет, и старая, полусгнившая солома с мочой и гноем высушивается и снова употребляется для тюфяков; соломы здесь уже совсем нет, пуд сена стоит 1 руб.75 коп. серебром. В открытых телегах, без тулупов, везут больных в течение семи дней из Симферополя в Перекоп; они остаются без ночлега, на чистом поле, или в татарских нетопленых избах; остаются иногда дня три без еды и проч, и проч.» [119, с. 27].

В его «Обзоре действий Крестовоздвиженской общины сестер» есть фрагмент описания трудовых будней этих героических женщин: «3 дня шел проливной дождь. И в лагере сделалась глубокая грязь. Трудны были в это время занятия сестер 1-го отделения. В толстых солдатских сапогах, утопая в вязкой грязи, они должны были расхаживать между промоченными палатками и, стоя на коленях, раздавать чай и вино, чтобы согреть раненых, лежавших на земле один возле другого. При этом сестрам едва доставало времени успевать на перевязку» [119, с. 123].

С декабря 1854 г. по январь 1856 г., умерли, не вынеся тяжелейших условий жизни и труда, 17 сестер. Но деятельность общины сестер милосердия явилась тем рычагом силы, который сдвинул традиционное представление общества о женщине. Представ в героике дела, полезного, необходимого государственного делания, история общины убедила всех сомневающихся, что женщина — достойная сотрудница мужчины, незаменимая помощница ему даже в таком богопротивном событии, как война.

При всем том процесс переосмысления роли женщины в обществе был длительным и нелегким.

Так, в 1877 г., когда первые выпускницы милютинских женских врачебных курсов (по имени военного министра Д. А. Милютина, отстоявшего в правительстве существование курсов) при Медико-хирургической академии в Санкт-Петербурге готовились к сдаче выпускных экзаменов, началась русско-турецкая война на Балканах. Группа студенток выпускного курса приняла решение ехать на фронт. Молодые женщины и девушки приняли активное участие в обслуживании русской армии в качестве врачей различных специальностей, при этом некоторые даже выполняли обязанности военных хирургов. Несколько сотен медицинских сестер милосердия также работали в действующей армии.

Женщины свидетельствовали, что поехали на фронт, движимые, с одной стороны, гуманными целями, а с другой — ответственностью перед историей в борьбе за женское равноправие. Ведь существование женских врачебных курсов правительство допускало только «в виде опыта», и о дальнейшей судьбе их у него не было сложившегося мнения.

Одна из выпускниц курсов, Е. С. Некрасова, писала с фронта из-под Бухареста родным о страшных трудностях переживаемого быта: вши, грязь, холод, тиф и лихорадка, тяжелейший труд по уходу за ранеными. Но

«... во имя движения нашего вперед можно примириться и не с такими неудобствами: можно не только ходить по грязи, но и валяться в ней» [99, с. 116].

Самоотверженность, проявленная русскими женщинами на Балканах, не позволила уничтожить достижения демократии в области женских прав и женского образования. «Я каюсь, — говорил один из уполномоченных Красного Креста, — я был до войны заклятым врагом всех этих женских курсов, всех женских университетов; мне казалось, что все это стремление к высшему образованию прикрывает собою стремление к синим очкам да стриженым волосам, что все подобные учреждения являются только рассадником распущенности нравов» [54, с. 49].

Тем не менее «женщины-врачи не были внесены в списки врачей до 1883 года. В течение пяти лет они практиковали в земствах и занимались в городских больницах без официального документа. Общество признало их врачами ранее, чем закон определил их право. Все, что они имели, их единственное право — это нагрудный медицинский знак с буквами Ж. В. (Женщина-Врач)» [167, с. 355].

При этом в мировоззрении доктора и видного общественного деятеля в сфере просвещения Н. И. Пирогова, взволновавшего общественное мнение рассуждениями о роли и месте женщины в жизни, с течением лет произошли существенные изменения в оценке общественного потенциала женщины и места ее в обществе.

В 1856 г. Н. И. Пирогов высказывался в консервативном тоне так: «Если женские педанты, толкуя об эмансипации, разумеют одно воспитание женщины — они правы. Если же они разумеют эмансипацию общественных прав женщины, то они сами не знают, чего хотят” [118, с. 50]. Свободного выбора женщине в определении сферы ее жизнедеятельности он не предоставлял никакого — только труды семьи и материнства: “Пусть женщины поймут свое высокое назначение в вертограде человеческой жизни. Пусть поймут, что, ухаживая за колыбелью человечества, ... делаются главными зодчими общества”» [118, с. 51].

Но со временем, впечатлившись увиденными им на войне “обдуманными суждениями и аккуратными действиями” сестер милосердия, в “Воспоминаниях о Крымской войне”, он напишет в 1876 году, что общество не умеет ни по достоинству ценить, ни разумно употреблять женский “природный такт и чувствительность”, что “женщины должны занять место в обществе, более отвечающее их человеческому достоинству и их умственным способностям... Сестры не только для ухода за страждущими, но даже в управлении многих общественных учреждений более одарены способностями, чем мужчины” [119, с. 198]. И дальше, “женщина, если она получит надлежащее образование и воспитание, может так же хорошо усвоить себе научную, художественную и общественную культурность, как и мужчина. При этом главное условие только то, чтобы женщина всегда сохраняла в себе физиологическую и нравственную женственность и выучи лась бы не расставаться с нею. ... Женщина с мужским образованием и даже в мужском платье, должна всегда оставаться женственной и никогда не пренебрегать развитием лучших дарований своей женской природы. И я решительно не вижу, — завершает он воображаемую полемику с противниками женской эмансипации, — почему одинаковое общественное положение женщины с мужчиной может помешать такому развитию” [119, с. 208-209].

Из приведенных строк видно, что мировоззрение Н. И. Пирогова как бы отражало общие для прогрессивно мыслящих россиян тенденции в оценке перспективы личностного развития женщины — это сотрудничество с мужчиной в разных сферах жизни на позициях равенства и взаимного уважения.

Тем слоем общества, который обеспечил неуклонное развитие идеи и процесса обретения женщиной достоинства, выражавшегося в правовом и социальном равенстве с мужчиной, были, как уже говорилось, просвещенные дворяне, разночинцы, революционные демократы.

Их стараниями на рубеже 50-60-х гг. XIX столетия появилось немало специальных журналов для женщин, что было следствием возросшего интереса в обществе к женскому вопросу. Вот названия целого ряда их: «Ваза», «Мода», «Букет», «Ласточка», «Монитор», «Модный свет» и др. Наиболее взвешенно подходил к освещению проблемы женской эмансипации журнал «Женский вестник» (1866-1868 гг.), в котором сотрудничали видные представители науки и культуры того времени Н. А. Благовещенский, Г. И. Успенский, П. Л. Лавров, Е. И. Конради и др.

Многие имена, факты, события, связанные с участием женщин в общественном движении вообще и в движении за женскую эмансипацию, в частности, никогда бы не стали известны последующим поколениям, если бы их скрупулезно не собирал и не обнародовал журнал «Колокол», издаваемый Герценом и Огаревым за рубежом, считает историк Г. А. Тишкин: деятельность женских трудовых коммун в Петербурге, судьба Н. Сусловой, Н. Конради, материалы судебных процессов по проблемам жизни русских женщин и т. п.

В журнале «Современник» № 5 за 1862 г. появилась статья А. Н. Острогорского «По поводу женских характеров в некоторых повестях». В ней автор призывал женщин активнее заняться улучшением собственной судьбы: «Женщинам нашего поколения... следовало бы не ждать своего возвышения от помощи и щедрот старших, а найти в себе силу требовать представления полной самостоятельности для себя от них. И если иногда внешние обстоятельства препятствуют нашей благонамеренности выразиться, то в этом виноваты опять-таки мы сами” [105, с. 24]. Он приучал своих современниц к мысли о том, что “без личного участия человека не делается ничего”».

В 1859 г. казанский и пензенский помещик А. Д. Желтухин основал «Журнал земледельцев». Его публикации значительно активизировали умеренную благотворительную деятельность в среде крестьян женщин-помещиц, так знакомую нам со страниц русской литературной классики.

В журнале стали писать и сами женщины.

Так, в третьем номере издания «Мода, журнал для светских людей» за 1851 год Н. Утилова в статье “Несколько мыслей о воспитании женщины” пишет с осуждением о существующей системе воспитания: “У нас воспитывают девиц для света, дают им полировку и делают их фальшивою монетою, снаружи блестящею, а внутри...” [150, с. 93].

Статью Н. А. Дестунис “Чему мы, женщины, учились?”, появившуюся в № 3 журнала “Русская беседа” за 1859 г. перепечатывает в том же году “Журнал для воспитания”: такими дельными показались высказываемые автором мысли о типичной судьбе образованной русской женщины. Многие дамы в молодости изучали арифметические действия, историю, географию, историю литературы и т.д. Но с годами осталась малая толика знаний: “Немножко по канве, немножко по-французски”. Чтобы спастись от скуки и пустоты жизни, нужно укрепляться, считает автор, в православной вере и в “труде, полезном и честном” [42, с. 47].

Евгения Тур смело вступила в полемику с известным европейским философом Мишле, развенчав его концепцию о природе и назначении женщины, так как, по мнению Тур, женщина в представлении Мишле — “что-то среднее между ребенком и идиотом” [148, с. 467].

Очень много писали в журналах об образовании женщин. В сконцентрированном виде наиболее общие положения развития этой темы сформулировал Н. П. Огарев в программной статье “На Новый год” (журнал “Колокол” за 1861 г. № 89, вып.4).

В статье речь шла о переустройстве всей российской действительности. В 13-ти основных положениях говорилось о многих сторонах жизни России, требующих перемен. Пункт 9 «Свобода преподавания» выдвигал требование равного образования и воспитания для мужчин и женщин: «Общество должно составлять капиталы для учреждения школ, гимназий, университетов и пещись о воспитании и учении бесплатном, равном для мужского и женского пола... Допущение женщин к университетскому образованию необходимо”» [102, с. 751].

Говоря о развитии женского вопроса в России во второй половине XIX в., нельзя не сказать о вкладе талантливого публициста М. Л. Михайлова в дело изменения общественного сознания. Эта тема была центральной в его творчестве. Он стал «адвокатом» той части женщин, которую называли «образованным меньшинством».

Вышедшая в 1860 г. на страницах журнала «Современник» статья «Женщины, их воспитание и значение в семье и обществе» читалась нарасхват. Его друг Н. В. Шелгунов даже высказал такое мнение: «Не смею утверждать, что именно статья Михайлова создала в России женский вопрос, но верно то, что она его очень двинула вперед» [169, с. 31].

Перу М. Л. Михайлова принадлежат еще две крупные работы по существу женского вопроса: очерк «Парижские письма (письмо пятое) и статья «Женщины в университете».

Статьи Михайлова — своеобразная декларация ярких, сущностных черт зарождающейся в России демократической культуры. Не претендуя на полноту ее характеристики, укажем некоторые черты: устремленность к общественному благу, апелляция к общественной справедливости, составной частью которой является декларация равных прав всех людей, в том числе мужчин и женщин, перед законом, опора на здравый смысл в оценке событий и явлений, идеи свободы людей, гуманизма в их отношениях, уважение к труду и людям труда и др.

В «Парижских письмах М. Л. Михайлов пишет следующее: “Пока мы будем считать женщину существом больным и жалким, как Мишле, самкой, как Прудон, рабой, как средневековые учителя, куклой, как современные романисты, невозможны ни нравственно твердая семья, ни нравственное и здоровое воспитание новых поколений, стало быть, невозможны и успехи общества. Только в признании за женщиной человеческих и гражданских прав — охрана от страшного разврата, разъедающего современное общество в самых его основаниях” [87, с. 164-165].

Основные положения статьи «Женщины, их воспитание и значение в семье и обществе» таковы:

1. Проблемы общества суть зеркальное отражение проблем семейных. Автор убежден, что осознанный выбор партнера, создание нормальной, здоровой семьи в обществе, исполненном предрассудков, живущем в различии сословий, состояний, исповеданий, раздельного воспитания, неравенства образования, невозможны. Это значит, что улучшение общественного положения «невозможно без переделки основания его, семьи» [86, с. 369].

М. Л. Михайлов как бы восходит мысленно к истоку здоровой семьи. С его точки зрения, эта сфера образования мальчика и девочки, которая должна быть одинаковой для тех и других и совместной. “Как элементарное, детское воспитание, так и образование в обширном смысле, общее и специальное, должно быть, в существующих условиях, одинаковым для обоих полов. Одинаковая забота должна прилагаться к умственному развитию как мальчика, так и девочки... Уничтожая дикое разделение знаний на мужские и женские, следует уничтожить и внешние ограничения. Пусть девочки учатся вместе с мальчиками; пусть самое воспитание приготовляет их к совместной деятельности” [85, с. 426]. И так — до окончания университетского курса. “Высшее образование... точно так же должно быть доступно женщине, наравне с мужчиной... И здесь пусть будет открытое поле всем способностям, кому бы они не принадлежали, человеку в юбке или человеку в панталонах” [86, с. 426]. Опасения за общественную нравственность — наиболее частый аргумент оппонентов против такого объединения — он развенчивает такими доводами: “Постоянное, с детства начинающееся отчуждение друг от друга обоих полов более всего способствует ненормальному развитию воображения, а с ним вместе чувственности и безнравственности. Лучший пример — закрытые учебные заведения для девушек; в их замкнутых стенах составляются самые дикие и нелепые представления о людских отношениях. Постоянное разобщение в лучшие годы молодости не позволяет ни мужскому, ни женскому чувству окрепнуть в действительной симпатии”. И наоборот, “одинаковость стремлений, равенство умственного и с ним нравственного развития, родственность натур связывают на университетской скамье дружеские отношения на всю жизнь” [88, с. 500].

Чтобы избежать односторонности, детское воспитание, считает Михайлов, должно совершаться “под согласным влиянием мужчины и женщины, как представителей обеих половин человеческого общества” [86, с. 394].

2. Женщине недостаточно равного с мужчиной образования и воспитания. Она должна и в общественной сфере утвердиться как фигура не менее значительная, чем он. Тогда и свои прямые женские обязанности, главнейшая из которых — воспитание детей, она будет осуществлять качественно иначе, лучше. “Требуя, чтобы женщина вносила в воспитание детей нравственные начала, мы должны предполагать в ней развитие в уровень с требованием времени. Но откуда же такое развитие, если мы отрешили ее от участия в движении общества?” [86, с. 374]. Никакие изящные искусства, никакие схоластически преподанные правила морали не спасут ее от нравственного застоя, считает автор, если характер женщины не отшлифуется в делах общественного служения. “Ограничивая жизнь женщины стенами ее дома, нечего требовать от нее служения общественной пользе” [86, с. 374].

Из рассуждений Н. И. Пирогова, из статей М. Л. Михайлова и из приведенного обзора журнальных публикаций можно сделать вывод, что в сознании образованных россиян укоренялась мысль об общечеловеческой значимости женщины, о равенстве положения мужчины и женщины в обществе, о необходимости предоставления им равного образования в совместных учебных заведениях.

Это было в определенной мере необходимым явлением для того времени, но искажало истину о взаимоотношениях полов, обедняя и упрощая ее. Такие философы, как В. Ф. Гегель, К. Маркс, А. И. Герцен, Н. В. Шел-гунов и другие, видели сложную диалектику отношений полов, ощущали полифоничность этой проблемы, писали об этом, но широкие круги общественности не могли в те годы во всей полноте воспринять их идеи. Востребованной оказалась только одна, самая очевидная сторона вопроса — идея равенства людей противоположного пола, что диктовалось условиями борьбы за общественные преобразования в России.

Страна двигалась в сторону решительных социальных преобразований. Поражение России в Крымской войне (1853-55 гг.) показало правительству и обществу отсталость государства. Развитие промышленности, торговли, необходимость совершенствования государственного аппарата требовали все большего количества образованных специалистов, отмены тех ограничений, которыми была стеснена высшая школа в 40-50-е гг., т. е. в годы царствования Императора Николая I. Так, в отечественных университетах с «апреля 1856 г. было прекращено преподавание военных дисциплин, а студенты больше не занимались экзерцициями, введенными в годы Крымской войны. С 1857 г. было возобновлено преподавание отмененного царским указом лекционного курса “Государственное право европейских держав”, посторонним лицам было разрешено посещать занятия в университете и присутствовать на ученых диспутах, а с 1858 г. разрешили публичные лекции» [147, с. 139].

В эти годы впервые в истории высшего образования России в университетах Санкт-Петербурга, Москвы, Харькова, Киева на правах вольнослушательниц появились женщины. В газете «Северная пчела» № 60 за 1861 г. была помещена обширная публикация об этом. Ее автор, Иван Прыжов, писал в тоне радостного изумления о том, что “девушки едут в университет одни, без всяких провожатых”, что они скромно и строго одеты, что студенты очень почтительны к ним, что, несмотря на вид “мелькающих так и сям в аудитории головок то с русыми, то с черными кудрями”, все заняты одной мыслью — о науке: “уверяю — я не слыхал других разговоров”, пишет он. — “С появлением профессора воцаряется тишина, изредка прерываемая неизбежным петербургским кашлем. И вся эта семья, наполнившая аудиторию, начинает внимательнейшим образом слушать поучительные речи своего наставника, потом выносит их на свет Божий, выносит их па улицу, в семейную жизнь, в богатые покои и мансарды, и вся эта светлая, свежая семья есть передовая цепь застрельщиков будущей великой армии русского просвещенного общества”, — такой верой в преобразующую силу просвещения исполнен конец статьи [126, с. 2].

Неизбежным следствием этого события было появление первых дам и в столичной публичной библиотеке. В той же статье пишется об этом так: “Публичная библиотека наполнена посетителями. Когда поздно придешь, рискуешь не найти места. ...При мне библиотеку посещали 6 девушек: некоторые из них часто работали, не переставая, от 3-х до 9-ти часов... Просвещенное начальство библиотеки очень довольно полученными им результатами, и, слышно, имеет намерение поддерживать явившееся у дам желание посещать библиотеку... Для дам в зале будут отведены особые столы, за которыми уже нельзя будет работать мужчинам; но дамы могут садиться по произволу, где угодно” [там же].

В 1857/58 учебном году университет в Санкт-Петербурге принял 21 вольнослушателя, а в 1858/59 — уже 107 человек записалось на лекции, в следующем году эта цифра еще более возросла.

В конце 1861 г., ввиду увеличения количества женщин на университетской скамье, Советы всех российских университетов должны были представить попечителям учебных округов свои выводы на этот счет. Положительно отозвались все, кроме Московского и Дерптского университетов. Можно убедиться в категоричности мнения одного из московских профессоров — Б. Н. Чичерина: «Допускать молодых женщин в университет, когда не знаешь, как справиться с молодыми мужчинами, — это было верхом безумия» [165, с. 60].

А российские студенты обоего пола в те годы остро переживали красоту и силу настоящей дружественности, совместности в учебе и общественных делах. О том, что такая жизнь нравилась юношам, видно из статьи И. Прыжова. Не менее положительно воспринимали свое новое состояние и студентки. Юнге С. Ф. (урожденная графиня Толстая) вспоминала, что у молодых дам вызывало священный трепет и благоговение то, что двери университета растворились “для опального до сих пор существа — для женщины” [177, с. 215]. Нравилось слушать лекции, общаться с умной молодежью. “Студенты были очень любезны с дамами. В большой, битком набитой актовой зале ... нам всегда сохраняли лучшие места. С незнакомыми раньше молодыми людьми мы встречались как с братьями. Говорили, спорили без конца, вся зала гудела, как пчелиный рой” [177, с. 216].

Жизнь в Санкт-Петербургском университете заметно активизировалась: организовывались кассы взаимной помощи, студенческие общественные библиотеки, благотворительные концерты в пользу неимущих студентов стали событиями в культурной жизни столицы: многие знаменитые артисты считали за честь выступать на таких концертах. Для малограмотных фабричных рабочих, служащих, мещанского населения столицы открывались воскресные школы, преподавателями которых являлись не только студенты, но также и старшие ученицы пансионов, гимназий и женских институтов. Многие жители северной столицы в знак горячей симпатии к студентам и их общественным инициативам взяли моду украшать свое верхнее платье бантами цвета студенческой формы — их прикалывали к шляпам или лацканам пальто. Таким образом, весь период с середины XIX и до начала XX в. можно назвать эпохой русских студентов.

Из многих имен девушек, серьезно учившихся в Санкт-Петербургском университете в начале 60-х годов, в истории остались имена тех, кто активно включался в общественную жизнь студенческого сообщества. Это М. А. Богданова (Быкова), М. А. Бокова (Сеченова), А. П. Блюммер (Кравцова), В. И. Глушановская (Печаткина), Н. И. Корсини (Утина), Е. И. Корсики (Висковатова), М. М. Коркунова (Манасеина), В. А. Пименова, Н. П. Суслова (Эрисман) и др. Закономерно, что некоторые из них позднее включились в политическую борьбу, став участницами антиправительственных волнений осенью 1861 г., распространяя нелегальную литературу. М. А. Богданова, Н. И. Корсини стали участницами революционной организации «Земля и воля».

Петербург в начале 60-х годов полнился слухами о ростках новой жизни, новых отношениях между людьми, о ярких событиях, символом которых стал собирательный образ студента. Сами же студенты были недовольны многими законами, регламентирующими образовательный процесс. Осень 1861 г. была отмечена студенческими волнениями. Они привели к тому, что правительство разработало Новый университетский устав, согласно которому с 1863 г. женщинам был закрыт доступ во все университеты страны.

Тем не менее, процессу совместности в высшем образовании уже не суждено было прерваться. Изгнанные из университета, студентки в здании Городской думы на Невском проспекте организовали “Вольный университет”. Жаждущие образования молодые дамы сами принимали профессоров, составляли расписание, продавали абонементы и разовые входные билеты. В этом университете занимались все, кто желал, без различия пола и возраста. Вскоре и он был закрыт. Но еще какое-то время женщины столицы могли получать знания в условиях так называемого “летучего университета”. Его особенностью являлось то, что кружок учащих и учащихся собирался то на той, то на другой частной квартире. По-прежнему лекции читали прогрессивные преподаватели университета и других учебных заведений, сочувственно относящиеся к стремлению дам получить образование. Занятия с женщинами чаще всего вели бесплатно И. М. Сеченов, П. Л. Лавров, А. П. Бородин, Д. И. Менделеев, В. А. Слепцов, И. И. Мечников, В. О. Ковалевский и др.

Последними из учащихся женщин должны были покинуть стены Медико-хирургической академии студентки в 1864 г. Но этого не случилось. Спасла положение одна из слушательниц, В. А. Кашеварова-Руднева, которая обязалась, в случае успешного окончания курса обучения в академии, отслужить в качестве врача среди башкирского населения Оренбургского края, оказывая медицинскую помощь женщинам-мусульманкам. Ее обращение было встречено сочувственно руководством академии. Военный министр Д. А. Милютин, в ведении которого она находилась, ходатайствовал перед правительством о том, чтобы, в виде исключения, оставить женщин обучаться на акушерском отделении. Таким образом, в середине 60-х гг. были со стороны правительства приняты «весьма ограниченные меры к возвышению уровня медицинского образования повивальных бабок».

Одновременно с этим, в середине 60-х гг. в России появились первые выпускницы женских школ (по ревизии 1864 г., в России было 123 средних женских учебных заведения). С годами их число росло, они все настойчивее требовали права продолжать образование. И в Москве в зданиях 2-й и 3-й гимназий, в Петербурге в помещении Владимирского уездного училища и в 5-й гимназии у Аларчина моста в 1869-70 гг. действовали, вопреки всему, женские курсы как своеобразная положительная реакция общества на все возрастающую потребность женщин учиться.

Из-за невозможности достичь желаемого в России, начался массовый отъезд образованных и состоятельных женщин за границу, где они продолжали получать образование в университетах Европы. В декабре 1867 г. ученый совет Цюрихского университета присвоил Н. П. Сусловой степень «доктора медицины, хирургии и акушерства». Ее примеру последовали С. В. Ковалевская и другие женщины.

Под давлением этих обстоятельств в 1872 г. при Медико-хирургической академии, наконец-то, были официально открыты Петербургские женские врачебные курсы. В этом же году В. И. Герье в Москве разрешено было открыть женские курсы для подготовки педагогов. В 1878 г. в Петербурге откроется 1-й женский университет — Бестужевские курсы. Одновременно высшие женские курсы были открыты в Казани и Харькове.

Удручало то, что в программе курсов половина времени отводилась на латынь, с одной стороны, а с другой — окончившим их женщинам, несмотря на то, что они учились у тех же профессоров, что и студенты-мужчины, отказано было в правах на последующую деятельность, которая отвечала бы университетскому диплому. Вплоть до победы пролетарской революции выпускницы женских курсов не получали никаких особых прав на трудоустройство. Их возможности трудоустройства ничем не отличались от возможностей трудиться учительницами в начальной школе, гувернантками, воспитательницами, которые получали выпускницы гимназий и закрытых женских институтов.

Жесткие сдерживающие меры правительства в отношении социальных прав женщин уже не могли удовлетворить общество, убедившееся в преимуществах совместного обучения в высшей школе еще в 1856 году. Как пишет исследователь В. А. Веременко, «к 1917 году в России было уже 29 вузов с совместным обучением полов. Самым известным и крупным из них был Психо-Неврологический институт» [13, с. 59]. Эту же цифру приводит в учебнике «История педагогики» Д. А. Латышина [70, с. 356].

Большую роль в создании высших совместных учебных заведений в России сыграла частная инициатива. «Различные общества и отдельные лица, стоящие на позициях единой системы образования для учащихся обоего пола, предоставляли средства на реализацию кажущейся им продуктивной идеи, следствием чего стал постоянный рост числа негосударственных высших учебных заведений, в которые одинаково принимались как мужчины, так и женщины» [13, с. 58].

Эпоха реформ обострила интерес российских граждан к процессу образования крестьян и представителей городских трудовых слоев общества.

Характеризуя этот период развития российского образования (вторая половина XIX — начало XX в.), П. Ф. Каптерев пишет о том, что с освобождением крестьян чрезвычайно усилился запрос на всякого рода школы: элементарные, средние, высшие, общие, профессиональные, мужские, женские, что Россия “впервые за все свое существование ощутила сильный образовательный голод” [60, с. 383]. При этом “основные начала в обновлении образования остались те же самые, которые преобразовали и всю русскую жизнь: освобождение личности — женской и детской, ... требования правды, справедливости и любви — как высшие идеалы в применении к нравственному воспитанию” [60, с. 385].

Вскоре после освобождения крестьян от крепостной зависимости правительство посчитало необходимым выработать общий план устройства начальных училищ всех ведомств в империи.

Был образован комитет из представителей всех ведомств, у которых были начальные училища. Результатом трудов комитета явился “Проект общего плана устройства народных училищ”.

Одновременно Министерство народного просвещения вырабатывало свой проект устава низших и средних училищ, который отдавался на суд общественности, а затем перерабатывался согласно сделанным замечаниям.

Основные положения обоих проектов совпадали по ряду позиций, среди которых — декларация бесплатного, “для всех необходимого” образования, осуществляемого повсеместно с учетом “действительных потребностей народа и местных условий” [60, с. 453]. И тот, и другой проекты имели такое положение: “обучение девочек должно быть одинаковым и совместным с обучением мальчиков” [60, с. 453].

Таким образом, идея совместного образования от высшей школы была передана низшему звену образовательной системы — средней школе.

Как пишет П. Ф. Каптерев, проекты во многих положениях остались не реализованными на практике, но идея совместности полов в образовании все более овладевала сознанием наших соотечественников как средство обновления образования.

При этом можно утверждать, что как организационный компонент функционирования школы элементарной грамотности она была принята давно: было очевидным, что в течение непродолжительного времени чтению, письму и счету мальчиков и девочек обучали совместно.

Ю. М. Лотман в книге «Беседы о русской культуре» пишет о том, что в древнем Новгороде были грамотны простые горожанки: «Не следует думать, что до Петра женщины в России были неграмотными. Когда при раскопках в Новгороде были извлечены из земли берестяные грамоты — нацарапанные на бересте записочки XII, XIII, XIV веков, — то стало ясно, что эти записки (а многие из них писались женщинами или им адресовались) предназначались не для боярыни или монастырской игуменьи. Содержание их бытовое, отражающее повседневную жизнь обычной семьи — крестьянской, купеческой. Нет никаких сомнений, что среди новгородских женщин было немало грамотных» [76, с.76].

Та же образовательная ситуация наблюдается 3-4 столетия спустя. В конце 60-х гг. XVIII в. куратор Московского университета И. И. Шувалов выдвинул проект, согласно которому во всех уездных городах России должны быть открыты народные элементарные школы для обучения детей из низших сословий, куда разрешалось принимать и девочек. То же положение распространялось и на годичные церковно-приходские школы. Так, в 1781 г. “в семи элементарных школах Петербурга училось 446 мальчиков и 40 девочек” [16, с. 11].

«Принцип равного попечения о юношестве обоего пола» нашел свое отражение также в Уставе народных училищ Российской империи 1786 г., которым устанавливалась возможность совместного обучения. Но даже после того как Уставом 1894 г. было запрещено совместное обучение в школах, дающих повышенное образование, небольшое количество девушек продолжало учиться в гимназиях и уездных училищах и в начале XIX в. Так, в 1808 г. в Новгородской гимназии училось 3 девочки, в Псковской — 7, в Могилевской — 13, в Витебской — 20 девочек» (там же). Это говорит о том, что в логике обыденного сознания многих людей совместность в обучении воспринималась как естественный ход вещей во взаимоотношениях юношей и девушек.

Вторая половина XIX — начало XX в. было тем временем, когда русская женщина с редким упорством осваивала, точнее сказать, завоевывала сферы труда на благо общества.

Благонравные и деятельные дворянки в своих имениях приобретали навык дел благотворительности: распространяли грамотность среди крестьян, пытались их лечить, организовывали призрение престарелых и увечных, даже устраивали типографии для печатания проповедей и книг для народа.

Более решительные горожанки теснили мужчин с трудовых должностей. В начале 60-х гг. в открывшемся на Невском проспекте магазине Н. А. Серно-Соловьевича первой женщиной-конторщицей стала молодая дама А. Н. Энгельгардт, совершив этот поступок из идейных соображений.

В 1865 г. женщин принимают на службу в ведомство путей сообщения в качестве телеграфисток. В 1868 г. в правительстве обсуждался вопрос о допущении женщин к фармакологическому образованию и к работе в аптеках, но положительного решения по нему принято не было.

Самими женщинами формировались своеобразные трудовые кружки или артели, они же трудовые коммуны. Одним из первых женских трудовых кружков в Петербурге был кружок М. В. Трубниковой, дочери декабриста В. Ивашева. В него входили: младшая сестра хозяйки В. В. Ивашева, Н. В. Стасова, А. П. Философова, Н. А. Белозерская, В. П. Тарковская, М. А. Менжинская, П. С. Стасова, А. Н. Энгельгардт и другие женщины.

В Измайловском полку ими был куплен дом, в нем оборудована швейная мастерская, столовая, устроена школа. Не без основания можно предполагать, что женская артель Трубниковой послужила для Н. Г. Чернышевского основой некоторых событийных линий в романе “Что делать?”.

Конец же XIX в. был своего рода взрывом трудовой активности женщин. Е. Н. Водовозова вспоминает: «Искали уроков, поступали на службу на телеграф, набиралыцицами типографий, в переплетные мастерские, делались продавщицами в книжных и других магазинах, переводчицами, чтицами, акушерками, фельдшерицами, переписчицами, стенографистками» [14, с. 196].

Многие образованные мужчины приветствовали освобождение женщин от социального бесправия, старались помогать им на этом пути. Но даже они интуитивно понимали, что не все в этом процессе — в походе женщины за знаниями и в активном приобщении их к трудовой деятельности в обществе — бесспорно, не все ясно, есть некая проблема, некое «НО», которые не позволяют вынести этим начинаниям окончательно утвердительный приговор.

Вчитаемся повнимательнее в строки «Писем о воспитании» демократа Н. В. Шелгунова. В течение 10 лет он наблюдал процесс эмансипации женщин в России и остался более неудовлетворенным, чем удовлетворенным тем, что ему открылось. Газета «Неделя» в течение 1873-74 годов в ряде номеров печатала его «Письма». «Педагогический этюд» — одно из «Писем» — исполнено горечи и иронии: «В последние годы “женский вопрос” произвел необыкновенное возбуждение между русскими женщинами. “Женский вопрос” в итоге вышел хлебным вопросом, и неясность руководящего начала придала ему характер пошлости и пустоты... Одно только ясно в “женском вопросе”, что женщина желает учиться...

Но если мы отнесемся к женской погоне за наукой с холодным критическим взглядом, то увидим, что в этой погоне нет ничего ясно сознанного, точно обдуманного и строго соглашенного с нравственной природой женщины. Поэтому погоня за наукой является каким-то смутным порывом, чем-то неопределенным и во многих случаях комически смешным... Ученье не просвещает их понятий, не создает им новых идей, не освежает и не обновляет их нравственного организма. Они складывают знания в себя, как в мешок, и остаются завязанными мешками, такими же бесполезными для общественного сознания и для общественно-прогрессивного движения, какими они были и без науки.

Мы учимся акушерству, математике, физике, языкам, стенографии, итальянской бухгалтерии, телеграфной сигналистике, в последнее время мы ударились даже в юриспруденцию и римское право — но ... мы точно хотим быть только специалистами и ремесленниками, но не хотим быть ни людьми, ни членами гражданского общества, ни самостоятельными нравственными единицами, вносящими свои идеи в сокровищницу общественной мысли.

Общечеловеческое для нас не существует, точно общечеловеческая идея превышает наши умственные средства, и мы накидываемся исключительно на одни притупляющие специальности.

Будьте чем хотите — докторами, акушерками, сигналистками, провизорами, учительницами, но прежде всего будьте людьми. Женщины, готовьтесь быть матерями» [170, с. 55-57].

Тревога, печаль этих строк определяется глубокой неудовлетворенностью автора выбором, который делает женщина. Он ему понятен, он его допускает, но ... он ему неинтересен. Ему неинтересен поиск женщины во внешних, мужских, сферах жизнедеятельности (науки, ремесло, заработок). Ему неинтересна женщина, уподобляющаяся мужчине, копирующая его жизненный путь, труд и смысл существования.

А что по большому счету нужно от женщины? По Шелгунову, поиск нужно вести в высокой сфере нравственной состоятельности женщины, в определении ее особой специфики, для чего нужно опять и на ином уровне обращаться к сфере материнства, благодатного супружества, домостроительства и т. п.

Однако жизнь брала свое, в стране все более активно развивались общественные процессы. Россия периода второй половины XIX в. дала миру пример высокого развития политической культуры. Н. О. Лосский в «Истории русской философии» пишет так: “В области политической культуры — например, сельское и городское самоуправление, законодательство и исполнительская власть — императорская Россия создала ценности, которые приобретут всемирную известность” [75, с. 4]. Занимаясь вопросами жизнеустройства в очень конкретных формах: школы, больницы, водопровод, суды, мосты, дороги — земская власть вопросы образования поставила на одно из первых мест. Деятельность в сфере образования стала любимой народом. Образованные люди России того времени поднялись до осознания того, что педагогическое служение, педагогическая деятельность отнюдь не ремесло и не “хлебный вопрос”, а основание благополучия народа.

Так, согласно исследованию М. В. Михайловой, к началу XX в. в 100 населенных пунктах России (равно Москва или Лубны Полтавской губернии) действовало 8 всероссийских и 284 региональных общественнопедагогических и просветительских общества: семейно-педагогические кружки, общества содействия женскому, начальному, совместному образованию и проч. [90, с.44-45].

Революционные организации, революционное движение и борьба, развернувшиеся в России в этот период, в плане культурообразующего компонента интересны тем, что дали образцы теснейшего сотрудничества мужчин и женщин.

Так, если для публицистики той поры, в целом для общественных выступлений характерно было отсутствие четкой программы женской эмансипации, то в учении революционных демократов идея раскрепощения женщины стала основополагающей идеей в стратегии и тактике борьбы, что коренным образом отличало их от либералов и от предшественников — декабристов. В оценке этого факта сходились во мнении все. Тогдашний министр юстиции граф К. И. Пален приписывал главный успех революционной партии «имеющимся в ее среде в немалом количестве молодым женщинам и девушкам» [2, с. 50].

В 1912 г. В. Я. Богучарский, автор работы по истории народничества, писал, что «нигде в мире женщина не работала в освободительном движении так тесно рука об руку с мужчиной, как в народническом движении в

России» [7, с. 188]. В «походе» 1874 г., когда революционеры рассыпались по всему обширному пространству европейской России, за исключением Кавказа и самых северных губерний, самое активное участие приняли женщины. Вот имена наиболее известных из них: Екатерина Брешковская, Мария Колеикина, Вера Рогачева, Софья Перовская и др.

Пролетарский этап русской революционной истории ознаменовался еще более активным и массовым участием женщин в борьбе с политическим строем. “Не противопоставление мужчинам, а объединение с ними в борьбе за достижение социальной справедливости становилось насущной задачей женского движения во второй половине XIX и в начале XX в., — пишет Г. А. Тишкин. — Опыт нашей страны в этом смысле беспрецедентен. Такого мир не знает. Но и мы не знаем проблем феминистского движения” [147, с. 60]. Он также пишет о том, что ни в XIX, ни в XX в. феминизм не нашел достаточного распространения в России. К нему примыкала лишь незначительная часть женщин, в основном из мелкобуржуазных слоев общества, а трудящиеся женщины — работницы, крестьянки, демократическая интеллигенция — не противопоставляли себя мужчине. Это отличительная черта культуры нашей страны.

Многие представители дворянства и демократических слоев общества России всегда пристально всматривались в черты жизни трудового народа, стараясь отыскать там ответы на сложные вопросы бытия. Россия того времени была аграрной страной, а условия крестьянского труда и быта предполагали во многом совместность трудовых усилий мужчин и женщин, дети при этом были им неизменными помощниками в труде. Отчасти поэтому за школьной партой естественно было основам счета, письма, чтению учиться вместе. Школа начальной грамотности для детей трудовых слоев общества во всех ведомствах — народного просвещения, земства, Священного Синода — практически всегда была совместной.

Научные исследования русской культуры второй половины XIX в., процесса женской эмансипации в ней, других социально-политических процессов (В. Я. Богучарский, В. А. Веременко, Д. И. Латышина, Ю. М. Лотман, Н. О. Лосский, Г. А. Тишкин, М. В. Михайлова и др.), мысли и высказывания видных общественных деятелей, педагогов того времени по проблемам положения женщины в семье, в обществе, ее образования (П. Ф. Каптерев, Н. П. Огарев, А. Н. Острогорский, Н. М. Пирогов, К. Д. Ушинский, М. П. Михайлов, Н. В. Шелгунов и др.) позволяют представить процесс постепенного изменения в общественном сознании россиян второй половины XIX — начала XX вв. — представления о роли и месте женщины в культуре народа и страны.

Женщина становится активным субъектом социально-политических и историко-культурных процессов в жизни страны. Ею осваиваются сферы среднего и высшего образования, область общественно полезной деятельности.

При этом исторические факты российской действительности второй половины XIX — начала XX вв. демонстрируют крепнущий союз мужского и женского культурообразующих начал прежде всего во внешних сферах жизни (образование, социально-политические, революционные и др. процессы). Это сопровождалось обострением интереса общественности к возможностям совместного обучения в средней, высшей школе и показало опыт такого обучения. Он, несмотря на консерватизм официальной правительственной политики, все более расширялся как в государственной, так и в частной и общественной сферах образования от XVIII к XX в. Этот опыт, а также последовательно обсуждаемые в правительстве проекты переустройства начального и следующих ступеней образования на принципе совместности обучения представителей разных полов имели решающее значение для появления в России в начале XX в. особого типа новых средних школ совместного обучения.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >