ФОРМИРОВАНИЕ ОБЩЕРОССИЙСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ И ГРАЖДАНСКОГО ПАТРИОТИЗМА КАК ПУТЬ СНИЖЕНИЯ КОНФЛИКТНОСТИ СЕВЕРОКАВКАЗСКОГО СОЦИУМА

Проблемы формирования общероссийской цивилизационной идентичности

После распада Советского Союза, когда новая Россия вступила в один из самых тяжелых периодов своей истории, неоднократно говорилось о системном кризисе всей российской цивилизации. Даже некоторые либерально ориентированные авторы[1], указывая на очевидный провал реформ и срыв очередного витка модернизации, стали постепенно говорить о кризисе России, безнадежности либеральных преобразований в стране. Затем существенный экономический рост, патриотическая риторика власти, решительные действия в ходе югоосетинского конфликта 2008 г. и ряд других вроде бы обнадеживающих факторов несколько приглушили разговоры о кризисе. Очевидные изменения к лучшему, по сравнению с провальным последним десятилетием XX века, позволили власть предержащим в «Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года» заявить о том, что «Россия преодолела последствия системного политического и социально-экономического кризиса конца XX века... восстановила возможности по наращиванию своей конкурентоспособности и отста

иванию национальных интересов в качестве ключевого субъекта формирующихся многополярных международных отношений»[2].

Действительно, социально-экономический, а тем более политический кризис во многом преодолен, также можно согласиться с тем, что Россия значительно увеличила свою конкурентоспособность на мировой арене. Тем не менее, осмелимся утверждать, что существует момент более важный для успешного развития России, он связан с преодолением кризиса идентичности, выработкой национальной идеи, формулированием четких и вытекающих из логики всего исторического развития России культурно-цивилизационных принципов. Очевидно, что без всех этих атрибутов цивилизационного развития достигнутые успехи в политической и социально-экономической сферах могут в одночасье обратиться в свою противоположность. В Стратегии культурно-цивилизационный аспект затрагивается следующим образом: «Возрождаются исконно российские идеалы, духовность, достойное отношение к исторической памяти. Укрепляется общественное согласие на основе общих ценностей - свободы и независимости Российского государства, гуманизма, межнационального мира и единства культур многонационального народа Российской Федерации, уважения семейных традиций, патриотизма».

Понятно, что любой документ, подобный Стратегии, имеет про-кламативный характер, однако любая прокламация должна иметь под собой реальную содержательную основу. Безусловно, современная российская власть понимает необходимость культурно-цивилизационного возрождения, стремится предпринять определенные меры в этом направлении, что и нашло отражение в Стратегии. Вместе с тем сделано еще недостаточно. По-прежнему российское общество пребывает в мировоззренческом кризисе, как и раньше Россия находится еще на пути к обретению органичной, имманентной общенациональной идеи, кризис идентичности не только не преодолен, но и усугубляется по мере исторического отдаления от советского прошлого. Как отмечает Н. Козин, «судя по всему, поражены не просто экономическая, политическая и идеологическая системы общества, а нечто гораздо более глубокое и фундаментальное - воля, сердце, мозг нации - базовые ценности национальной идентичности. Атрофирована сама способность создавать и отстаивать в истории коллективные ценности.

И как следствие, тленом распада оказался затронут сам корень, социализирующий нацию в качестве нации. В итоге Россия из геополитической реальности медленно, но неуклонно становится национальной пустыней, просто большим пространством, лишенным выраженной национальной субъектности, а потому и очень удобным для манипулирования с неограниченным потенциалом действия с позиций любых национальных интересов»[3].

Подобная оценка современной российской действительности отнюдь не умозрительна и не инерционна по отношению к «кризисному дискурсу» 90-х гг. прошлого века. Она находит свое подтверждение с точки зрения социологической эмпирики. Так, в материалах «круглого стола», проведенного в 2006 г. ВЦИОМ по итогам ряда социологических опросов, отмечается, что современное российское общество напоминает рассыпающийся песок, из которого не удается создать устойчивых социальных конструкций, а сами элементы общества, попадая в зону притяжения иных цивилизационных ядер, неизбежно теряют собственную идентичность. По сути, к такому же выводу по итогам крупномасштабных социологических замеров, проведенных в 2007 г., приходит рабочая группа Института социологии РАН: «Граждане современной России испытывают серьезные проблемы с коллективной идентичностью - по большому счету, их мало что объединяет: нет ни общей идеологии, ни общих целей и интересов».

Следует признать, что подобная размытость цивилизационной идентичности является естественным следствием российской истории XX века. Крушение Российской империи в 1917 г. и советской империи в 1991 г. означало, в первую очередь, крушение устоявшихся идентификационных матриц. Как отмечает Л. Скворцов, Россия «была превращена в испытательный полигон, на котором подвергалась проверке идея разрушения цивилизационных констант как плотины, стоящей на пути перманентного прогресса, требовавшего постоянных и тотальных перемен».

Кризис идентичности во многом связан сегодня с кризисом идеи государства как квинтэссенции любого партикулярного бытия. Одна из главных инвариантных особенностей российской ментальности заключается в том, что личностная идентификация осуществляется в процессе соотнесения с государством, которое воспринимается в качестве некой трансцендентной силы, призванной решать все проблемы отдельного человека, указывать ему цель и смысл его индивидуального бытия. «Специфика русского цивилизационного космоса, обусловленная историей и спецификой природы, - это достижение общей консолидации в государственном целом, слияние самосознания индивида с государственным мышлением...»[4]. Именно в идее государства воплощается для российского человека вся совокупность главных жизненных отношений, квинтэссенция всего значительного и эпохального. Государство - это не просто абстрактный инструмент реализации гражданской жизни, бюрократический аппарат, это предмет гордости, сакральный объект поклонения, реальная эманация божественного промысла. В этом смысле российскому менталитету близка, например, теория Г. Гегеля о государстве как земном воплощении Абсолютной Идеи. В знаменитой уваровской триаде «православие-самодержавие-народность» без труда обнаруживается мистическая сращенность всех фундаментальных начал российской цивилизации, причем самодержавие выполняет функции подлинно православного (то есть христианского вообще) управления. Поэтому царь это «помазанник Божий», а его власть - от Бога.

В советский период, несмотря на воинствующий атеизм, о значении которого писал В. Ленин, традиция обожествления, сакрализации государства и его правителя продолжилась и перешла по наследству и в современную Россию. Как отмечает О. Шкаратан, «общественное устройство современной России рассматривается как прямое продолжение существовавшей в СССР этакратической системы, исторические корни которой уходят в многовековую историю страны - носительницы евроазиатской православной цивилизации, не знавшей устойчивых институтов частной собственности, рынка, правового государства, гражданского общества».

Абсолютизация роли государства, обусловленная исторической памятью, есть один из инвариантных цивилизационных архетипов российской культуры. Особенно ярко это подтверждается реакцией на развал Советского Союза, болезненное ощущение утраты которого с годами не становится менее острым. Чувства подавляющего большинства россиян выразил В. В. Путин, который назвал крушение СССР «величайшей геополитической катастрофой XX века». Более того, создается ощущение, что развал СССР подвел черту не только под историей российской цивилизации XX века, а под историей российской цивилизации вообще, в том виде, как она существовала, по крайней мере, начиная с Московского царства. По мнению польского историка Г. Зимона, русские потеряли свое национальное государство, которое создавалось столетиями и которое олицетворялось для них Российской империей и ее преемником - СССР. «Похоже, история государства, истоки которого уходят к Московской Руси XIV в., закончена»[5].

Таким образом, утрата Советского Союза воспринимается как утрата всей предшествующей истории, всего наследия, которое досталось современной России от предыдущих веков развития. Вся российская история оказывается в таком случае бессмысленной, перечеркнутой, опрокинутой в бездну исторического небытия. Исчезновение СССР воспринимается как исчезновение российского государства вообще, как такового. Тотальная аннигиляция прошлого означает совершенное непонимание настоящего и смутное, полное тревог представление о будущем. Кризис цивилизационной идентичности достигает в такой ситуации колоссальных размеров, выражается в самых гротескных и болезненных формах. Как отмечает Е. Зиза, «главным показателем кризиса идентичности оказалась тотальная деконструкция, означающая утрату устойчивых, сформированных в результате многолетнего социального опыта представлений субъекта о своей принадлежности к тем или иным объектам социальной действительности и последующее закрепление на месте утраченного состояния невосполненности. Утрата Советским Союзом самого себя есть утрата архитектоники, структурирующей общую модель представлений субъекта о собственной принадлежности. Произошла дезавуация центрообразующего слоя идентичности, когда внезапно индивиды, целые группы и этносы лишились собственной гражданской и государственной принадлежности. В сущности, одномоментно исчезли целые группы идентифи-

каторов, устанавливающих качественные связи между субъектом и его принадлежностью, что привело к беспрецедентному состоянию социального диссонанса»[6].

Подобный идентификационный кризис и есть выражение ощущения утраты не какой-то отдельной, пускай и важной части культурно-цивилизационной системы, а всей этой системы вообще. Произошел не разрыв континуитета развития, а прекратился сам этот континуитет. Органическая преемственность возможна только по отношению к реальности, которая исчезла только формально, которая незримо присутствует во всем организме новой цивилизационной жизни, пропитывает его своими соками, наполняет смыслом, определяет сущность. Существует ли подобная преемственность в современной России? Россия дореволюционная, та цивилизация, которая формировалась в борьбе с монголо-татарским игом, в духовном искусстве Андрея Рублева, во взятии на себя величественной роли Третьего Рима и вселенской миссии сохранения подлинной православной идеи, - та Россия уже непонятна России новой, сегодняшней, секуляризованной и бездуховной, отрекшейся от традиций, от великого духовного наследия России православной.

Православная Россия была уже непонятна России советской, рушившей храмы, сжигавшей иконы и священные книги, расстреливавшей священнослужителей, пытавшейся в первые, самые радикальные послереволюционные годы, уничтожить все культурное наследие и на образовавшемся культурном пустыре строить совершенно новую культуру - пролетарскую. Знаменитые слова гимна Интернационала «мы старый мир разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим...» очень точно отражают модернизационный радикализм большевиков. Именно тогда произошла главная сцена тотальной деструкции традиционной российской культуры, именно тогда был утрачен дух континуитета, великая стилистика постепенной эволюции российской цивилизации.

В то же время с геополитической точки зрения СССР, безусловно, был преемником прошлой России и тем самым хотя бы в какой-то степени являлся продолжателем российской цивилизационной идеи. На эту геополитическую преемственность обратили внимание евразийцы, которые были готовы простить советской власти даже разрушение традиционной культуры во имя сохранения геополитического статуса

России как Хартленда, некоего центра мира. «Исторически сложившееся территориальное единство Российской империи обладало, по мнению евразийцев, естественностью и устойчивостью своих границ, так как государство, возникшее в самом центре материкового водного бассейна, стало естественным объединителем евразийского материкового пространства. Вот почему большинство евразийцев признали преобразования, осуществляемые в СССР в 30-х годах, сочтя собранное вновь - пусть даже и под эгидой «коммунистической империи» - территориальное единство России как огромного материкового суперэтноса за победу «евразийской идеи»[7].

Помимо сохранения территории, Советский Союз нашел замену православию в форме коммунистической идеологии, которая, по крайней мере до определенного времени, скрепляла народы СССР в единое целеустремленное целое, придавала смысл жизни отдельной личности, была мощнейшей идентификационной субстанцией. После хаоса первых постреволюционных лет советскому руководству стала понятна губительность курса по тотальной деструкции дореволюционного наследия, радикализм сменился умеренностью, а в некоторых моментах и попытками реставрации отдельных сегментов культурного прошлого. Иными словами, континуитет, хотя и чисто формально, отчасти восстановился даже в культурной сфере.

Главной, однако, была геополитическая составляющая. Представление об огромной России, в целом совпадающей с дореволюционными границами, вольно или невольно наводило на мысль о преемственности, о передаче полномочий законному наследнику, об органичности и имманентности происходящих трансформаций. Как следствие, проблема цивилизационной идентичности решалась сама собой, на первый план, как и всегда в российской истории, выходила идея государства как ключевого объекта личностного самоотнесения. При всех глубинных изменениях в культурной плоскости, когда православная духовность была в невероятно короткие сроки заменена духовностью светской, коммунистической оставалось главное - сильное и мощное государство, способное решать фундаментальные проблемы общества, быть по-прежнему символом величия и «богоизбранности» народа, олицетворять архетипическую потребность российского сознания в идее вселенского мессианского предназначения, иллюзия о прак

тической возможности реализации которого может поддерживаться только наличием сильного государства.

Суть современного кризиса российской цивилизационной идентичности прежде всего заключается в утрате этого самого сильного государства, которое до недавних пор ассоциировалось исключительно с советским государством, которое победило в самой глобальной войне за всю историю человечества, первым полетело в космос, предложило миру вселенскую идею мировой гармонии. Именно поэтому утрата СССР воспринималась и отчасти до сих пор воспринимается как утрата государства вообще, государства как инструмента великих деяний в мировой истории. Именно ностальгия по великому прошлому, надежда на хотя бы частичное возрождение геополитической мощи Советского Союза обусловили чуть ли не единодушную общественную поддержку воссоединения Крыма с Россией, эта же мотивация лежит в основе проекта «Новороссия».

Исторические события 2014 г., уже начавшие испытывать Россию на прочность, проверяющие обоснованность ее масштабных геополитических и социально-экономических амбиций, вполне могут стать существенной основой для формирования полноценной национальной идеи. Национальная идея - это та отправная точка, с которой может начаться возрождение российской цивилизации.

В настоящий момент Россия находится в состоянии поиска новой идентичности, причем такой идентичности, которая позволила бы консолидировать разнообразные индивидуальные и групповые ценности и интересы.

  • [1] См., например, Ахиезер А. С., Клямкин И. М., Яковенко И. Г. История России: конец или новое начало? - М.: Новое издательство, 2005. - 708 с.
  • [2] Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года. Российская газета, 19 мая 2009 г. 2 Там же.
  • [3] Козин Н. Г. Искушение либерализмом // Вопросы философии. 2006. № 9. С. 55. 2 См.: Мониторинг общественного мнения. Экономические и социальные перемены. 2006. № 2. С. 5. 3 ?’Рабочая группа ИС РАН. Российская идентичность в социологическом измерении. Аналитический доклад. Часть 3 // Полис. 2008. № 3. С. 9. 4 Скворцов Л. В. Россия перед проблемой цивилизационной самоидентификации: имперский комплекс или ответственность перед будущим? // Ди-
  • [4] агноз времени как проблема социальной теории и практики. - М.-Ставро-поль, 2006. С. 14. ’Там же. С. 19. 2 Шкаратан О. И. К сравнительному анализу влияния цивилизационных различий на социальные процессы в посткоммунистическом мире // Социологические исследования. 2007. № 10. С. 18.
  • [5] Simon G. Russia - restoration of the empire or the beginning of a european nation - state? // Pol. Western affairs. Poznan, 1994. V. 35. N1. P. 18.
  • [6] Зиза Е. Н. Постсоветское общество: рост аномии в эпоху постмодерна // Вестник РГУ им. И. Канта. 2007. Вып. 8. Гуманитарные науки. С. 67.
  • [7] Очирова Т. Н. Геополитическая концепция евразийцев // Общественные науки и современность. 1994. № 1. С. 48.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >