Усадебный элегизм в эпическом и лирическом контексте

Синхронизация прошлого, настоящего и будущего усадьбы в полной мере осуществляется в элегиях И.А. Бунина и в большинстве эпизодов романа «Жизнь Арсеньева». Заслуживает внимания жанровое определение литературоведами основного массива произведений Бунина как унылых элегий. В статье Л.В. Ершовой «Лирика И.А. Бунина и русская усадебная культура» [8] предпочтение отдается тематике стихотворений Бунина, тогда как жанровые предпочтения поэта не выявлены и проблема эта вообще не поставлена.

Разумеется, кроме настроения какой-то особенной грусти, присутствующей у Бунина при описании помещичьей жизни и ее агонии, элегическое начало должно было принять и определенные жанровые очертания, однако собственно элегических текстов у поэта не так много. Элегии Бунина воспринимаются синтетическим жанрово-тематическим образованием, вбирающим в себя черты сюжетной лирики, философской, любовной, пейзажных зарисовок и других разновидностей.

Определение «руистическая», то есть «сельская» элегия [10, с. 231-316]применимо к большинству стихотворений Бунина в полной мере. Многие тексты восходят к жанрам новеллы («Одиночество», «Мистику», «Летняя ночь», «Людмила»), однако неизменно сопровождаются элегической тональностью и базируются на пространственно-временных образах и характеристиках усадьбы.

Некоторые элегии Бунина уже в заглавии подготавливают читателя к знакомству с тем или иным аспектом раскрытия усадебной темы; чаще всего это пространственная или временная характеристика («Забытый фонтан», «Запустение», «Сумерки», «Из окна», «Апрель», «Пустошь», «Наследство», «Дедушка в молодости», «Вечер», «Зимняя вилла», «Холодная весна», «Могильная плита» и т. д.). В тех случаях, когда Бунин отказывался от названия и предпочитал запоминающуюся первую строку, об атмосфере поместья можно было получить гораздо больше информации, поскольку описания приводились развернутые, элегическая тональность задавалась сразу.

Читатель грустил вместе с лирическим героем, переживая угасание «дворянских гнезд» и наблюдая картины тотального запустения, или узнавал в монологах -исповедях персонажа, чем еще жива усадьба, так надолго подчинившая себе одинокого затворника («Как в апреле по ночам в аллее...», «Осыпаются астры в садах...», «... И снилося мне, что осенней порой...», «В гостиную, сквозь сад и пыльные гардины...», «Проснусь, проснусь - за окнами, в саду...», «В дачном кресле, ночью, на балконе...» и т. д.). В элегиях, появившихся в эмиграции («У птицы есть гнездо, у зверя есть нора...», «Опять холодные седые небеса...») усадебная тема уже с первой строфы задает оппозицию жизни помещичьей и эмигрантской, слишком отличающихся друг от друга.

Описание усадьбы Буниным сразу же поражает обилием точных указаний на время года, природный сезон, положение героя, занимаемое им в пространстве имения, и аксессуарных деталей, издавна связанных с помещичьим бытом. Разрабатывая мотивы встречи весны, а вместе с ней обретения героем новых надежд, безусловно, не новые в русской поэзии, Бунин в элегии «Свежеют с каждым днем и молодеют сосны...» создает образ дворянина-помещика, вынужденного коротать зиму в родовой вотчине. Он привык к тем картинам, которые открывались его взору из окна на протяжении многочисленных зимних дней, и теперь внимательно наблюдает за малейшими изменениями в природе и на территории поместья. Лирический герой составляет усадебное пространство из садовых деревьев, липовых аллей в парке, главного дома, хозяйственных построек, перенесенных чуть поодаль от него, лощин, заменяющих забор или ограду, и мрачноватого, «чернеющего» леса вдали. Все, описанное поэтом, привычное и знакомое по лирике предшественников, в его интерпретации обрастает деталями и подробностями, сопровождается дополнительными указаниями, сведениями, раскрывающими особенности жизни в отдаленном поместье.

Прежде всего, для нас важно то, что Бунин предоставляет персонажу 123

возможность обозревать окрестности из комнаты верхнего этажа и называть самые яркие, в его представлении, детали, не включая в панораму более мелкие. Вначале он рассматривает достаточно удаленные от дома объекты - сосновый лес, поле, лощины, постепенно изменяющие свой облик под воздействием подступающей весны:

Свежеют с каждым днем и молодеют сосны,

Чернеет лес, синеет мягче даль, -

Сдается, наконец, сырым ветрам февраль,

И потемнел в лощинах снег наносный.

(«Свежеют с каждым днем и молодеют сосны...», т. 1, с. 79)

Затем его взор перемещается на территорию пейзажного парка, скользит к тем объектам, которые выполняют одновременно декоративную и утилитарную функции, -к гумнам и другим хозяйственным постройкам, возведенным еще в «дедовские» времена и в это время года простаивающим без дела:

На гумнах и в саду по-зимнему покой

Царит в затишье дедовских строений...

(Там же)

Неспешно переводя взгляд в дом, в комнаты, лирический герой элегии остается тем же внимательным наблюдателем, что и прежде; он восприимчив к звукам, запахам, краскам самого «дворянского гнезда», в которое тоже пробирается весенняя сырость, вызывая другие, чем прежде, чувства. Дом для героя является центром усадебного пространства, главная липовая аллея, с одной стороны, и парадный зал, с другой, - его прямым продолжением. Персонаж сообщает о своем намерении покинуть комнату и немедленно отправиться в этот зал и даже не может объяснить, почему так происходит; привлекает его также и липовая аллея, олицетворяющая скорые перемены:

Но что-то тянет в зал, холодный и пустой,

Где пахнет сыростью весенней.

(Там же)

И голый мокрый сад теперь мне не печален, -На гнезда в сучьях лип опять я жду грачей.

(Там же)

Лирический герой замечает многое вокруг, и его наблюдения связаны с усадебным бытом, его мельчайшими деталями. Сообщая о переходном состоянии в природе, когда зима сдает свои позиции и повсюду появляются красноречивые свидетельства весеннего преображения окрестностей, персонаж не может не заметить такой детали в интерьере, как двери, выходящие на балкон. Еще выписанные из-за рубежа архитекторы XVIII века впервые столкнулись с одной из особенностей российского климата, подстроиться под которую они смогли не сразу. Приступая к возведению в России первых усадебных дворцов в «палладианском» стиле, зодчие-первооткрыватели предлагали строить особняки с окнами и балконными дверями практически во всю стену, поскольку привыкли, что в Европе за огромным окном глаз обитателя усадьбы круглый год радуют яркие группы великолепных цветов или затейливо подстриженных кустарников. Поначалу они не учли, что за окном в России большую часть года - то дождь, то снег, а огромные открытые балконы вообще будут завалены сугробами. В итоге русским дворянам-помещикам приходилось самим все переделывать - стеклить веранды, утеплять - заклеивать окна и балконные двери. Разумеется, с первыми признаками весны возникала необходимость избавляться от этих временных атрибутов, поскольку влага проникала и в них. Наблюдательный герой Бунина думает и об этих «мелочах» в стихотворении «Свежеют с каждым днем и молодеют сосны...» и в романе «Жизнь Арсеньева»:

Сквозь стекла потные заклеенных дверей

Гляжу я на балкон, где снег еще навален...

(Там же), обнаруживая превосходное знание весенних ритуалов, их чередование, определяемое месяцами и даже неделями в тот или иной сезон, когда, например, в феврале, как в предыдущем примере, дыхание зимы еще ощутимо, и по крайней мере, 125

преждевременно расклеивать окна, тогда как в романе некоторые события происходят уже в апреле, когда от тепла и влаги материал-утеплитель разбухает и препятствует затоку свежего воздуха в дом, заставляя хозяев избавляться от него до следующей осени:

«Настал апрель, и в один особенно солнечный день стали вынимать, с треском выдирать сверкающие на солнце рамы, наполняя весь дом оживленьем, беспорядком, всюду соря сухой замазкой и паклей, а затем распахнули летние стекла на волю, на свободу, навстречу новой, молодой жизни, и в комнатах запахло свежим и нежным полевым воздухом, землей, ее мягкой сыростью, послышался важный и томный крик уже давно прилетевших грачей...» («Ж. А.», с. 63).

Герой пребывает в состоянии нетерпеливого ожидания перемен в природе и в жизни. Замечая многое вокруг и непосредственно рядом с собой, он практически на всем обнаруживает следы весеннего обновления, ритм его жизни совпадает с ритмом природного цикла, и мечты его связаны с теми событиями, очевидцем и непосредственным участником которых он становится каждый год, раскрепощаясь и покидая пределы дома:

Жду, как в тюрьме, давно желанной воли, Туманов мартовских, чернеющих бугров, И света, и тепла от белых облаков, И первых жаворонков в поле!

(Там же)

Бунин погружает своего героя в границы времени суточного - действие происходит днем; времени календарного - весь сюжет строится на раскрытии антитезы «зима» («тюрьма») - «весна» («свобода»); времени биографического - герой предельно точно описывает очередной свой день, ничего не идеализируя, не приукрашивая, наслаждаясь увиденным именно там и тогда, поскольку наступление долгожданной весны уже так ощутимо; времени родового, или семейного -упоминание разбросанных в саду «дедовских» строений воспринимается 126

убедительным доказательством «кругового» движения жизни в старой усадьбе, где внуки проходят те же этапы, что и их отцы и деды.

В стихотворениях 1900-1905 годов, когда происходит дальнейшее формирование индивидуальной творческой манеры Бунина, образ усадьбы приобретает еще большую детализацию, а лирический герой не только передает особенности обстановки, но и философствует, много размышляет, вспоминает. Усадебная тема с этого периода становится главной в лирике поэта, и в текстах элегий начинают взаимодействовать собственно поэтические приемы Бунина-лирика и архитектурно-ландшафтные, специфика которых ему, судя по всему, была хорошо знакома. С помощью рефренов в создании пейзажа, лексических повторов:

...............Пора родному краю Сменить хозяев в нашей стороне.

(«Запустение», т. 1, с. 191)

Пора свести последние итоги.

(Там же)

Томит меня немая тишина.

Томит гнезда родного запустенье.

(Там же)

Бунин в первую очередь воспроизводит элементы внешнего и внутреннего пространства поместья, наделяя своего героя способностью не только наблюдать, но и анализировать, предвидеть. Так, одни и те же детали в пейзажном парке и вокруг него вызывают различное отношение к ним героя. Первоначально обстановка

описана в традициях создания панорамного пейзажа, отличительной особенностью которого в данном случае является положение героя, занятое им в пространстве. Он по-прежнему наблюдает за окрестностями с возвышенных точек, но при этом сам может находиться в доме, как в некоторых эпизодах романа «Жизнь Арсеньева» или передвигаться по окрестным возвышенностям, изучая со стороны дом и придомовую территорию. К примерам наиболее типичных панорамных пейзажей первой 127

разновидности относится следующий:

«Теперь на чердаке было совсем почти светло, особенно возле окна, и шум ветра не казался в нем таким зловещим <...> Прямо подо мной. В солнечном свете, разнообразно круглились серо-зеленые и темно-зеленые верхушки сада, на которые так странно было глядеть сверху. Их осыпали оживленным треском воробьи, они, внутри тенистые, сверху стеклянно блестели под солнцем, а я глядел и думал: для чего это? Должно быть, для того только, что это очень хорошо. За садом и полями, простиравшимися за ним, на самом горизонте, синело, подобно далекому лесу, Батурине, и там неизвестно зачем уже восемьдесят лет жила в своей старосветской усадьбе, в доме с высочайшей крышей и цветными стеклами, бабушка, мать матери» («Ж. А.», с. 46).

Со стороны угодий - с плотины - осматривает территорию Арсеньев; лирический герой, двигающийся «по скату вдоль Оки», также передает свое восприятие панорамного пейзажа, констатируя, как изменилось все вокруг с наступлением октябрьских холодов. Герои показывают поместье наглядно и исчерпывающе, сравните: «Тянуло оттуда, из-за пруда, и я тихо проходил по саду навстречу этой ровной тяге, шел на плотину... Двор уваровской усадьбы сливался с деревенским выгоном, а сад за домом - с полем. Глядя на дом с плотины, я точно представлял себе, где кто спит» («Ж. А.», с. 193).

Лирического героя стихотворения «Запустение» неизменно привлекает смена осиновых и березовых рощиц вдали, очертания опустевших лугов и громада леса, - то есть все те детали пейзажа, которые незаметно перетекают в низкую полосу горизонта: Домой я шел по скату вдоль Оки, По перелескам, берегом нагорным.

Любуясь сталью вьющейся реки

И горизонтом низким и просторным. Был теплый, тихий, серенький денек, Среди берез желтел осинник редкий, 128

И даль лугов за их прозрачной сеткой

Синела чуть заметно - как намек.

(«Запустение», т. 1, с. 191)

Вначале прогулка вдоль берега реки настраивает героя позитивно, он сообщает, что любуется открывающимися видами, но вскоре отношение к окрестностям родовой вотчины он выражает иначе. Уже находясь в доме, обозревая имение из окна, устроившись в кресле, он интерпретирует семантику окрестностей совершенно по-другому. Тот же пейзаж напоминает ему о неизменности, цикличном характере природных процессов и, соответственно, о повторяемости и цикличном характере жизни в старом поместье. Понимая, что эти и подобные впечатления будут преследовать его всегда, персонаж элегии признается, что ему необходимо сменить обстановку, поскольку в его понимании, усадьба больше всего располагает к одиночеству и добровольному затворничеству тех, кто в этом нуждается, но совершенно изолирует человека от жизни:

Любил я осень позднюю в России.

Любил лесок багряный на горе, Простор полей и сумерки глухие, Любил стальную, серую Оку, Когда она, теряясь лентой длинной В дали лугов, широкой и пустынной,

Мне навевала русскую тоску...

Но дни идут, наскучило ненастье -

И сердце жаждет блеска дня и счастья.

(Там же)

Среди других пространственных ориентиров, отмеченных в монологе-исповеди героя, упоминаются внешние границы имения - лощина с перевалом, вишенник, «красневший под бугром», сменяемые по мере приближения к дому фруктовым садом 129

и когда-то жилым флигелем, постепенно превратившимся в руины; главной кленовой аллеей, подступающей прямо к дому, в котором с каждым днем все реже звучат голоса и обстановка становится томительной и гнетущей.

Опустевший дом лишь молодому потомку старого помещичьего рода предоставляет возможность «расшифровать» свой воображаемый монолог, поскольку сам лирический герой чувствует то же самое, по сути, это его мысли, его слова, его мечты о молодой жизни, выросшей из праха старого «дворянского гнезда» и его былых обитателей, он ждет, когда же на смену старым хозяевам придут новые исторические силы, и вслед за разрушающей работой пилы или топора, обратятся к созидательной деятельности, перестроив на территории дом, изменив облик сада и парка, вдохнув жизнь в умирающее поместье:

Я жду веселых звуков топора,

Жду разрушенья дерзостной работы,

Могучих рук и смелых голос

Я жду, чтоб жизнь, пусть даже в грубой силе Вновь расцвела из праха на могиле!..

(«Запустение», т. 1,с. 191)

Томясь в ожидании скорых изменений в усадебной жизни, герой И.А. Бунина отдает себе отчет, что подобная перестройка коснется много из того, что ему по-настоящему дорого, расстаться с которым ему по-прежнему тяжело. В лирике герой пока лишь обсуждает возможность будущих метаморфоз, тогда как в романе «Жизнь Арсеньева» он уже становится свидетелем неотвратимого процесса вынужденного расставания с дорогими атрибутами старины. Своеобразным символом перемен становится именно срубленное дерево, еще вчера украшавшее территорию, обеспечивающее спасительной тенью помещиков и слуг, а сегодня ставшее жертвой циничного расчета и равнодушия:

«Так навсегда и осталась в моем воображении картина, представившаяся мне тогда: большой старый сад <...> перекресток двух аллей и на нем - великолепный 130

столетний клен, который раскинулся и сквозит на ярком и влажном утреннем небе своей огромной раскрытой вершиной, черным узором сучьев с кое-где повисшими на них большими зубчатыми лимонными листьями и в могучий, закаменевший от времени ствол которого, с удовольствием акая, все глубже врубаются блестящими топорами мужики в одних рубахах» («Ж. А.», с. 124).

В старом доме попеременно то хозяева, то их слуги все чаще сталкивались с разрушениями, прежде всего деревянных частей здания, грозивших обитателям серьезными неприятностями, справиться с которыми нередко удавалось также с помощью незатейливой вырубки деревьев в имении или у соседей. Подобных эпизодов в романе несколько, и каждый из них убеждает, что каждый клен или тополь, пущенный под топор, остался в памяти юноши надолго, а сожаление от содеянного сопровождалось чувством жалости к погубленным исполинам:

«... как несказанно жаль было мне эту раскидистую березу, сверху донизу осыпанную мелкой ржавой листвой, когда мужики косолапо и грубо обошли, оглядели ее кругом и потом, поплевав в рубчатые, звериные ладони, взялись за топоры и дружно ударили в ее пестрый от белизны и черни ствол» («Ж. А.», с. 124).

Согласно одной из старых традиций создания пейзажного парка, парадный фасад главного усадебного здания должен быть погружен в тень от ветвей липы, осины, березы, сосны или тополя, но результатом такого «украшательства» всегда становились полумрак во всем здании в дневное время и наступление ранних сумерек в вечернее. Метафоризация рукотворного полумрака или преждевременной темноты в поэзии И.А. Бунина оставалась постоянным приемом, позволяя продемонстрировать наглядно, как десятилетиями помещики обитали практически в темноте, хотя за окнами сменялись природные сезоны, каждый с присущими только ему цветовыми всплесками:

Ветви кедра - вышивки зеленым

Темным плюшем, свежим и густым,

А за плюшем кедра, за балконом -

131

Сад прозрачный, легкий, словно дым.

(«Из окна», т. 1, с. 237)

Арсеньев также воспринимает открывающуюся его взору красоту великолепного дерева метафорически, образно, например, обнаруживая у роскошной ели, расположившейся за окном в форме «высокого треугольника», «зубчатое острие» и «оснеженные рукава», которые висят «пышными рядами»; липу, загораживающую окно с северной стороны дома, ассоциирует с «громадным шатром» и т. д.

Бунин находит основу своей образности в традициях И.С. Тургенева, А.А. Фета, К. Р., концентрируясь в элегиях с усадебными мотивами на смене времен года и периодах межсезонья, которые, судя по наличию обширной группы текстов, привлекают поэта даже больше, чем ярко выраженные четыре природных сезона. Лирический герой при помощи цветовой метафоризации рассказывает о наступлении первых теплых дней, ожидании весны:

Еще от дома на дворе Синеют утренние тени, И под навесами строений Трава в холодном серебре; Но уж сияет яркий зной, Давно топор стучит в сарае, И голубей пугливых стаи Сверкают снежной белизной.

(«Еще от дома на дворе...», т. 1, с. 83)

Приход весны напоминает о себе метафорическими образами неба над садом, посылающего окрестностям первые теплые отблески, агонией позднего снега, исчезающего, не долетая до сугробов, и роняющего слезы от бессилья, но прежде всего - обновлением, свежестью, молодыми силами, сошедшими под окна усадьбы с Божьего благословения. В романсах К.Р. неоднократно встречается метафорическая конструкция, в которой на деревья и цветы вокруг дома переносятся понятия «Райский 132

сад» и «Божий сад», аналогично применяет их и Бунин, окружая природными символами чистоты и праздничности, - прозрачными, чистыми, ясными:

Еще и холоден и сыр

Февральский воздух, но над садом

Уж смотрит небо ясным взглядом,

И молодеет божий мир.

(«Еще и холоден и сыр...», т. 1, с. 142)

Прозрачно-бледный, как весной,

Слезится снег недавней стужи,

А с неба на кусты и лужи

Ложится отблеск голубой.

(Там же)

Бунин наделяет Арсеньева способностью почувствовать за внешней красотой природы в имении, прекрасной в ясных, светлых красках, свидетельства Божественной благодати, ощутить которую дано лишь избранным:

«... часами простаивал, глядя на ту дивную, переходящую в лиловое, синеву неба, которая сквозит в жаркий день против солнца в верхушках деревьев, как бы купающихся в этой синеве, - и навсегда проникся глубочайшим чувством истиннобожественного смысла и значения земных и небесных красок» («Ж. А.», с. 42).

Царицей в бунинском саду всегда оставалась роза, как у Фета и К. Р., ее аромат и улыбка, открытая навстречу солнцу, символизируют для поэта в развернутой метафоре («Розы», 1903-1904 гг.) сияние летнего дня и томление героя среди благоухающего разнотравья. В элегиях начала XX века уже привычные в усадебном контексте цветы обрастают новыми признаками, подчеркнутыми сравнениями роз с чашами, полными огня, которым даровано счастье улыбаться, хотя бы и сквозь слезы - капли росы:

И день сиял, и млели розы,

Головки томные клоня,

133

И улыбалися сквозь слезы

Очами, полными огня.

(«Розы», т. 1, с. 204)

Алексей Арсеньев привык в своей обыденной жизни к растениям менее изысканным - деревьям, лопухам, крапиве, ландышам, потому и подлинно значительные события его недолгой жизни запомнились ему в том числе и благодаря яркому образу из «царства Флоры» - розам или их подобию - пионам, слившимся в его сознании с жизнью богатых помещиков и их юных прекрасных дочерей, в которую был влюблен он сам или его брат Николай.

Летний день в усадьбе, его свет и праздничные краски нередко бывают задействованы как часть метафорической антитезы, на другом полюсе которой -картина запустения в старом доме. Усадебные контрасты оттеняются постоянной у Бунина цветовой символикой, преобладанием в колористике оттенков белого, золотого, серебряного, голубого цветов, доминирующих в оптимистических зарисовках, тогда как «унылый пейзаж» (183, с. 150), запустение во внутреннем убранстве дома, выполнены в палитре холодноватых, мрачных тонов, рассеиваемых тенью главного дерева-старожила перед входом в дом. Смелые сравнения Бунина также продиктованы экспериментами с игрой цвета и света, благодаря им мир глохнущей усадьбы приобретает особую магическую силу, обнажая за внешней простотой картины блистательного прошлого в барских покоях:

В глубокой тишине, таинственно сверкая, Как мелкий перламутр, беззвучно моль плывет. По стеклам радужным, как бархатка сухая, Тревожно бабочка лиловая снует.

(«В гостиную, сквозь сад и пыльные гардины...», т. 1, с. 210) Образы дома и сада в летних элегиях Бунина неизменно оказываются в центре внимания.

Передавая движение по земле осени, Бунин уделяет внимание ее наступлению на 134

деревья и цветы в саду, прослеживает агонию самых хрупких, которым достаточно первых заморозков:

Я в холодный обнаженный сад пойду -

Весь рассеян по земле его наряд.

Бирюзой сияет небо, а в саду

Красным пламенем настурции горят.

Первый утренник - предвестник зимних дней...

(«Первый утренник, серебряный мороз...», т. 1, с. 186)

и более стойких к холодному дыханию непогоды, расставшихся с пестрым нарядом лишь после долгих испытаний, что характерно и для пейзажных зарисовок в «Жизни Арсеньева», ноябрьских, например:

«Так навсегда и осталась в моем воображении картина, представившаяся мне тогда: большой старый сад, весь уже по-осеннему проредевший, живописно обезображенный осенними дождями, бурями и первыми заморозками, засыпанный гниющей листвой, чернеющими стволами и сучьями и пестреющий остатками желтого и красного убора, свежее и яркое утро, ослепительный солнечный свет, блещущий на полянах и теплыми, золотистыми столпами падающий среди стволов вдали в сырой холодок и тень низов, в тонкий, сияющий голубым эфиром дым еще не совсем испарившегося утреннего тумана...» («Ж. А.», с. 124).

Цветовые метафоры и собственно сравнения в осенних усадебных зарисовках подчинены тому же принципу, что и в изображении прогретого летним теплом сада, с противопоставлением ему мрачного, в серых тонах, дома. Теперь серый, стальной, дымчатый и подобные цвета в метафорах и сравнениях Бунина олицетворяют губительную для обитателей клумб и аллей непогоду, а блики лазурного, бирюзового, небесно-голубого на сохранившихся листьях и ветвях, в лужах около крыльца напоминают о недавнем тепле и усадебных радостях.

Развернутые метафоры, лежащие в основе стихотворений об осени, также 135

реализуются в смене цветных планов локальном приеме цветописи. Сообщая об атмосфере тотальной грусти, охватившей всех в имении, ожидающем вторжения первого снега, Бунин в стихотворении «Голуби» во многом исходит из перемен цвета оперения птиц, зависящего от преобладания на небе оттенков свинцового (в пасмурный день) или лазурного (в ясный день):

Меж тем как над аллеей все приветней

Синеет небо яркое - и вдруг

С гумна стрелою мчится белый турман И снежным комом падает к балкону, За ним другой - и оба долго, долго Пьют из лазурной лужи...

(«Голуби», т. 1,с. 195)

Именно голуби - символ чистоты в мировой религии и литературе не позволяют лирическому герою забыть голубое, ясное небо, тепло, хотя следы наступления поздней осени слишком красноречивы. Развернутая метафора в другом стихотворении - «Сумерки» - также развивается на игре оттенков серого и седого, наблюдаемых в природе поздним вечером из дома. Тогда осенние сумерки символизируют грусть лирического героя, она усиливается отдельными сравнениями и метафорами, пришедшими из помещичьего быта:

Таинственно в углах стемнело, Чуть светит печь, и чья-то тень Над всем простерлася несмело, -Грусть, провожающая день,

Грусть, разлитая на закате

В полупомеркнувшей золе, И в тонком теплом аромате Сгоревших дров, и в полумгле...

136

(«Сумерки», т. 1, с. 196)

Очевидно, одним из самых запоминающихся символов осенней усадьбы следует считать сквозной, нагнетаемый от стихотворения к стихотворению образами пустоты, молчания, заброшенности, мертвенности:

Усадьба по-осеннему молчала.

Весь дом был мертв в полночной тишине...

(«Проснулся я внезапно, без причины...», т. 1, с. 184), контрастным по отношению к которому выступает символ усадьбы зимней.

Среди предшественников Бунина только К. Р. считает морозы губительными для природы и жителей имения, тогда как И.С. Тургенев, А.А. Фет видят в них неотъемлемую часть образа русской усадьбы, от их капризов помещикам приходится скрываться за крепкими стенами старых домов, наблюдая из-за замерзших окон за игрой красок во дворе. В пейзажных зарисовках и жанровых сценках Бунина образ зимы создан с преобладанием бодрых красок; поэт любуется новыми цветами -хризантемами, нарисованными морозом на стекле, и все стихотворение строится на реализации развернутой метафоры: узоры на окне - пышные хризантемы, дети стужи:

На окне, серебряном от инея,

За ночь хризантемы расцвели.

В верхних стеклах - небо ярко-синее

И застреха в снеговой пыли.

(«На окне, серебряном от инея...», т. 1, с. 181)

Кроме роскошного зимнего цветника, Иван Бунин погружает героев и читателей в атмосферу зимней сказки. Данная метафора возникает из сияния звездного света и его отблесков, горящих на снегу во дворе, на одежде возлюбленной, ее украшениях, ресницах. Разнообразие приемов, призванных раскрыть метафорическую антитезу «мороз - пожар» в рамках одного стихотворения, включает в себя сравнения, собственно метафоры, контрасты огня и холода: «ярко звезд горит узор», «занесенный снегом двор// Весь и блестит и фосфорится», «фосфором дымится снег», «ледяной 137

душистый мех,// На плечи кинутый небрежно». Арсеньев, наблюдая за территорией с верхних этажей усадьбы в Батурине, с восторгом любуется «пожаром» на снегу, выстраивая причудливые цепочки ассоциаций:

«... приветливо, щурясь от слепящего, веселого света, от ледяной самоцветной игры на снегах, глядят старинные окна с мелкими квадратами рам <...> Зато в зале все залито солнцем и на гладких, удивительных по ширине половицах огнем горят, плавятся лиловые и гранатовые пятна - отражения верхних цветных стекол» («Ж. А.», с. 147).

Благодаря выдержанности единой метафорической картины усадебного мира зимней ночью границы его наполнены светом и огнем, полнотой жизни и «восторгом жадности» в поисках счастья и любви.

Морозной ночью в усадьбе лирический герой размышляет о незримом и неведомом, на что его провоцирует лунный свет, струящийся на следы у крыльца, на тень, «на молчаливый дом// И на кустарник в инее густом». В элегии «Ночь зимняя мутна и холодна...» абстрактные категории в одном контексте соотносятся с приметами помещичьего быта, метафорически переосмысленными и наделенными особой значимостью для персонажа, воспринимающего все увиденное как движение живых существ, с которыми он вполне естественно сливается. Новаторским приемом Бунина-лирика выглядит сравнение ночных далей, простирающихся вокруг усадьбы, с волчьей мглой, окутавшей поля, а уже в ней поэт обнаруживает светящиеся дорожки от звезд, горящих «как из пушистых гнезд», по-своему интерпретируя метафору «дворянское гнездо», сопрягая мифологемы дома и звезд, как земную и небесную.

Контрасты, метафорические антитезы чаще других призваны у Бунина организовать пространство элегий с усадебными мотивами. Они сопровождают в сознании лирического героя события прошлого и настоящего в имении, напоминая о счастливых моментах детства, юности, включая первую любовь, реальность же оценивая критически. Развернутая метафора радости, счастья, запомнившихся в старой усадьбе, и нынешнего, одинокого существования подчиняет себе текст элегий «В 138

столетнем мраке черной ели...», «Келья», «Бегут, бегут листы раскрытой книги...» и других. Тогда, в юности, для лирического героя мир во дворе искрился яркими красками, дом оглашали звуки рояля, растревоженного возлюбленной:

И ты играла в темной зале

С открытой дверью на балкон,

И пела грусть моей рояли

Про невозвратный небосклон,

Что был над садом - бледный, ровный,

Ночной, июньский...

(«В столетнем мраке черной ели...», т. 1, с. 283), а за окнами полыхали огнем ярких красок уже знакомые по усадебной поэзии образы-эмблемы: ель перед входом в дом, цветы на клумбах, светляки в траве, подобные фетовским («два светляка - два изумруда), но здесь сравниваемые с янтарем:

В столетнем мраке черной ели

Краснела темная заря, И светляки в кустах горели Зеленым дымом янтаря...

(Там же)

Диссонансом звучат стенания лирического героя по поводу одиночества, заполонившего пустые комнаты дома, усугубляющегося постоянным мраком от ветвей березы, тополя, сирени, кедра. Для юного Арсеньева также сохранившиеся в памяти «домашние» сцены даже по прошествии долгого времени не обрели сколько-нибудь ярких очертаний, скорее, наоборот, герой, вспоминая, акцентировал внимание на их мрачноватом, тусклом колорите, так контрастирующем с яркими всполохами природных красок за окном:

«... жаркий полдень, белые облака плывут в синем небе, дует ветер, то теплый, то совсем горячий, несущий солнечный жар и ароматы нагретых хлебов и трав, а там, в поле, за нашими старыми амбарами - они так стары, что толстые соломенные крыши 139

их серы и плотны на вид, как камень, а бревенчатые стены стали сизыми, - там зной, блеск, роскошь света, там, отливая тусклым серебром, без конца бегут по косогорам волны неоглядного ржаного моря. Они лоснятся, переливаются, сами радуясь своей густоте, буйности, и бегут, бегут по ним тени облаков...» («Ж. А., с. 19).

«Дворянское гнездо» в представлении персонажа - место доживания его «птенцов», где нет места любви, надеждам на изменения. Каждый день в поместье похож на предыдущий:

Бегут, бегут листы раскрытой книги,

Бегут, струятся к небу тополя,

Гул молотьбы слышней идет от риги, Дохнули ветром рощи и поля.

Помещик встал и, окна закрывая,

Глядит на юг... Но туча дождевая

Уже прошла. Опять покой и лень.

В горячем свете весело и сухо

Блестит листвой под окнами сирень;

Зажглась река, как золото, старуха

Несет сажать махотки на плетень;

Кричит петух..........................

(«Бегут, бегут листы раскрытой книги...», т. 1, с. 212)

Обилие метафорических деталей-символов, облагораживающих нехитрый быт умирающего имения, не может заслонить от читателя и самого лирического героя очевидный застой в помещичьих занятиях досугах, бороться с которым обитателю старых стен уже не под силу.

Несмотря на то, что в реалистических стихотворениях И.А. Бунина с усадебными мотивами преобладает вера в возрождение русского имения (67, с. 62-89), тем не менее, в его метафорической мифологеме доминантными являются символы 140

прощания с традиционной моделью патриархального уклада в родовых вотчинах. В элегиях и пейзажных зарисовках поэта с удивительной настойчивостью возникает образ умирающих «вишневых садов» и «дворянских гнезд», которые по-прежнему дороги их владельцам, вступившим в век великих исторических потрясений и грезящим о былой гармонии под сводами липовых аллей.

Цветовые символы и метафоры призваны оттенить цепочки воспоминаний, приближающихся к лирическому герою сквозь матовые, полустершиеся образы «стали вьющейся реки», «старой руины флигеля», «серебра самоварного гула», «синие цепочки небосклона», «спокойный серый день», - всего, потерявшего с годами былые прелесть, очарование, новизну, но, как и прежде, дорогого. Иван Бунин готовит персонажу жестокое испытание - возвращение спустя долгие годы в тот дом, где некогда он был счастлив, и в оценке изменившихся атрибутов родного поместья преобладает мотив неспешного погружения в мир покинутых «друзей», узнаваемых теперь до мельчайших подробностей.

О традициях, десятилетиями сохраняемых в патриархальных семействах, напоминают вышколенные слуги, старики-дворецкие, с прежним рвением принявшиеся выполнять прямые обязанности:

Глеб отворил мне двери на балкон, Поговорил со мною в позе чинной, Принес мне самовар - и по гостиной Полился нежный и печальный стон...

(«Запустение», т. 1,с. 191)

Характерно, что в начале XX века И.А. Бунин вновь обращается к традиционному символу-эмблеме, востребованному поэтами «пушкинской поры» и их последователями, - запустению. Метафора задается уже в одноименном заглавии стихотворения 1903 года - «Запустение». Очевидно, прежнее название текста («Над Окой») не отвечало в полной мере задаче поэта передать жизнь «дворянского гнезда» в новом веке, но глазами прежних хозяев. В «Запустении» Иван Бунин последовательно, 141

раскрывая образ за образом, подводит лирического героя и читателя к другому звену метафорической конструкции - одиночеству, надолго поселившемуся в родовой вотчине, пустой и мрачной, в которой даже стены заговорили от тоски:

Меж тем как в доме, тихом как могила,

Неслышно одиночество бродило

И реяла задумчивая тень.

Пел самовар, а комната беззвучно

Мне говорила: «Пусто, брат, и скучно!»

(Там же)

При этом конкретному месту действия, например, Ефремову или Озеркам, придается символический смысл и высокая степень обобщения. И.А. Бунин метафорически выражает прощание с дворянской Россией, очагами старой культуры и одинокими усадебными затворниками, так как в новый исторический период тихие пределы поместий оживлялись лишь летом, превратившись в дачи состоятельных людей. Наиболее востребованным в творчестве Бунина является метафорический образ-воспоминание, и в использовании данного приема он восходит к первым опытам поэтов «пушкинской поры», И.С. Тургенева, А.К. Толстого, К. Р., Н.П. Огарева.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >