Усадебное время в эпическом и лирическом контексте

Усадебная идиллия, усадебная пастораль в лирике И.А. Бунина предполагает ретроспективное мышление автора-персонажа или лирического героя; дефиниция устремлена в близкое прошлое и сопряженные с ним ценности - семейные, родовые, земледельческие.

Мифологическое время вызывает разнообразные ассоциации усадебных жителей. Нередко услужливая память подсказывает лирическому герою, какие атрибуты помещичьего обихода могут предстать в чужом дворянском гнезде, так похожем на свое, родное и сотни других, разбросанных по бескрайним российским просторам.

Путь героя к мифологизированному прошлому осуществляется в границах архетипической оппозиции «ухода» - «возвращения» («встречи»), длительного расставания с привычным усадебным окружением, знакомыми приметами местности, укладом старого дома и семейными традициями. Вполне естественно, что «припоминание» и «узнавание» привычных атрибутов происходит во время очной и заочной (по памяти) экскурсий по территории имения и сопровождается исповедью лирического героя; его монологи чаще всего содержат сетования на жизнь, поманившую мнимыми кумирами и отнявшую все, кроме светлой памяти об усадебном прошлом:

Вот этот дом, сто лет тому назад,

Был полон предками моими,

И было утро, солнце, зелень, сад,

Роса, цветы, а он глядел живыми

Сплошь темными глазами в зеркала

Богатой спальни деревенской

На свой камзол, на красоту чела,

Изысканно, с заботливостью женской

Напудрен рисом, надушен,

Меж тем как пахло жаркою крапивой

Из-под окна открытого, и звон,

Торжественный и празднично-счастливый, Напоминал, что в должный срок Пойдет он по аллеям......................

(«Дедушка в молодости», т. 1, с. 417)

Следы вечности, метины, синхронизирующие прошлое и настоящее, настоящее и вечное, остановившееся и длящееся, погружают героя в новую реальность. В ней есть место лишь родным пределам и самым близким людям, каждый раз заново переживающим с молодым поколением очарование детства и юности, сохраняющим привязанность к семейным и культурным атрибутам, появившимся в доме много лет назад и, на первый взгляд, не представляющим какой-либо ценности в глазах стороннего наблюдателя.

Столь же характерны для внутренних монологов героя образы и мотивы отечественной или мировой истории, литературы, культуры, запомнившиеся в детстве. Так и Алексей Арсеньев не зря подробно и очень обстоятельно перечисляет книги, любимые им с раннего детства, вспоминает свои ощущения от прикосновения к ним, от запахов, составляющих в тот или иной момент сложный аромат комнаты-библиотеки. Благодаря знакомству с «Дон-Кихотом», «Робинзоном», «Всемирным путешественником» ребенок познавал мир, во всех отношениях далекий от него и вдруг ставший частью этой усадьбы, этой библиотеки, этого времени. Сдувая пыль с пожелтевших страниц, Арсеньев учился жить вместе с персонажами старых книг, отзываясь всем сердцем на события, происходившие на отдаленных островах или в заброшенных колониях, в великих пустынях или живописной Малороссии Николая Гоголя:

«Дон-Кихот», по которому я учился читать, картинки в этой книге и рассказы 69

Баскакова о рыцарских временах совсем свели меня с ума. У меня не выходили из головы замки, зубчатые стены и башни, подъемные мосты, латы, забрала, мечи и самострелы, битвы и турниры <...> Я посетил на своем веку много славных замков Европы и, бродя по ним, не раз дивился: как мог я, будучи ребенком, мало чем отличавшимся от любого мальчишки из Выселок, как я мог, глядя на книжные картинки и слушая полоумного скитальца, курившего махорку, так верно чувствовать древнюю жизнь этих замков и так точно рисовать себе их? Да, и я когда-то к этому миру принадлежал» («Ж. А.», с. 48).

Память героя «сцепила» в воспоминаниях о детстве реальное и вымышленное, прожитое непосредственно и пережитое вместе с литературными героями, которым выпало на долю познавать мир в путешествиях по экзотическим странам, через знакомство с культурами других народов, испытывая яркие эмоции, с калейдоскопической скоростью сменяющие друг друга. Время это становится еще протяженнее, когда персонаж проходит несколько этапов в осмыслении текста литературного произведения: вначале осваивая по мере возможности версию на иностранном языке, затем открывая для себя особенности его стилистики и семантики на языке русском, позже интригуя заинтересованных слушателей эмоциональным пересказом наиболее полюбившихся эпизодов. Герою больше всего запоминаются те фрагменты зарубежных романов и повестей, в которых участники событий тоже живут в усадебных домах, по преимуществу - загородных, окружают себя вполне знакомыми по российской мелкопоместной жизни деталями обстановки, элементами ландшафтного дизайна. Экзотический колорит собранных в доме литературных персонажей вещей, подмеченный молодым Арсеньевым в иностранных книгах, вызывает его острое любопытство и неподдельный интерес к восточным, африканским и прочим сувенирам, аналог которым он пытается найти в родных стенах, но, разумеется, не всегда может, учитывая скудную обстановку вокруг:

«У моей маленькой Антуанетты было множество вещей из колоний: попугай, птицы всех окрасок в вольере, коллекции раковин и насекомых. В туалетном столике 70

ее матери я видел удивительные ожерелья из ароматических зерен. На чердаке, куда мы иногда забирались, лежали звериные шкуры, странные мешки и ящики, где можно было еще прочитать адреса городов на Антильских островах...» (фр.) («Ж.А., с. 49).

Случается, что Бунин предоставляет своему герою возможность пристальнее вглядеться в культурную «сокровищницу» этих мест, ощутить причастность к важнейшим вехам становления русской литературы и понять, что именно эта земля стала своеобразной колыбелью, в которой пестовали маленького Лермонтова.

Отправляясь в очередной раз на охоту, Арсеньев быстро убеждается, что любая дичь в последние деньки поздней осени, как и люди, предпочитает отсиживаться в своих убежищах, однако прекращать вылазку герой не собирается и потому с легкостью превращает ее в познавательную прогулку по окрестностям. Местность, простирающаяся вокруг него, довольно густо заселена и обжита помещиками и крестьянами из некогда принадлежащих им деревень, что не мешает, тем не менее, Арсеньеву совершенно отчетливо увидеть масштабы мелкопоместного запустения. На пути ему встречаются знакомые и незнакомые обитатели небольших поместий: Ефремово, Лобанове, Васильевское, Кроптовка... В Кроптовку, как в конечную точку путешествия, и стремился персонаж Бунина, чтобы там вновь, в который раз, ощутить магическое очарование усадебной обстановки, сохранившейся еще с тех времен, когда здесь проходило детство Лермонтова.

Арсеньев, еще только отправляясь на охоту, предусмотрел многое: подготовил собак, позаботился о Кабардинке, рассчитал время и место возможной ночевки, но, поскольку маршрут был скорректирован уже в пути, некоторые события вызывали слишком сильные эмоции героя, доказывая, насколько тесно он связан с провинциальным барством, медленное, но такое наглядное «умирание» которого он непосредственно наблюдал:

« И, едучи, как-то особенно крепко задумался вообще о великой бедности наших мест. Все было бедно, убого и глухо кругом. Я ехал большой дорогой - и дивился ее заброшенности, пустынности. Ехал проселками, проезжал деревушки, усадьбы: хоть 71

шаром покати не только в полях, на грязных дорогах, но и на таких же грязных деревенских улицах и на пустых усадебных дворах. Даже непонятно: да где же люди и чем убивают они свою осеннюю скуку, безделье, сидя по этим избам и усадьбам? А потом я опять вспомнил бессмысленность и своей собственной жизни среди всего этого и просто ужаснулся на нее, вдруг вспомнив вместе с тем Лермонтова. Да, вот Кроптовка, этот забытый дом, на который я никогда не могу смотреть без каких-то бесконечно-грустных и неизъяснимых чувств... Вот бедная колыбель его, наша с ним, вот его начальные дни, когда так же смутно, как и у меня некогда, томилась его младенческая душа, «желанием чудным полна», и первые стихи, столь же, как и мои, беспомощные...» («Ж. А.», с. 235).

При кажущейся стихийности появление бунинского героя в Кроптовке воспринимается вполне закономерным, поскольку его непреодолимо влечет сюда стремление найти ответ на важный для юного поэта вопрос: как случилось, что выходец из уездного захолустья, Лермонтов стал известным поэтом с мировым именем, как удалось ему, поэтизируя экзотическую красоту юга и Кавказа, сохранить в себе любовь к исконно русскому, малой родине, типичной для нее, осенней, неброской природе? Размышляя таким образом, Арсеньев лишний раз убеждается в том, насколько важно для творческого человека познавать большой мир, накапливая разнообразные впечатления и постепенно «переплавляя» их в чеканные, будто отлитые из бронзы, образы. Бунин наглядно показывает на примере судьбы других героев романа, как постепенно притупляется с годами стремление покинуть родные места, как сходит «на нет» критический пафос, свойственный молодым дворянам, оценивающим окружающее их запустение. На нищей оскудевшей земле люди остаются навсегда, - об этом слишком хорошо знает младший Арсеньев, он сам довольно часто ощущает желание жить по инерции, погрузившись в хозяйственные заботы, семейные дела, творчество и любовь, подстерегающую его, как и одного из братьев, среди хорошеньких крестьянок и миловидных соседок. Однако не менее отчетливо представляется ему необходимость помнить многое, едва ли ни все, что связывает человека незримыми, но крепкими нитями с родным домом - семейным «гнездом», дорогими людьми, природой.

В сознании героя постепенно складывается представление о том, что в этом родовом «гнезде» большинство его обитателей заняты бытовой стороной жизни, от которой, действительно, целиком и полностью зависит материальное благополучие семейства, однако, со временем вещная сторона бытия может совершенно вытеснить духовные потребности, что и констатирует Алексей Арсеньев, вспоминая судьбу отца, братьев, дальних родственников. Разительным контрастом в произведениях И.А. Бунина становится рассказ о пребывании в усадьбе матери героя, душа которой болит о каждом близком человеке, и потому она так часто возносит к Высшим силам свои исступленные молитвы. Причины тому, как правило, далеко не всегда конкретные и наглядные; чаще всего женщина предчувствует присутствие неких враждебных сил, опасных либо для всех обитателей усадьбы, либо для кого-то одного из близких, самого слабого и беззащитного. В то время как долгими зимними или короткими летними ночами все семейство погружается в сон, материнское сердце возносит молитвы к Богу, Богородице, ангелу-хранителю, органично сливаясь с голосом вьюги, бури или заливистых птиц, наполнивших томительным пением сад и парк:

Но был огонь - не угасая,

Светил в пристройке по ночам,

И мать всю ночь ходила там,

Глаз до рассвета не смыкая.

Она мерцавшую свечу

Старинной книгой заслонила

И, положив дитя к плечу,

Все напевала и ходила...

(«Мать», т. 1, с. 89)

Детство и юность героя слишком часто сопровождались подобными картинами, и он взрослел с сознанием того, что мир вокруг имения - враждебный и страшный, 73

спасением от него может быть только искренняя, действенная молитва, жесткое самоограничение и самоотречение от благ бытия.

Образ матери воссоздан Буниным в традициях русского фольклора или стихотворного эпоса Н.А. Некрасова; окруженный ореолом страдания, он во многом проясняет духовные искания самого Арсеньева или лирического героя, запомнившего покаянный характер состояния человека, беседующего с Богом, кающегося в своих прегрешениях и каждой пролитой слезинкой старающегося вымолить прощение своим близким, свернувшим с верной жизненной тропы или оступившимся:

Когда ж буран в порыве диком

Внезапным шквалом налетал,

Казалось ей, что дом дрожал,

Что кто-то слабым, дальним криком

В степи на помощь призывал.

И до утра не раз слезами

Ее усталый взор блестел,

И мальчик вздрагивал, глядел

Большими темными глазами...

(Там же)

Алексей Арсеньев неоднократно видел, что горестные стенания матери были вызваны порой даже внешне радостными событиями или масштабными религиозными праздниками, объединяющими сначала всех присутствующих в храме, затем дома за одним столом. Так, даже на Пасху самый близкий и дорогой для персонажа Бунина человек был готов отказывать себе в редких радостях «земных», чтобы иметь право просить Всевышнего о снисхождении к родным людям, давно уже забывшим о праведной жизни:

«И не раз видел я, с каким горестным восторгом молилась в этот угол мать, оставшись одна в зале и опустившись на колени перед лампадкой, крестом и иконами... О чем скорбела она? И о чем вообще всю жизнь, даже и тогда, когда, 74

казалось, не было на то никакой причины, горевала она, часами молилась по ночам, плакала порой в самые прекрасные летние дни, сидя у окна и глядя в поле? О том, что душа ее полна любви ко всему и ко всем и особенно к нам, ее близким, родным и кровным, и о том, что все проходит и пройдет навсегда и без возврата, что в мире есть разлуки, болезни, горести, несбыточные мечты, неосуществимые надежды, невыразимые или невыраженные чувства - и смерть...» («Ж. А.», с. 35-36).

Слишком хорошо зная, какой образ жизни ведут ее муж и сыновья, женщина просит о чуде спасения их от вполне заслуженной, с религиозной точки зрения, кары. Для матери Арсеньева одинаково грешны кутежи и разврат мужа в недавнем прошлом, недавнее участие в тайных политических организациях сына Георгия и фактический побег из гимназии сына Николая, влюбившегося в крестьянку и погрузившегося в жизнь усадебного захолустья.

Время, проведенное в молитвах, не приносит женщине желанного просветления, поскольку интуитивно она чувствует, что в новых условиях российской действительности жизнь семьи направлена по другому пути, отличному от жизни предков. Наблюдая, как постепенно утрачиваются патриархальные ценности, ощущая тревогу за детей, обреченных на бедность и лишения, мать Арсеньева призывает их не забывать о духовности, жизнеутверждающей вере в лучшее, к постижению которой приблизиться кому-то из близких возможно лишь после смерти:

«Среди моих родных и близких еще можно было понять одну нашу мать с ее слезами, грустью, постами и молитвами, с ее жаждой отрешения от жизни: душа ее была в непрестанном и высоком напряжении, царство Божие она полагала не от мира сего и верила всем существом своим, что милая, недолгая и печальная земная жизнь есть только приуготовленье к иной, вечной и блаженной» («Ж. А.», с. 57).

Алексей Арсеньев отчетливо помнит, насколько сильной была любовь его матери к ночному небу и, прежде всего, звезде Сириус, открывающейся перед ней во время зимних религиозных бдений. Особый смысл вкладывала женщина в появление звезды над домом в трудные для семьи времена, ее сыну также довелось плениться ее 75

красотой во время знакового для него переезда в Батурино, в усадьбу бабушки. Именно здесь взрослеющему барчуку открылись притягательные стороны помещичьей жизни среди остатков былой роскоши, постигаемых в различных обличиях, как вещных, вполне материальных, так и на уровне ощущений, испытываемых во время ночных прогулок по дому. В сознании Арсеньева сформировалась своеобразная цепочка ассоциаций: ночная усадьба - пустой главный зал - молитвы матери -Сириус:

«Зал пуст, величав, полон словно тончайшим дымом, а она, густая, в своем хвойном, траурном от снега облачении, царственно высится за стеклами, уходит острием в чистую, прозрачную и бездонную куполообразную синеву, где белеет, серебрится широко раскинутое созвездие Ориона, а ниже, в светлой пустоте небосклона, остро блещет, содрогается лазурными алмазами великолепный Сириус, любимая звезда матери» («Ж. А.», с. 147).

В то время тайный страх и тревоги героя не смогли победить его любопытства, влекущего мальчика в темный зал к лунному и звездному свету, он по-прежнему стремился сюда наблюдать и размышлять в полном одиночестве, пока еще с надеждой поднимая глаза к небу. Ситуация меняется в стихотворениях эмигрантского периода, наглядно представляющих, насколько понятными оказываются волнения лирического героя о судьбе близких людей и своей собственной, все чаще возникающих у него по мере того, как вокруг происходят необратимые социально-политические преобразования.

Теперь лирический герой И.А. Бунина вспоминает былые зимы в «дворянском гнезде», освещаемые светом любимой звезды, как периоды подлинной стабильности и защищенности, сменившиеся в горестном настоящем эмигранта тотальной бесприютностью и отчаянием. В основу одноименного стихотворения «Сириус» положена развернутая антитеза, обнажившая трагический разлад с жизнью героя, оставившего все светлое в прошлом:

Где ты, звезда моя заветная,

76

Венец небесной красоты?

Очарованье безответное

Снегов и лунной высоты?

Где вы, скитания полночные

В равнинах светлых и нагих,

Надежды, думы непорочные

Далеких, юных лет моих?

(«Сириус», т. 8, с. 13)

Вдали от Родины лирический герой испытал многое из того, что навсегда отвратило его от далеких странствий и кочевой жизни, пересмотрел шкалу ценностей, вновь утвердившись во мнении, что подлинными для него - носителя старой дворянской культуры - остаются все те же, относящиеся к патриархальной модели целеполагания, предписывающей мужчине построить дом, посадить дерево, воспитать сына. Осознавая, что ничего из этого ему не удалось воплотить в жизнь, эмигрант из стихотворения «Сириус» подводит неутешительные итоги, обращаясь, как к Высшему судии, к путеводной звезде, призывая ее осветить благодатным светом его последний приют:

Пылай, играй стоцветной силою,

Неугасимая звезда,

Над дальнею моей могилою,

Забытой богом навсегда.

(Там же)

Вспоминая родной дом, лирический герой воспроизводит в памяти картины того, как уходили его предки, один за другим, опускаясь в землю навсегда, сопровождаемые горестными стенаниями членов семьи, и понимает, что его самого ожидает другой удел - заброшенная, забытая всеми могила на чужбине.

Некоторые стихотворения И.А. Бунина уже в дореволюционные годы содержали в себе подобные мотивы, акцентирующие внимание читателя на антитезе «колыбель» -77

«могила», применяемой поэтом для создания единого образа - родовой вотчины, или усадьбы, ставшей когда-то колыбелью ему и могилой старшим членам семьи.

В стихотворении «...И снилося мне, что осенней порой...» лирический герой возвращается в родной дом во сне, который растревожил его осенней ненастной ночью:

... И снилося мне, что осенней порой

В холодную ночь я вернулся домой.

По темной дороге прошел я один

К знакомой усадьбе, к родному селу...

Трещали обмерзшие сучья лозин

От бурного ветра на старом валу...

Деревня спала... И со страхом, как вор,

Вошел я в пустынный, покинутый двор.

(«...И снилося мне, что осенней порой...», т.1, с. 88-89)

Здесь родился он, качался в младенчестве в колыбели, уступив со временем ее младшему поколению, сюда он вернулся, подобно блудному сыну, спустя годы и десятилетия, об этой земле он помнит все, в чем лишний раз убеждает его сон-видение, однако в реальности лирический герой далек от родовой вотчины. Будто стараясь разбередить душевные раны героя, память услужливо воспроизводит различные эпизоды из жизни его семьи, различные атрибуты усадебного обихода, сопровождавшие быт нескольких поколений старинного рода, посадки в саду и парке, сделанные патриархами рода.

Реалистическая детализация позволяет И.А. Бунину-поэту и прозаику акцентировать внимание на характерных вещных подробностях интерьера или пейзажа; его герой доподлинно знает, какие ориентиры позволяют ему безошибочно ориентироваться на территории имения, вспоминать, как когда-то усилиями тех или иных членов семьи было обустроено «дворянское гнездо» и как распределено жилое пространство в доме. Каждый этап путешествия в прошлое становится для «блудного 78

сына» безошибочно найденным способом постижения семейного, фамильного, родового времени, - иными словами, времени биографического:

И снилося мне, что всю ночь я ходил По саду, где ветер кружился и выл, Искал я отцом посаженную ель,

Тех комнат искал, где сбиралась семья, Где мама качала мою колыбель

И с нежною грустью ласкала меня...

(«...И снилося мне, что осенней порой...», т. 1, с. 89)

Для лирического героя, как и для Алексея Арсеньева, родная земля является колыбелью, «отпускающей» его в жизнь, но она же становится семейной могилой, забравшей предков навсегда. Герой Бунина далек от идеализации усадебного пространства и времени, он вполне реально представляет, что когда-нибудь наступит и его черед занять отведенное судьбой место в родовом склепе. Его не страшит подобная участь, ужасает другое: одиночество вдали от семьи, которую он оставил так надолго, найти которую ему уже никогда не доведется на этом свете:

И сжалося сердце от боли во мне, Когда я кругом поглядел при огне!

Навис потолок, обвалились углы, Повсюду скрипят под ногами полы И пахнет печами... Заброшен, забыт, Навеки забыт он, родимый наш дом! Зачем же я здесь? Что осталося в нем, И если осталось - о чем говорит?

(Там же)

Довольно часто воспоминания о детстве и юности, проведенных в родовом имении, посещают героя именно во сне, в беспокойных сновидениях, в которых одна трагическая сцена сменяет другую. Среди лирических стихотворений в этом плане 79

показательно, помимо рассмотренного выше «...И снилося мне, что осенней порой...», написанное в 1903-м году и восходящее к жанру стихотворной новеллы, «Проснулся я внезапно, без причины...». В романе «Жизнь Арсеньева» тревожные пробуждения героя также происходят осенней ночью и вспоминаются им через много лет, как своеобразные этапы взросления.

Сны лирического героя похожи на движущуюся панораму, в которой мелькают, сменяя друг друга, лица близких людей, выхваченные из прошлого, различные участки территории, преображенные осенней порой и напоминающие об этапах взросления юного помещика:

Проснулся я внезапно, без причины.

Мне снилось что-то грустное - и вдруг

Проснулся я. Сквозь голые осины

В окно глядел туманный лунный круг.

Усадьба по-осеннему молчала.

Весь дом был мертв в полночной тишине,

И, как ребенок брошенный, кричала Ушастая пустушка на гумне.

(«Проснулся я внезапно, без причины...», т.1, с. 184)

В романе «Жизнь Арсеньева» в целом схожая ситуация получает дополнительную нюансировку, содержащуюся непосредственно в монологе самого героя. Для него уже в детстве понятия «дом» и «семья» олицетворяли надежное убежище от всего страшного и неведомого, потому и не суждено было ночным осенним снам потревожить его надолго и тем более, напугать. Проснувшись и едва лишь осмотревшись в темной комнате, маленький Алеша вспомнил, что где-то рядом сейчас находятся его близкие и, прежде всего, отец, с которым спокойно и надежно:

«Постепенно миновало мое младенческое одиночество. Помню: однажды осенней ночью я почему-то проснулся и увидал легкий и таинственный полусвет в 80

комнате, а в большое незавешанное окно - бледную и грустную осеннюю луну, стоявшую высоко, высоко над пустым двором усадьбы, такую грустную и исполненную такой неземной прелести от своей грусти и своего одиночества, что и мое сердце сжали какие-то несказанно-сладкие и горестные чувства, те самые, как будто, что испытывала и опа, эта осенняя бледная луна. Но я уже знал, помнил, что я не один в мире, что я сплю в отцовском кабинете, - я заплакал, я позвал, разбудил отца... Постепенно входили в мою жизнь и делались ее неотделимой частью люди» («Ж. А.», с. 17).

По сравнению с лирическим героем из дореволюционного творчества поэта, Арсеньеву уже присуща способность самостоятельно разобраться в том, чего ему действительно стоит опасаться, а что всего лишь заслуживает мимолетного внимания, прежде всего это относится к сезонным изменениям в природе. Будучи наделен не меньшей, чем в лирике, эмоциональностью и столь же активно реагируя на происходящие вокруг него события усадебной жизни, Алексей вполне разумно оценивает порог своего страха, понимая, что в кругу семьи ему ничего не стоит бояться, а испытания лишь теснее сплачивают всех.

Так, среди наиболее ярких впечатлений маленького Арсеньева особняком стоит скромный, на первый взгляд, эпизод, свидетельствующий о небывалой мощи природы, поразившей его своим вмешательством в быт степной усадьбы. В потоке воспоминаний героя он занимает значительное место, поскольку ребенку впервые довелось убедиться в том, насколько хрупким созданьем в игре природных сил является человек, как легко он утрачивает свое мнимое господство под натиском разбушевавшейся стихии: «...вспоминаются <...> всего две-три темных картины, да и то потому, что были они не обычны: какой-то зимний вечер с ужасным и очаровательным снежным ураганом за стенами, - ужасным потому, что все говорили, что это всегда бывает «на Сорок Мучеников», очаровательным же по той причине, что, чем ужаснее бился ветер в стены, тем приятнее было чувствовать себя за их защитой, в тепле, в уюте; потом какое-то зимнее утро, когда случилось нечто действительно 81

замечательное: проснувшись, мы увидали странный сумрак в доме, увидали, что со двора застит что-то белесое и невероятно громадное, поднявшееся выше дома, - и поняли, что это снега, которыми занесло нас за ночь, и от которых работники откапывали нас потом весь день» («Ж. А.», с. 17-18).

В окружении семьи, преданных слуг Алексей Арсеньев чувствует себя защищенно и уверенно, подобные события способны лишь заинтересовать ребенка, в том числе и поднявшейся вокруг суматохой, но не испугать его, достойного наследника старого помещичьего рода. Даже в бедности, неотвратимо надвигающейся на все семейство, ребенок видит меньше опасностей, чем в разобщенности, которая становится все явственнее и постепенно опустошает родное «дворянское гнездо», позволяя уходить из него кому надолго, кому навсегда.

В лирике И.А. Бунина герой также все чаще оказывается перед дилеммой: подобно «блудному сыну», обиженному судьбой, вернуться навсегда на суд патриархов рода в старое имение или же ограничиться кратким посещением родных пределов, уже опустевших, заброшенных, разрушающихся, отданных во власть сорным травам, захватывающих постепенно пядь за пядью усадебной земли. Подобные мотивы, как правило, характерны для стихотворений, относящихся к особым жанровым формам: элегии медитативного типа с сильным идиллическим оттенком или же фрагментам кладбищенской элегии, помещенным в основной текст стихотворения, раскрывающим форму мифологического времени, идеализирующего прошлое семьи, дома, рода. Традиционно к первым образцам лирики такого типа относят «Сельское кладбище» В.А. Жуковского. Значительное количество стихотворений И.А. Бунина с «усадебными» мотивами также обладает характерными признаками, поскольку в них сближены понятия «колыбель» и «могила» (тот же уголок, та же земля), «детство» и «старость», жизнь нескольких поколений, обитавших там же, в тех же условиях. Это определяемое единством места смягчение граней времени существенно содействует и созданию характерной для идиллии циклической ритмичности времени.

Внутренняя среда обитания русского дворянина (интерьер дома) и внешняя (сад и парк) в ряде случаев были организованы так, что создавали свою, особую культурно-историческую модель мира, в которую помимо упоминавшихся выше статуй античных богов и героев органично вписывались и возводимые едва ли не повсеместно фамильные мавзолеи (например, Николаи в Монрепо, фамильная усыпальница семейства Константина Романова в Осташеве, мавзолеи на территории Павловска), придававшие той или иной части паркового ансамбля конкретно-мемориальный характер, окрашивая их в таинственные, мрачные тона. В использовании данного приема отчетливо проявляется взаимодействие архитектурных и поэтических традиций. В первом случае в усадьбах романтических или готических различные пустыньки, развалины, руины (искусно состаренные зодчими и имитирующие древнюю кладку с оставленными на ней следами разрушения), мавзолеи, гробницы, урны, холмы (называемые «Курган», «гора Синай», «Вулкан», «Парнас»), столпы и другие монументы, посвященные умершим друзьям или возлюбленным, должны были вызывать элегические настроения у любого человека, прогуливающегося поблизости; во втором - лирический герой «усадебной» поэзии оказывался во власти сложных, подчас противоречивых чувств, лишь только ступал на землю, ставшую колыбелью ему (в романе «Жизнь Арсеньева» и М.Ю. Лермонтову тоже) и могилой предкам:

Растет, растет могильная трава,

Зеленая, веселая, живая, Омыла плиты влага дождевая, И мох покрыл ненужные слова.

По вечерам заплакала сова,

К моей душе забывчивой взывая, И старый склеп, руина гробовая, Таит укор... Но ты, земля, права!

  • («Растет, растет, могильная трава...», т. 1, с. 266)
  • 83

Земля, земля! Весенний сладкий зов!

Ужель есть счастье даже и в утрате?

(Там же)

В романе «Жизнь Арсеньева» И.А. Бунин часто, может даже показаться, слишком часто концентрирует внимание главного героя на присутствии смерти в поместье и ее атрибутах. Будучи «сквозной» в лирике поэта, тема смерти раскрывается и в «ключевых» эпизодах романа, сопровождая этапы взросления героя. Мальчик порой уже плохо различал, что пугает его больше: фантастические представители сказочной нечисти или герои семейных преданий, якобы уже переселившиеся в мир иной:

«Я с особенной чувствительностью слушал в младенчестве о темных и нечистых силах, сущих в мире, и о «покойниках», отчасти сродных этим силам. Я слышал, как говорили о «покойном» дяде, о «покойном» дедушке, о том, что «покойники» находятся где-то «на том свете», и, слушая, приобретал какие-то неприятные и недоуменные впечатления, боязнь темных комнат, чердака, глухих ночных часов, чертей - и привидений, иначе говоря, все тех же «покойников», оживающих и бродящих по ночам» («Ж. А.», с. 33).

Ряд важных эпизодов романа убеждает читателя в том, что очередной этап взросления героя непосредственно связан с преодолением страха смерти, охватившего его поблизости от могилы очередного родственника. Превозмогая порой почти животный ужас, Арсеньев заставляет себя взглянуть в лицо обитателям теперь уже другого мира, твердо уверовав в существование особой, духовной сущности, в которую воплощается телесная сущность умершего.

Герой вспоминает крайне тяжелые периоды в жизни семьи, когда череда утрат наводила на мрачные размышления как старожилов рода, так и младших его отпрысков, когда, например, веселые зимние праздники омрачились смертью младшей сестры Алексея Нади, а наступившая долгожданная весна запомнилась похоронами бабушки. Больше всего удручает ребенка явственное, такое ощутимое присутствие 84

смерти, связанное, например, с медленным «погасанием» сестры, внезапно занемогшей во время рождественской суеты. Он с замиранием сердца прислушивается к звукам из соседней комнаты, в которой несколько недель малышка боролась за жизнь, привыкает к мраку и тишине, поселившихся в доме во время ее болезни, позже с какими-то смешанными чувствами всматривается в мертвое лицо ее, поражающее кукольной бледностью и неестественностью каждой черты.

Вполне искренне сокрушаясь каждый раз о гибели родных людей, большинство из которых стало легендарными еще при жизни, Алексей Арсеньев скорбные воспоминания свои облекает в форму лаконичных символических эскизов или же предельно детализированных жизнеописаний, закономерным продолжением которых становятся сцены траурных церемоний, в которых участвует вся семья, включая детей, внуков, племянников.

Символическими, по праву, можно считать регулярно всплывающие в сознании героя картины существования в загробном мире его матери, бабушки, сестры Нади, которых даже смерти не под силу было лишить романтического ореола, сопровождаемого атмосферой щемящей грусти, вызванной рефлексией и неисчерпаемыми запасами памяти персонажа. Благодаря потоку воспоминаний героя, переход в мир иной большинства его родственников воспринимается, как предвестие скорой гибели старого усадебного миропорядка, освобождающего пространство для новых, наиболее жизнеспособных сил. Алексей Арсеньев со временем все реже вспоминает умерших родственников, отдавая себе отчет в том, что присутствие их в современной жизни семейства сведено к минимуму, лишь запечатленные на портретах, они пока еще не забыты окончательно.

По мере того, как дела семейства становились все хуже и хуже, Арсеньевы с плохо скрываемым волнением старались как можно скорее предать земле прах недавно почивших родственников, сильная привязанность к которым, тем не менее, не мешала им задумываться о материальной, практической стороне вопроса: предстоящим переменам, переездам, вступлении в права наследства:

«Неприятна была и вся картина, рисовавшаяся мне. Но уже только неприятна -не более. И эта неприятность с излишком возмещалась приятной, хотя и греховной, то и дело приходившей в голову мыслью, что теперь прекрасная бабушкина усадьба стала наша, что это туда приеду я в первый раз на каникулы, - уже, Бог даст, второклассником, и отец выберет из бывших бабушкиных лошадей и подарит мне верховую кобылку, которая так полюбит меня, что будет прибегать ко мне куда угодно, только я свистну ей» («Ж. А., с. 65).

Алексей Арсеньев уже не состоянии осуждать образ жизни прежних поколений, он принимает его, раскаиваясь в юношеском максимализме и нетерпимости по отношению к семейным кумирам; предельно искренний монолог его проникнут мыслью о цикличном характере усадебного времени. Теперь он совершенно уверен, что его ожидает точно такой же удел, который выпал на долю предков; в движении времени «по кругу» ему отведено свое место, в конечном итоге принявшее облик скромной могилы на фамильном кладбище или в склепе под невзрачной плитой.

Тема получает свое развитие в одном из посланий И.А. Бунина. Одним из постоянных приемов формирования усадебного пространства в его мемориальной части является плотная обсадка могил или фамильного склепа елями. В посланиях этому ландшафтному приему сопутствует особая поэтическая интерпретация, например, образа «задумчивых», «певучих» елей, как в стихотворении Бунина «Памяти».

Для Бунина послание не является ведущим жанром, в его творческом наследии преобладают элегии, но некоторые тексты отвечают жанровому канону и предлагают читателю еще один вариант освещения темы памяти, родства с предками. Лирический герой Бунина приходит на фамильное кладбище и мысленно беседует с одним из предков, покоящимся в могиле. Обстановка, переданная скупыми средствами, сводится к трем образам: метельного зимнего дня, не ставшего препятствием для похода персонажа на кладбище, могильных крестов, напоминающих раскинутые руки, и мрачной ели, распростершейся над захоронением и усугубляющей одним своим видом тоскливые размышления героя:

... Сквозь дымную метель

Бегут кресты - раскинутые руки.

Я слушаю задумчивую ель -

Певучий звон...

Все - только мысль и звуки!

(«Памяти», т.1, с. 339)

На первый взгляд, может сложиться впечатление, что монолог лирического героя обращен к его отцу, памяти о нем, но с той же долей вероятности можно предположить, что адресатом послания в данном случае выступает сам герой, уверенный, что последнее место его успокоения на земле - это родовое кладбище. Он заранее предвидит свой «исход» и понимает, что жизнь одного человека поглощается вечностью, по сравнению с которой все преходяще:

То, что лежит в могиле, разве ты?

Разлуками, печалью был отмечен

Твой трудный путь. Теперь их нет. Кресты

Хранят лишь прах.

Теперь ты мысль. Ты вечен.

(«Памяти», т. 1, с. 339)

Лирический герой этого и подобных посланий настроен философски, даже о смерти он рассуждает, не теряя присутствия духа, сохраняя уверенность, что ему суждено продолжиться в последующих поколениях, и что жизнь в поместье не сможет остановиться никогда.

В «Жизни Арсеньева» персонажу доводится в тождественной манере задумываться о сложной трансформации перед лицом смерти того, что некогда было здоровым и цветущим. Обращаясь к памяти безмерно любимой матери, он вынужден выстраивать в воображении губительную картину тлена, распада, продолжающих свою разрушительную деятельность с ее останками:

«В далекой родной земле, одинокая, на веки всем миром забытая, да покоится она в мире и да будет во веки благословенно ее бесценное имя. Ужели та, чей безглазый череп, чьи серые кости лежат теперь где-то там, в кладбищенской роще захолустного русского города, на дне уже безымянной могилы, ужели это она, которая некогда качала меня на руках?» («Ж. А.», с. 16).

Размышляя о «вечном» противостоянии и тесном соседстве жизни и смерти в судьбе арсеньевского рода, герой-юноша и герой-ребенок по-разному воспринимают ситуацию «перехода» в мир иной. В первом случае он акцентирует внимание на реалистических, подчас, скорее, натуралистических картинах распада (как в предыдущем эпизоде), лишь усугубляя горечь потери. В других ситуациях мальчик Алеша быстро забывает облик смерти и верит рассказам взрослых о бессмертии души и существовании загробной жизни, в которую должны были переселиться родственник Писарев, сосед Уваров, крестьянин Сенька, разбившийся вместе с лошадью в жутком Провале, сестра Надя, бабушка. Не разбередив душевные раны, а, напротив, успокаиваясь от одной мысли о грядущем успокоении, он создает в сознании мифы о вечном пребывании семейства на земле мелкопоместной усадьбы и в Божьем мире:

«Еще приходило в голову прежнее: где теперь этот человек, что с ним сталось, что такое та вечная жизнь, где он будто бы пребывает? Но безответные вопросы не повергали больше в тревожное недоумение, в них было даже что-то утешающее: где он - ведомо одному Богу, которого я не понимаю, но в которого должен верить и верю, чтобы жить и быть счастливым» («Ж. А.», с. 177).

В стихотворениях И.А. Бунина конца XIX - начала XX века в раскрытии мифологического времени мотив «возвращения» в усадьбу начинает соседствовать с мотивом «бегства» из нее навсегда:

В то селенье, где шли молодые года,

В старый дом, где я первые песни слагал,

88

Где я счастья и радости в юности ждал, Я теперь не вернусь никогда, никогда.

(«Ту звезду, что качалася в темной воде...», т.1, с. 76)

Приходит к выводу о необходимости покинуть родной дом и Арсеньев-младший, прекрасно отдавая себе отчет в «зацикленности» всего, происходящего с ним в имениях, на однотипных видах деятельности и досуга, на кажущейся обманчивой простоте этой мелкопоместной жизни и ее вещной, ощутимой привлекательности для существования исключительно комфортного, замкнутого материальными основами бытия.

Бунин семь раз подряд, с небольшими интервалами во времени подводит своего героя к дерзкой мысли покинуть Батурине навсегда, причем, как правило, к решению этому он склоняется во время подлинного упоения и откровенного блаженства, испытываемого от событий, происходящих в усадьбе. Алексею страшно, что подлинную радость он ощущает во время общих праздников, застолий, сопровождаемых обильными излияниями и последующим сытым бездельем:

«И действительно, я так закусил и выпил, что потом (когда уже все разошлись по своим местам, улеглись где кто попало спать и на дворе, и в кухне, в горнице, потушили огонь и крепко заснули, отдав себя в полное распоряжение клопам и тараканам) долго сидел без картуза на ступеньках крыльца, освежая свою слегка кружащуюся голову воздухом октябрьской ночи, слушая в ночной тишине то колотушку, ловко, на плясовой лад что-то выделывающую где-то вдали, вдоль пустынной улицы, то мирный хруст жующих под навесами лошадей, прерываемый иногда их короткой дракой и злым визгом, и все что-то обдумывая, решая своей блаженно-хмельной душой...

В этот вечер я впервые замыслил рано или поздно, но непременно покинуть Батурине» («Ж. А.», с. 202).

Арсеньеву утвердиться в своих планах помогают различные прямые и косвенные свидетельства его правоты. Он пытается абстрагироваться от происходящего и будто 89

со стороны разобраться в ситуации, однако неизменно оценивает свою зависимость от барских привычек и подчас грубой простоты окружающей его атмосферы. Когда в ситуацию вмешиваются сторонние люди, юноша вновь убеждается в своей правоте, выслушивая жизненные истории о том, как погружение в быт «дворянского гнезда» лишает современного молодого человека возможности развиваться, осваивать культурные богатства мира, познавать его, наконец. И.А. Балавин, хороший знакомый его отца, доходчиво объяснил молодому человеку, какие опасности скрываются для него - подающего надежды поэта - в усадебной атмосфере:

«Сидеть сиднем в деревне, не видать жизни, пописывать и почитывать спустя рукава - карьера не блестящая. А у вас заметен хороший талант, и впечатление вы производите, простите за откровенность, очень приятное...» («Ж. А.», с. 208).

Очевидно, в значительной степени подобные настроения обусловлены психологическими и философскими установками, определявшими жизнь русского человека в переломные эпохи. Сопутствующие этому факторы: ощущение трагизма бытия, потеря ценностных ориентиров в конце XIX века, сама ситуация неизвестности (возможна ли дальнейшая жизнь или, действительно, слухи о конце света имеют под собой реальную основу) усиливали и без того нервозную обстановку в стране. Стоит ли удивляться тому, с какой настойчивостью жители обеих столиц и глубинки стремились вырваться из привычной обстановки городских и загородных домов и успеть приобщиться к чему-нибудь неизведанному, привлекательному уже самой новизной или окутанному ореолом запретности.

В такой ситуации существенным контрастом к исканиям современников эпохи русского модерна выступали еще сохранившиеся старые «дворянские гнезда». Помимо возводимых неподалеку от Москвы и Санкт-Петербурга ультрамодных усадебнодачных комплексов или целых поселков (вроде Тайнинской, Перловской), о традиционном для России усадебно-помещичьем образе жизни напоминали старыми парками, системой прудов, тяжеловесными ордерами, балюстрадами и портиками усадьбы в романтическом стиле, печально взирающие на закат дворянской эпохи.

В поэзии рубежа XIX - начала XX вв. отчетливо проявились две тенденции, связанные с принципами и приемами изображения времени мифологического, предполагающего идеализацию «усадебной» жизни, поэтами различных течений и школ. В частности, поэты «серебряного» века, несмотря на то, что многие из них принадлежали к русскому родовитому дворянству, тем не менее, оплакивая усадебное прошлое, настойчиво призывали вполне конкретные силы поставить последнюю точку в жизни агонизирующих, как им казалось, «дворянских гнезд». Более того, в ряде стихотворений упоминаются и самые известные на сегодняшний день символы прощания с русским имением - пила или топор, обрубающие последние связи с дворянским веком, например, как у В. Брюсова:

Лишь в бурю, осенью, тревожно

Парк стонет громко, как больной, Стряхнуть стараясь ужас сонный... Старик! жить дважды невозможно: Ты вдруг проснешься, пробужденный Внезапно взвизгнувшей пилой!

(2, с. 224)

Иначе дело обстоит в поэзии реалистической, прежде всего, И.А. Бунина. В критике и литературоведении постепенно складывается представление о сложности взаимоотношений с поэтами-модернистами Бунина; в буниноведении возник даже особый термин - «конртрсимволизм». Крайне скептически выражал поэт свое мнение и о творчестве акмеистов: «В своих «Воспоминаниях» он еще раз возвращается к поэзии Гумилева, но лишь затем, чтобы высмеять ее за неверное описание усадебной жизни» [23, см. с. 108].

Представитель одного из древних помещичьих родов, Бунин с детства впитал особый аромат той культуры, разумное начало того уклада, в которые корнями вросли его предки, расселившиеся по родовым вотчинам Глотово, Круглое, Озерки, Ефремово, Каменка. Судьба распорядилась так, что юный Бунин рано распрощался с 91

городской жизнью, поселившись в Озерках, в усадьбе же ему довелось узнать радость творчества и ощутить чувство особой защищенности традициями предков и неизменным, устоявшимся миропорядком.

Естественно, атмосфера размеренной провинциальной действительности слишком отличалась от суетной столичной, иначе как объяснить столь существенную разницу во взглядах москвича-символиста Валерия Брюсова и самого елецкого помещика Ивана Бунина на творчество последнего. Для Брюсова в книге «Новые стихотворения» (1903 г.) все незнакомое, чужое, не понимает он такой исповедальное™ поэта: «По-прежнему его стихи остаются вне его личности и вне его жизни». Бунин же определяет содержательную основу своей лирики как предельно точную фиксацию деталей поместного существования и среди современных лириков не замечает подобных себе знатоков: «А я знаю. И, быть может, как никто из теперь пишущих. Важно и восприятие иметь настоящее. Есть у меня и этого доля».

Как представитель старой России, И.А. Бунин подмечает в себе черты типичного барина-помещика, часто вспоминает предков, принадлежность к старинному роду, будь то в усадебной часовне или на фамильном кладбище:

Могильная плита, железная доска, В густой траве врастающая в землю, -И мне печаль могил понятна и близка, И я родным преданьям внемлю...

(«Могильная плита, железная доска...», т.1, с. 364)

Младший Арсеньев тоже активно интересуется семейной историей, запоминает до мельчайших подробностей рассказы о былом величии и благосостоянии их древнего рода, заслушивается эмоциональными монологами о беспутном поведении отца, разорившего их в самые тяжелые времена, однако подлинное осмысление своей роли в эволюции поместного дворянства приходит к нему во время изучения фамильного герба на фронтоне и его семантики:

«И как передать те чувства, с которыми я смотрю порой на наш родовой герб?

92

Рыцарские доспехи, латы и шлем с страусовыми перьями. Под ними щит. И на лазурном поле его, в середине - перстень, эмблема верности и вечности, к которому сходятся сверху и снизу своими остриями три рапиры с крестами-рукоятками» («Ж. А.», с. 5).

Все же чаще всего чувство гордости за свою семью герой испытывает в комнатах дома, где предков помнит каждая половица, любая вещь: перед иконами, портретами, дагерротипами, у фортепиано, в домовой церкви во время праздничной службы, когда текст литургии наполняется для него особым смыслом, слова приобретают вневременной смысл и патетическую окраску:

«Исповедовали наши древнейшие пращуры учение «о чистом, непрерывном пути Отца всякой жизни», переходящего от смертных родителей к смертным чадам их - жизнью бессмертной, «непрерывной», веру в то, что это волей Агни заповедано блюсти чистоту, непрерывность крови, породы, дабы не был «осквернен», то есть прерван этот «путь», и что с каждым рождением должна все более очищаться кровь рождающихся и возрастать их родство, близость с ним, единым Отцом всего сущего» («Ж. А.», с. 5).

В этом произведения Бунина перекликаются с ретроспективной поэзией Н.П. Огарева, чьи «Старый дом» и «темных лип аллеи» из «Обыкновенной повести» узнаются в творчестве более молодого сына усадебного века в эпиграфах: «Опять знакомый дом» («Могильная плита, железная доска...»), прямых цитатах, развивая тему преемственности поколений:

И я «люблю людей, которых больше нет», Любовью всепрощающей, сыновней.

Последний их побег, я не забыл их след Под старой, обветшалою часовней...

( «Могильная плита, железная доска...», т.1, с. 365)

В отличие от модернистов, у Бунина в выражении мифологического времени помимо ретроспективного плана, присутствует и эмоционально-интеллектуальная 93

проспекция. Взгляд поэта в будущее исполнен тревоги за судьбу России - огромного «дворянского гнезда», в котором слились воедино приметы старой культуры и традиций.

В предреволюционные годы герои стихотворений, наблюдая за изменениями в отношениях бывших хозяев и слуг, вынуждены признать в современных имениях и деревнях преобладание диких нравов, жестокости, вандализма, оправдать которые можно далеко не всегда.

Защищенной от вторжения внешних сил, порожденных неспокойным временем, остается лишь память лирического героя. Только она позволяет забыться ненадолго в предреволюционном хаосе и перенестись в мир, уже разрушенный в реальности, но все еще существующий в воспоминаниях певца усадебной жизни.

В конце XIX столетия на знаменитых «средах» на «башне» Вячеслава Иванова обнажился новый аспект конфликтной ситуации между символистами и Иваном Буниным, в частности, декаденты не очень почтительно говорили, что Бунину оказаться среди почетных членов разряда изящной словесности помогло то, что он подражал стихам К.Р., президента Академии наук.

Однако в лирике К.Р. преобладает романтическое любование деталями, частными атрибутами как прошлой (наблюдаемой в детстве и юности), так и современной ему (в подмосковном имении Осташево, где великокняжеская семья проводила большую часть теплых дней в году) усадебной жизни, например, в романсе «Растворил я окно...» лирический герой представляет привычные картины, только лишь вдохнув аромат сирени перед чужим домом, временным его пристанищем.

Бунин же, передавая своим современникам аромат «дворянских гнезд» и «вишневых садов», неизменно выступает барином-помещиком, гораздо реалистичнее, чем другие авторы, представляя мелкопоместную повседневность и погружаясь в быт степной глухой усадьбы, поэтизируя этот единственно разумный для него уклад как в первый период творчества, в 1891 году, в эпистолярном наследии: «У меня не только пропадает всякая ненависть к крепостному времени, но я даже невольно начинаю 94

поэтизировать его. Право, я желал бы пожить прежним помещиком», так и на закате литературной жизни, например, в стихотворении «Опять холодные седые небеса...» (1923 г.):

«На рыжие ковры похожие леса,

И тройка у крыльца, и слуги на пороге...»

- Ах, старая наивная тетрадь!

Как смел я в те года гневить печалью бога?

Уж больше не писать мне этого «опять»

Перед счастливою осеннею дорогой!

(«Опять холодные седые небеса...», т. 8, с. 22)

Бунинское «опять» свидетельствует о преобладании в усадебном хронотопе ретроспективного мышления лирического героя и замкнутости его переживаний временем мифологическим, обращенным в близкое прошлое. В отличие от поэтов «серебряного» века, Бунин не торопит медленное и томительное «угасание» родовой вотчины, не надеется на полное обновление многих сторон русской жизни, а совершенно определенно заявляет о своем намерении сохранить и передать потомкам самую память об усадебном прошлом, в мечтах представляя его не иначе, как «потерянный рай». Утрачивая, лирический герой Бунина уже готовит себя к трудному пути в его обретении вновь, он ощущает себя «блудным сыном», которому будет когда-нибудь ниспослана благодать возвращения к родным стенам, сохранившим самый дух древнего рода.

Дом для героя романа «Жизнь Арсеньева» даже спустя годы ассоциируется с довольством и благополучием, размеренностью и ритуальным характером происходящих в нем событий. В детстве Арсеньев не всегда понимал, что им, детям, родители отдают лучшее, ущемляя себя во всем, формируя культ семьи, рода, крепкого «дворянского гнезда». Память сохранила для повзрослевшего барина 95

атмосферу общности семьи, единения с природой, мирозданием:

«И я помню веселые обеденные часы нашего дома, обилие жирных и сытных блюд, зелень, блеск и тень сада за раскрытыми окнами, много прислуги, много гончих и борзых собак, лезущих в дом, в растворенные двери, много мух и великолепных бабочек... Помню, как сладко спала вся усадьба в долгое послеобеденное время... Помню вечерние прогулки с братьями, которые уже стали брать меня с собой, их юношеские восторженные разговоры... Помню какую-то дивную лунную ночь, то, как неизъяснимо прекрасен, легок, светел был под луной южный небосклон, как мерцали в лунной небесной высоте редкие лазурные звезды, и братья говорили, что все это -миры, нам неведомые и, может быть, счастливые, прекрасные, что, вероятно, и мы там будем когда-нибудь...» («Ж. А.», с. 31).

Подобными настроениями сентябре-октябре 1917 года никто из активно пишущих поэтов себя не истязал: Россия усадебная, дворянская казалась потерянной безвозвратно, и упорное игнорирование И.А. Буниным объективной реальности усугубляло его разрыв с эпохой. Подозрительно неактуальное для рубежа веков содержание в сочетании с «ветхозаветной» формой лишний раз обнажали разногласия поэта с новаторами-модернистами 1890-1910-х годов, хотя многие современники были уверены, что последнее слово все же осталось за автором-консерватором (176, с. 89).

Полемизируя с целой плеядой модернистов рубежа веков, Бунин вносит весьма существенные коррективы в глобальную оппозицию «время-вечность», поскольку его «усадебная» лирика одновременно содержит все три формы времени, синхронизируя прошлое, настоящее и будущее русского поместья - в воспоминаниях лирического героя, непосредственных ощущениях и в мечтах, в их повторяемости, обусловленной принципом пространственно-временной протяженности, в жизни нового поколения дворян-помещиков.

В стихотворениях Бунина участниками событий становятся не только хозяева имения, но и слуги, чье присутствие в жизни семьи было слишком заметным. Общаясь с престарелыми нянюшками, старыми «дядьками», доживающими свой век 96

дворецкими, герои получают возможность в их рассказах о прошлом семьи увидеть себя такими, какими они были в годы молодости, когда верили своим наставникам из народа и впитывали исконно русские представления о мире и господствующих в нем нравственных и моральных принципах. Старые слуги помнят историю помещичьего рода лучше, чем свою, - в этом лирический герой заново убеждается каждый раз, выслушивая воспоминания старожилов о своих первых шагах по комнатам имения, о привычках братьев и сестер, воспитанных здесь же, под одной крышей, о любовных переживаниях, скрыть которые проще было от родителей, чем от проницательной

дворни:

... Но вот слуга. Шаги.

По комнатам идет седой костлявый дед, Несет вечерний чай: «Опять глядишь в углы?

Небось, все писем ждешь да эстафет?

Не жди. Ей не до нас. Теперь в Москве - балы».

Смутясь, глядит барчук на строгие очки, На седину бровей, на розовую плешь...

- Да нет, старик, я так... Сыграем в дурачки,

Пораньше ляжем спать... Каких уж там депеш!

(«Дядька», т. 1, с. 268)

Молодые помещики склонны воспринимать историю жизни своих старых слуг только в тесной связи с историей жизни своей семьи. Арсеньев-младший вспоминает, как будучи веселым беспечным ребенком, он привык считаться с постоянным присутствием некоторых слуг в доме, которые в силу преклонного возраста, уже не всегда выполняли свои прямые обязанности и чаще всего просто отдыхали, оставаясь незамеченными, в разных уголках старого дома, как, например, старый повар Леонтий:

«... в людской, где днем всегда было пусто, - лежал только в темном углу на горячей и сорной печи один Леонтий, длинный и невероятно худой, густо заросший 97

желтой щетиной и весь шелушившийся от старости, бывший бабушкин повар, уже много лет зачем-то отстаивавший от неминуемой смерти свое непонятное, совсем пещерное существование...» («Ж. А.», с. 174).

Даже к близким родственникам не всегда русский дворянин испытывает такие доверительные чувства нежности, всепрощения, каких удостоены преданные слуги, беседы между ними происходят время от времени задушевные, ведь в них речь идет о судьбе самых близких людей, как в стихотворении «Няне»:

Что-то вспоминается?

Отчего в глазах

Столько скорби, кротости?..

Лапти на ногах,

Голова закутана

Шалью набивной,

Полушубок старенький...

«Здравствуй, друг родной!

Что ж ты не сказалася?»

Поднялась, трясет

Головою дряхлою

И к руке идет,

Кланяется низенько...

«В дом иди». - «Иду-с».

(«Няне», т. 1, с. 288)

В старые годы, в периоды расцвета усадебной культуры в России помещики и крестьяне жили "роевой" жизнью, они были объединены заботой об урожае, воспитании потомства, достойном проведении церковных и календарных праздников. Детские годы Алексея Арсеньева формировали доверительное и трепетное отношение к некоторым слугам, ставшим со временем почти родными людьми:

«Заметил я наконец и няньку нашу, то есть осознал присутствие в доме, какую-

98

то особую близость к нашей детской этой большой, статной и властной женщины, которая, хотя и называет себя постоянно нашей холопкой, есть на самом деле член нашей семьи, а ссорится (и довольно часто) с нашей матерью лишь потому, что это совершенно необходимо в силу их любви друг к другу и потребности после ссоры через некоторое время заплакать и помириться» («Ж. А.», с. 15).

После реформы 1861 года формально крепостные крестьяне перестали быть людьми подневольными, тем не менее, большинство из них оставалось на территории старых имений, лишь немногие решались поселиться по соседству, в некогда принадлежавшей помещикам деревеньке, или отправиться в город. Очевидно, что-то подобное произошло и с героиней стихотворения Бунина «Няне», которая ведет неспешный рассказ о постепенном приращении своей семьи, о бегстве молодого поколения в город на поиски лучшей жизни и своей тяжелой доле, на которую она даже не ропщет, поскольку за долгие годы пребывания в барской усадьбе привыкла терпеливо сносить все тяготы судьбы. Так и сейчас, рассказывая молодому барину нехитрую историю своей семьи, она дает понять, что до сих пор больше живет его интересами, помнит все дворянское семейство, и не жалуется на несправедливую судьбу, так мало давшую и так много потребовавшую взамен - молодость, силы,

красоту, здоровье:

«Как живется-можется?»

«Что-то не пойму-с».

«Как живешь, я спрашивал, Все одна?» - «Одна-с».

«А невестка?» - «В городе-с.

Позабыла нас!»

«Как же ты с внучатами?»

«Так вот и живу-с».

«Нас-то вспоминала ли?»

«Всех, как наяву-с».

99

(«Няне», т. 1, с. 288)

Исторически сложилось так, что совместное проживание на территории поместья помещиков и крестьян получало свое прямое продолжение и после смерти представителей того и другого сословий. Отведенное судьбой место упокоения предназначалось в равной степени и для представителей простого люда, и для их родовитых владельцев. Фамильные склепы, часовни, в которых покоились усопшие хозяева поместья, как правило, соприкасались с деревенским погостом, или по-старому - пустошью.

Рассматривая эти заброшенные, по большей части неухоженные погосты, лирический герой начинает свой отсчет времени, размышляя о судьбе многих поколений простых русских людей, верой и правдой служивших своим господам, прославивших помещичий род своими умениями, талантами, мастерским владением различными ремеслами. Традиция изображения усадебной пустоши, безусловно, была основана романтиком В.А. Жуковским и его «Сельским кладбищем» и сохранялась вплоть до Октября 1917 года в реалистических произведениях И.А. Бунина.

Апофеозом кладбищенской элегии такого типа можно считать стихотворение Бунина «Пустошь», в котором прослеживается судьба нескольких поколений русских помещиков и крестьян, переживших в пределах одного имения смену исторических эпох,укладов, поколений:

Мир вам, в земле почившие! - За садом Погост рабов, погост дворовых наших: Две десятины пустоши, волнистой От бугорков могильных. Ни креста, Ни деревца. Местами уцелели Лишь каменные плиты, да и то Изъеденные временем, как оспой... Теперь их скоро выберут - и будут Выпахивать то пористые кости,

То суздальские черные иконки...

(«Пустошь», т. 1, с. 284)

В 1907 году у Бунина уже имелись основания для изображения жизни помещиков и крестьян как без сентиментального пафоса, так и без идеализации, в романе «Жизнь Арсеньева» герой также находит в себе мужество объективно оценить свою незавидную роль в судьбе горничной Тоньки, юношеская страсть к которой едва не стоила жизни обоим.

Зная, что муж молодой женщины отправился в город на заработки и навещает ее изредка, Арсеньев, практически не отдавая отчета в своих действиях, ежедневно искал с ней встреч в усадьбе брата и все же вовлек в противозаконные отношения. Ощущая постоянную зависимость от Тоньки, молодой помещик плохо помнил, как стремительно пролетели для него «жаркие», страстные зима и весна, совершенно не обращая внимания на страдания женщины, разрывающейся между ним и мужем, становящейся день ото дня все более мрачной и подавленной. Вмешиваясь в судьбу молодой пары, юноша испытывал противоречивые чувства, стремясь к ней ежеминутно и понимая греховность своей связи, оборвать которую пришлось старшим и более опытным представителям арсеньевского рода:

« - Так вот, я и хочу тебя предупредить: я ее нынче утром рассчитал. Иначе дело кончилось бы, вероятно, смертоубийством. Он вчера вернулся и пришел прямо ко мне. «Николай Александрович, я все давно знаю, отпустите Антонину сию же минуту, не то плохо будет...». И понимаешь, белый, как мел, губы так пересохли, что едва говорит... Очень советую тебе опомниться и не пытаться больше ее видеть. Да, впрочем, это и бесполезно - нынче они уезжают куда-то под Ливны...» («Ж. А.», с. 216).

Прошлое видится Бунину чередой всяческих унижений, которым издавна подвергался русский "поселянин" в помещичьих вотчинах. Он уверен, что та земля, которая в середине века была местом истязаний, даже теперь, приняв безымянные крестьянские тела, не может надежно укрыть их от прихоти новых владельцев имения, - ему доподлинно известно, что погост будет распахан, а прах, кости бывших 101

дворовых удобрят новую ниву.

Ступая от одной могильной плиты к другой, лирический герой и себя постепенно начинает отождествлять с рабом жестокого века, его обычаями, укладом. По его мнению, дворянский век уже принес много испытаний русскому человеку, но пришедший ему на смену век XX окончательно лишит привычной почвы под ногами всех тех, кто еще верит в незыблемость патриархально-аграрного уклада:

Я говорю почившим: «Спите, спите!

Не вы одни страдали: внуки ваших

Владык и повелителей испили

Не меньше вас из горькой чаши рабства!»

(«Пустошь», т. 1, с. 284)

На рубеже веков разочарование пронизывает и невеселые размышления стареющей помещицы («Наследство») о том, что и ей вскоре придется пережить забвение семьей, друзьями, близкими, так часто напоминающими о наступлении нового времени:

Приемышу с молоденькой женой

Дала приют... «Скучненько нам втроем,

Да что же делать-с! Давит тишиною

Вас домик мой? Так не живите в нем!»

И молодые сели, укатили...

А тетушка скончалась в тишине...

(«Наследство», т. 1, с. 287)

В романе «Жизнь Арсеньева» И.А. Бунину доводится воссоздать процесс скорого забвения умерших родственников, совершившегося как в сознании молодых помещиков и отраженного в нескольких внутренних монологах героя, так и непосредственно в реальной мелкопоместной действительности.

Постепенное, но такое явное обнищание Арсеньевых приводит к тому, что они с 102

тайной надеждой поправить свои дела спешат на похороны близких и дальних представителей рода, время от времени, действительно, получая в дар сколько-нибудь серьезные вещные свидетельства былого достатка. Смерть бабушки, безмерно любимой всеми при жизни, тем не менее, превратила Арсеньевых в богатых наследников, владельцев добротной усадьбы Батурине, в которой все еще оставалось достаточно много атрибутов роскоши и комфорта, стать обладателями которых члены семьи сразу же и поторопились:

«Что до бабушки, то она просто забылась; даже более: ее смерть была одной из причин легкого настроенья нашего дома: во-первых, Батурине принадлежало теперь нам, что очень поправляло наши дела, а во-вторых, осенью предстояло наше переселенье туда, которое втайне тоже всех радовало, как всегда радует человека перемена обстановки, связанная с надеждой на что-то хорошее или, может быть, просто, с бессознательными воспоминаниями давнего былого, кочевых времен» («Ж. А.», с. 64).

Описывая усадьбу, Арсеньев, как и лирический герой, постоянно подчеркивает страсть провинциалов к накопительству, причем, это касается вещей как нужных, так и отложенных до времени в сундуках, кладовых, на чердаке, в подвале.

Наследники, вступая в свои права, даже не скрывают иронии, осматривая добро; каждый атрибут прошлой помещичьей жизни, случайно попавшийся им на глаза, воспринимается как символ безнадежно устаревшего уклада и мнимого достатка предков, не представляющего в новых условиях никакой ценности:

Я Крезом стал... Да что-то скучно мне!

Дом развалился, темен, гнил и жалок,

Варок раскрыт, в саду - мужицкий скот, Двор в лопухах...

(«Наследство», т. 1, с. 287)

Чувство грусти и неловкости испытывает герой романа в тех ситуациях, которые обнажают материальную несостоятельность его семьи, которая сказывается даже на 103

его внешнем облике и редких подарках, полученных от старших родственников по торжественным поводам. Не сознавая до поры до времени, что родители и братья выделяют ему последнее из того немногого, что у них оставалось, Арсеньев интуитивно ощущает, насколько все это убого и старо, как его комната в усадьбе -«старая, угловая, с гниющими подъемными рамами, цветными верхними стеклами двух окон в сад» («Ж. А.», с. 173) или не в состоянии полностью стать его собственностью, как жеребенок-стригунок, например, подаренный мальчику для игр и будущих путешествий по окрестностям, втайне от него отправленный на пашню, убийственную для его возраста и физических возможностей:

«... стригун, уже подросший, высокий, - хотя высокий как-то странно, по-мальчишески, - покорно шел по пашне, таща веревочные постромки, и за ним виляла, прыгала решетка бороны, разбивавшая землю косыми железными клевцами, и, неумело держа веревочные вожжи в обеих руках, ковылял подросток в лаптях. И я долго смотрел на эту картину, опять чувствуя непонятную грусть...» («Ж. А.», с. 71).

Если в некоторых эпизодах романа и в целом ряде стихотворений И.А.Бунина, отражающих время мифологическое, воспоминания появляются, разбуженные какой-то одной приметой, становящейся символом идеализированного прошлого, за которым узнаются лишь контуры, общий абрис старого имения, практически неуловимое состояние в природе и в душе, то биографическое время предполагает от героя более внимательный взгляд сквозь годы и события. Для него давняя любовь к родному очагу, близким людям, окружающей природе, девушке-соседке остается такой же реальной, как и много лет назад, ожившая в подробностях, ощутимых деталях, она воспринимается не просто как греза, смутное видение о юности, а важнейший факт биографии русского помещика.

У Арсеньева и лирического героя практически любого стихотворения с усадебными мотивами есть своя калитка, своя беседка, свой обрыв, вспоминаемые как важнейший этап взросления, пробуждения дремавших до поры до времени чувств. Очевидно, этот рубеж запомнился тончайшими изменениями в жизни природы и 104

человека. Воспоминания становятся для него новой реальностью, оживают в полноте ощущений звуковых, зрительных, обонятельных.

Дачная жизнь также воспринималась как ипостась усадебной; в некоторых стихотворениях и в романе «Жизнь Арсеньева» лирическому герою вспоминаются отдельные эпизоды давнего летнего сезона на приморской даче, когда в среднерусской усадьбе уже вовсю хозяйничает поздняя осень:

Бушует ветер... Двери на балконе

Уже давно заклеены к зиме,

Двойные рамы, топленые печи -Все охраняет ветхий дом от стужи, А по саду пустому кружит ветер И, листья подметая по аллеям, Гудит в березах старых... Светел день, Но холодно, - до снега недалеко.

(«Отрывок», т. 1, с. 162)

Поздняя осень воспринимается персонажем в двух различных временных плоскостях: «теперь» и «тогда» - в опустевшей усадьбе осеннее ненастье только усугубляет его тоску по тому периоду жизни, когда он был по-настоящему счастлив, беспечен, любим. Пейзаж, типичный для России в это время года, наблюдаемый героем непосредственно, напоминает ему, насколько ярким, напоенным жизнью может быть каждый миг, проведенный в непривычной для русского помещика экзотической обстановке юга. Время оказалось не властно над воспоминаниями, они приходят к герою, по его собственному признанию, часто сопровождаясь одними и теми же картинами, сменяющими одна другую по мере приближения к кромке воды. В памяти последовательно возникают яркие образы, воспринимаемые в сознании героя как современные, будто наблюдаемые непосредственно, хотя в действительности они уже остались в прошлом:

Теперь на Черном море непрерывно

105

Бушуют бури: тусклый блеск от солнца, Скалистый берег, бешеный прибой И по волнам сверкающая пена...

(«Отрывок», т. 1,с. 162-163)

К тем событиям, которые происходили вдали от привычной усадебной обстановки, лирический герой относится как к самым важным фактам истории своего рода, поскольку именно тогда, как следует из сюжета стихотворения, он определился с выбором спутницы жизни. Вновь автор стихотворения убеждает в том, что создание семейного гнезда является главной задачей дворянина-помещика, обязанного считаться с устоявшимся укладом старых усадеб.

Лирический герой помнит, какой атмосферой сопровождалась пора его первых встреч с возлюбленной там, на приморской даче. Сейчас женщина находится рядом с ним, в отдаленной усадьбе в качестве законной супруги, а все, к чему возвращается он в памяти, воспринимается, как сон, легкий, радостный, еще не омраченный заботами и обязанностями, обязательными в поместье:

Ты помнишь этот берег, окаймленный

Ее широкой снежною грядой?

Бывало, мы сбежим к воде с обрыва

И жадно ловим ветер. Вольно веет

Он бодростью и свежестью морской;

Срывая брызги с бурного прибоя,

Он влажной пылью воздух наполняет

И снежных чаек носит над волнами.

Мы в шуме волн кричим ему навстречу,

Он валит с ног и заглушает голос,

А нам легко и весело, как птицам...

Все это сном мне кажется теперь.

(Там же)

Лирическому герою стихотворения И.А. Бунина прошлое кажется сном, в который он погружается с нескрываемым упоением, отвлекаясь, тем самым, от безрадостного настоящего, между тем в романе события, радующие юношу в настоящем, от подобного упоения приводят влюбленного юношу к томительной дремоте, вызванной отъездом девушки на крымскую дачу в «бархатный» сезон:

«Этот странный образ жизни длился чуть не все лето. А изменился неожиданно и круто. В одно прекрасное утро я вдруг узнал, что Бибиковых уже нет в Батурине, -вчера уехали. Я кое-как провел день, перед вечером пошел к Асе - и что же услышал?

- А мы завтра в Крым уезжаем, - тотчас сказала она, завидя меня, и так весело, точно хотела чрезвычайно меня обрадовать.

В мире после того образовалась такая пустота и скука, что я стал ездить в поле, где уже начали косить нашу рожь, стал по целым часам сидеть на рядах, на жнивье и бесцельно смотреть на косцов» («Ж. А.», с. 195).

Утрачивая свою так красиво начавшуюся любовную историю, герой романа обретает, пусть даже против воли, редкую для него зоркость по отношению к природе и изменениям в ней, поскольку день, вчера еще наполненный личными переживаниями и потому стремительно пролетающий, внезапно становится бесконечно длинным и пустым, обращающим внимание на погодные сюрпризы.

Время календарное как постоянную смену нескольких периодов одного и того же времени года или как плавный переход природных сезонов друг в друга Бунин изображает, подобно большинству «усадебных» поэтов. Хотя литературоведы прошлого склонны рассматривать творчество А.А. Фета и И.А. Бунина как образцы совершенно противоположных систем, например, наиболее типичный вариант, безусловно, нуждающийся в корректировке с нашей стороны: «Бунин противоположен Фету. Если у того всюду весна, солнце, клейкий березовый лист, то у Бунина всегда осень; унылая пора листопада <...> одичание, умирание, запустение» (21, с. 312), нельзя не признать, что анализ лирики Бунина приводит к несколько иным выводам.

Во-первых, в массиве отобранных нами стихотворений нет четко выраженного 107

предпочтения того или иного времени года, что утверждал и сам поэт, парируя выпады критиков, закрепивших за ним с самого первого сборника определение «певец осени». При более детальном анализе выявляется следующая закономерность: самую многочисленную группу составляют описания усадьбы летней (25 стихотворений) и только второе место занимает изображение поместья осенью (17 примеров). О весенних впечатлениях лирического героя читатель узнает из 15 текстов, зимние же досуги поэт запечатлевает в 12 миниатюрах.

Именно в текстах этой группы лирический герой представлен в движении, за каждым сюжетным стихотворением видна жажда жизни, потребность в деятельности, тогда как в периоды ненастья он выступает задумчивым наблюдателем, предпочитая прогулки, чтение, реже - охоту.

Во-вторых, вызывают сомнение и детали пейзажа, которые Измайловым воспринимаются в качестве «визитной карточки» Фета и совершенно не характеризуют, по его мнению, манеру Бунина. Так, в стихотворении 1892 года «Свежеют с каждым днем...» ранней весной мир в сознании лирического героя поделен надвое, преподносится это читателю с использованием нового, нетипичного сравнения: зима олицетворяет тюрьму, весна - свободу:

Жду, как в тюрьме,

Давно желанной воли,

Туманов мартовских, чернеющих бугров...

(«Свежеют с каждым днем и молодеют сосны...», т. 1, с. 79)

Бунинские майские вечера в поместье наполнены звуками не менее разнообразными, чем в «романсах» Афанасия Фета: дом, окрестности сада и парка тревожит музыка фортепиано, пение героини вплетается в шелест листвы и плеск фонтана, в опустевших на время прогулки комнатах гулким эхом отзывается бой часов или звук закипающего самовара, да и сами усадебные атрибуты наделены голосом.

Майская гроза обрушивает поток дождевых капель через крышу, в распахнутые окна и двери балкона из ближайшей деревни доносятся пенье, собачий лай и звук 108

колотушки сторожа. Для обитателей усадьбы тесно связаны гармония природы и мир души, преображаемой сознанием родства с Богом, и щедрая на религиозные праздники весна приносит верующему человеку - помещику мелодию плывущего по окрестностям колокольного звона.

В романе «Жизнь Арсеньева» также наглядно показано гармоничное соединение в усадьбе природы и человека, обнаруживающего превосходное знание сложившихся в семье ритуалов, сопровождающих смену времен года. По весне, например, Алексей Арсеньев из года в год наблюдает одну и ту же долгожданную картину: дружными усилиями «расклеивают» окна, первые дни отдыхающие от зимней стужи:

«И длилось это всю зиму. А к весне стало понемногу отходить - как-то само собой. Пошли солнечные дни, стало пригревать двойные стекла, по которым поползли ожившие мухи <...> Стали по вечерам причудливо громоздиться на алом, тихо и долго гаснущем западе синие весенние тучи, стали заводить свои дремотные, мечтательные и успокоительные трели лягушки на пруду в поле, в медленно густеющей весенней темноте, обещающей ночью благодатный, теплый дождь... И опять, опять ласково и настойчиво потянула меня в свои материнские объятия вечно обманывающая нас земля...» («Ж. А.», с. 63).

Другими словами, в бунинском имении в 1880-1890-е годы сохраняется атмосфера деятельного участия в делах человеческих и природных, что уже само по себе противоречит типичным для буииноведения положениям об усадьбе всегда покинутой и осиротевшей.

Завидным уделом для современника поэту представляется гармоничное соединение в поместье вечной, неувядаемой природы и человека. При этом в сознании русского жителя вновь оказываются актуальными понятия «пантеизм» и «метафизика рода»: лирический герой доподлинно знает грядущую судьбу ныне еще проворного и деятельного шмеля:

Не дано тебе знать человеческой думы,

Что давно опустели поля,

109

Что уж скоро в бурьян Сдует ветер угрюмый Золотого сухого шмеля.

(«Последний шмель», т. 1, с. 422)

Арсеньев в моменты наивысшего душевного напряжения не решается принять самостоятельное решение и погружается в мрачные мысли о смерти, как единственно возможном «исходе» из неприятной ситуации. Заметно, что всплеск эмоций, вызванных реальной жизнью, порождает творческий всплеск у молодого поэта, в данном случае противопоставляющего шмеля, начинающего весной свой жизненный путь и себя, переселившегося в мир иной:

«Я взял карандаш и, все думая о смерти, стал писать на учебнике: И вновь, и вновь над вашей головой, Меж облаков и синей тьмы древесной, Нальется высь эдемской синевой, Блаженной, чистою, небесной, И вновь, круглясь, заблещут облака Из-за деревьев горними снегами, И шмель замрет на венчике цветка, И загремит державными громами Весенний бог, а я - где буду я?

(«Ж. А.», с. 215)

Новаторским приемом в текстах, раскрывающих смену времен года, воспринимается обращение поэта к неожиданному адресату, например, этому бархатному шмелю или старой яблоне, расцветшей по весне, одновременно задушевно и просто, как к кому-то родному, знакомому каждой черточкой:

Вся в снегу, кудрявом, благовонном, Вся-то ты гудишь блаженным звоном Пчел и ос, завистливых и злых...

ПО

Старишься, подруга дорогая?

Не беда...

(«Старая яблоня», т. 1, с. 438), переводя интимное начало в план философский:

... Вот будет ли такая

Молодая старость у других!

(Там же)

В привычной для усадебного миропорядка смене времен года автору открывается неведомый прежде, глубинный смысл, когда простое разбрасывание опавших листьев в аллее дарит персонажу возможность отмести прочь с дарами осени и ошибки прошлого и ожидать весну в надежде вновь плениться радостями жизни:

В пустом, сквозном чертоге сада

Иду, шумя сухой листвой:

Какая странная отрада

Былое попирать ногой!

Какая сладость все, что прежде

Ценил так мало, вспоминать!

Какая боль и грусть - в надежде

Еще одну весну узнать!

(«В пустом, сквозном чертоге сада...», т.1, с. 452)

Предчувствуя особые перемены в своей жизни, Арсеньев каждый год надеется на то, что будут они существенные и чрезвычайно приятные. Ощущая полноту переполняющих его сил, герой блаженствует, наблюдая за тем, как природа оживает под теплыми лучами весеннего солнца, усердствующего настолько, что создавало иллюзия зрелого лета, расцвечивающего яркими красками даже атрибуты арсеньевской старины в доме, обычно темные и удручающе-мрачные:

«Опять, еще раз была весна. И опять казалась она мне такой, каких еще не было, началом чего-то совсем не похожего на все мое прошлое <...> Так проснулся и я 111

однажды в тихое и солнечное майское утро в своей угловой комнате, окна которой я, по молодости, не имел надобности завешивать <...> В окна светило солнце, от верхних цветных стекол на полу горели синие и рубиновые пятна. Я поднял нижние рамы - утро было уже похоже на летнее, со всей мирной простотой, присущей лету, его утреннему мягкому и чистому воздуху, запахам солнечного сада со всеми его травами, цветами, бабочками» («Ж. А.», с. 220).

Объекты для наблюдения Арсеньева и лирического героя стихотворений остаются прежними: «холодный обнаженный сад» весной или «зеленый знойный сад», снова по весне - «сад прозрачный, легкий, словно дым», украшенный отдельно посаженными деревьями-исполинами или клумбами с яркими цветами:

Тополь, сверху озаренный,

Перед домом вознесенный,

Весь из жидкого стекла.

(«Восход луны», т. 1, с. 451)

Блистая, облака лепились

В лазури пламенного дня.

Две розы под окном раскрылись -

Две чаши, полные огня.

(«Розы», т. 1, с. 204)

Созерцая пруды или фонтан, лирический герой, как правило, погружается в размышления о быстротечности времени, когда радости теплых дней неумолимо сменяются сонным покоем зимней поры:

Мистраль качает ставни. Целый день Печет дорожки солнце. Но за домом, Где ледяная утренняя тень, Мороз крупой лежит по водоемам.

(«Зимняя вилла», т. 1, с. 339)

Выхваченные внимательным взглядом детали пейзажа фиксируются по какому-112

либо одному цветовому признаку, лежащему в основе яркой метафоры: «свежим глянцем зеленеет свет колес», «красным пламенем настурции горят», «свинцовые и дымчатые тучи», «ветви кедра - вышивки зеленым// темным плюшем, свежим и густым», «изумрудно-яркая трава» и др. Иногда признак-доминанта воспринимается совершенной новацией, построенной исключительно на субъективном авторском видении мира и предмета в то или иное время года, например, весной, весной, непривычно холодной и затяжной:

Бесцветный запад чист -

Жди к полночи мороза.

И соловьи всю ночь поют из теплых гнезд В дурмане голубом дымящего навоза, В серебряной пыли туманно-ярких звезд.

(«Холодная весна», т. 1, с. 355)

Время календарное позволяет лирическому герою прогнозировать свою жизнь по мере изменения погоды за окном в жаркие летние дни, с купаньем в пруду:

«Так навсегда и соединилась для меня Лиза с этими первыми днями купанья, с июньскими картинами и запахами, - жасмина, роз, земляники за обедом, этих прибрежных ив, длинные листочки которых очень пахучи и горьки на вкус, теплой воды и тины нагретого солнцем пруда...» («Ж. А.», с. 189), в листопад, поздней осенью, с первым снегом, с крепчающими морозами. Поскольку далеко не все помещики проводили зиму затворниками в уединенном имении, а отправлялись в городские дома и предпочитали иное времяпрепровождение или проводили холодное время года, занимая себя приемом гостей и выезжая с ответными визитами, И.А. Бунин вполне реалистично воспроизводит ситуацию ожидания «счастливой осенней дороги», которую он опоэтизировал в стихотворении «Опять холодные седые небеса...» и романе «Жизнь Арсеньева», или упоительных зимних радостей -праздников, народных гуляний, свиданий и т.д. Многое из того, что запомнилось героям Бунина, происходит для них сначала впервые одновременно с изменениями в

ИЗ природе в качестве своеобразного рубежа, а потом становится постоянным признаком того или иного сезона, прежде всего, это относится к романтическим переживаниям:

«Как забыть этот ночной зимний звон колокольчиков, эту глухую ночь в глухом снежном поле <...> Как забыть снежный ночной полевой воздух, холодок под енотовой шубой сквозь тонкие сапоги, впервые в жизни взятую в свои молодые, горячие руки вынутую из меховой перчатки теплую девичью руку - и уже ответно, любовно мерцающие сквозь сумрак девичьи глаза!» («Ж. А.», с. 150).

Время суточное также становится важным этапом усадебной жизни, его метаморфозы являются неотъемлемой частью времени земледельческого и циклического, с ним русский помещик вынужден буквально всякий раз соотносить свою полезную деятельность, досуги, увлечения. Заметно, что вечерние перемены в природе для Бунина связаны с утренними и дневными метаморфозами в природе:

Еще от дома на дворе

Синеют утренние тени,

И под навесами строений

Трава в холодном серебре;

Но уж сияет яркий зной,

Давно топор стучит в сарае...

(«Еще от дома на дворе...», т. 1, с. 83)

В зависимости от времени года, усадебный день у Бунина протекает плавно, в неспешной смене этапов, или стремительно поглощается подступающими сумерками, предвещая затянувшуюся ночь, «долгую, хмурую, волчью». Его лирический герой нередко занимает себя тем, что считает долгие часы холодной ночи, чтобы затем встретить рассвет нового дня и именно с ним связывает надежды на позитивные изменения в своей жизни:

Затрепетали звезды в небе,

И от зари, из-за аллей,

Повеял чистый, легкий ветер

114

Весенней свежестью полей.

Не верю, что умру, устану, Что навсегда в земле усну, -Нет, - упоенный счастьем жизни, Я лишь до солнца отдохну!

(«Затрепетали звезды в небе...», т. 1, с. 118)

Утренние часы у Бунина связаны с деятельностью, его лирическому герою всегда найдется место приложения своих сил на территории имения, позиция стороннего наблюдателя ему чужда, он привык ценить каждый отпущенный судьбой миг, потому и живет, ощущая значимость происходящих событий.

Арсеньев тоже уверен в том, что утро определяет продуктивность целого дня, он сам приучен с малых лет просыпаться на восходе солнца вместе с семейством и деятельно участвовать в общих делах и незатейливых домашних радостях. Стремительный ритм утра в усадьбе задавал отец героя, деятельно раздававший указания слугам и членам семьи, распределявший обязанности в доме и на территории:

«В усадьбе на восходе солнца, с первым щебетаньем птиц в саду, просыпается отец. Совершенно убежденный, что все должны просыпаться вместе с ним, он громко кашляет, громко кричит: «Самовар!» Просыпаемся и мы, с радостью от солнечного утра <...> На скотном дворе, по-утреннему, ново, скрипят в это время ворота, оттуда с ревом, визгом, хлопаньем кнутов выгоняют на сочный утренний корм коров, свиней, серо-кудрявую, плотную, волнующую отару овец, гонят поить на полевой пруд лошадей, и от топота их сильного, дружного табуна, гудит земля, меж тем как в людской избе и белой кухне уже пылает оранжевый огонь в печах и начинается работа стряпух, смотреть и обонять которую лезут под окна и на порог собаки...» («Ж. А.», с. 27).

Даже охоту, приготовления к которой, как правило, выпадали на долю дворовых, персонаж Бунина привык контролировать сам, участвуя в разных этапах сборов, 115

наблюдая за изменениями на ночном небе, апофеозом которых для него становится рассветная пора и возможность отправиться, наконец, в отъезжее поле:

Лошади продрогли. Север дышит Ветром ночи и полынь колышет... Вот и утро! - В колеях дорог Грязь чернеет, лужи заалели... Томно псы голодные запели...

Встань, труби в холодный, звонкий рог!

(«В отъезжем поле», т. 1, с. 128)

Характерно, что до начала 1900-х годов Бунин с завидным постоянством возвращается к описанию сложного перехода поздней ночи в утро, воссоздавая таким образом время суточное, он передает своеобразие весны, интересующей его в различных проявлениях и, как нередко случается, напоминающей о любви, счастье:

Народился месяц молодой. Робко он весенними зорями Светит над зеркальною водой, По садам сияя меж ветвями.

Завтра он зорею выйдет вновь И опять напомнит, одинокий, Мне весну и первую любовь, И твой образ, милый и далекий...

(«Не угас еще вдали закат...», т. 1, с. 129) Иду - и вспоминается мерцанье

Мне звезд иных... глубокий мрак ресниц, И ночь, и тучи жаркое дыханье, И молодой грозы благоуханье, И трепет замирающих зарниц...

(«Гроза прошла над лесом стороною...», т. 1, с. 144) 116

В начале нового столетия все чаще Бунин обращается к переходному состоянию между сумерками, вечерней зарей, полуночью, рассветом, которые у него оттеняют осенние или зимние описания русской усадьбы. В это время приводятся в полное соответствие мрачные мысли лирического героя, уже много утратившего и не сумевшего обрести ничего взамен, и обстановка в доме и на улице, не располагающая к оптимистичному видению мира. Ночная, уединенная усадьба становится олицетворением одиночества и тоски персонажа, символом утраченных надежд, обманутых ожиданий:

........Над домом реет тленье,

И скупо в нем мерцает огонек.

Уж свечи нагорели и темнеют,

И комнаты в молчанье цепенеют,

А ночь долга, и новый день далек.

(«Запустение», т. 1, с. 193)

И только ночью, когда бушует

Осенний ветер, все чуждо снова...

И одинокое сердце тоскует:

О, если бы близость сердца родного!

(«Как все спокойно и как все открыто!», т. 1, с. 173)

В восприятии земледельческого времени интересы помещиков во многом совпадают с крестьянскими, для лирического героя поэзии И.А. Бунина одинаково естественно любоваться красотой пейзажа, гармонией составляющих его элементов и задумываться о видах на урожай, о сроках работ в поле или на хозяйственном дворе:

Бегут, бегут листы раскрытой книги,

Бегут, струятся к небу тополя,

Гул молотьбы слышней идет от риги, Дохнули ветром рощи и поля.

Помещик встал и, окна закрывая,

117

Глядит на юг... Но туча дождевая

Уже прошла. Опять покой и лень.

(«Бегут, бегут листы раскрытой книги...», т. 1, с. 212) Практически каждое стихотворение и значительная часть эпизодов романа убеждает читателя в том, что время праздно живущих помещиков осталось в далеком прошлом или неприемлемо для немногих, большинству же дворян приходится включаться в единый ритм усадебной жизни, никому не позволяющий расслабляться в страдную пору. Начиная с весны, крестьяне и их владельцы ежегодно становились участниками одного и того же ритуала по возделыванию земли и обработке ее щедрых даров, как, например, во время косьбы:

«Сперва было великое мученье. От поспешности и всяческой неловкости я так выбивался из сил, что по вечерам едва добредал домой - с согнутой, изломанной спиной, с ноющими в плечах и горящими от кровавых мозолей руками, с обожженным лицом, со слипшимися от засохшего пота волосами, с полынной горечью во рту. Но потом так втянулся в свою добровольную каторгу, что даже засыпал с блаженной мыслью:

- Завтра опять косить!

За косьбой же наступила возка» («Ж. А.», с. 196)

Русский дворянин-помещик должен был быть готов к любым капризам погоды -затяжным летним дождям или продолжительной засухе, существенно корректирующим зимние прогнозы, в казалось бы, привычных, но, как показывает практика, каждый раз новых непростых условиях. Помимо хозяйственных дел, погода сказывалась и на досугах в «дворянском гнезде», событиях, приуроченных к церковным и календарным праздникам, семейным торжествам, например, осложняя обряд венчания, в котором младшему Арсеньеву тоже нашлось место. Сама по себе ситуация с женитьбой брата Николая не являлась рядовой для семейства, поскольку выбор невесты устроил абсолютно всех, к тому же молодая пара превратила целое лето в один нескончаемый праздник.

В назначенный день все происходящее убедило Арсеньева в необыкновенной красоте церемонии венчания и ее особом характере для людей, вступающих в брак по очевидной для всех взаимной симпатии. Торжество не омрачилось даже природными «вызовами», скорее, наоборот, летняя гроза, ненадолго разрядившая течение обложных дождей, привела за собой ненадолго и солнце, появление которого все восприняли как предвестие долгого счастливого брака:

«Каждый день шли дожди, лошади несли, разбрасывая комья синей черноземной грязи, тучные, пресыщенные влагой ржи клонили на дорогу мокрые серо-зеленые колосья, низкое солнце то и дело блистало сквозь крупный золотой ливень, - это, говорили, к счастливому браку, - алмазно сверкающие дождевыми слезами стекла кареты были подняты, в ее коробке было тесно, я с наслаждением задыхался от духов невесты и всего того пышного, белоснежного, в чем она тонула, глядел в ее заплаканные глаза, неловко держал в руках образ в золотой новой ризе, которым ее благословили...» («Ж. А.», с. 142-143).

Во время сенокоса и уборки урожая все обитатели усадьбы, включая стариков и детей, привлекались к работам в поле или в лесу, иногда случалось так, что помещик оставался практически в одиночестве, да и он сам торопился поскорее присоединиться к остальным и отдавать распоряжения уже на месте:

Среди двора, в батистовой рубашке,

Стоял барчук и, щурясь, звал: «Корней!» Но двор был пуст..............................

(«Сенокос», т. 1, с. 317)

«Корней, седлай!» Но нет, Корней в лесу, Осталась только скотница Елена Да пчельник Дрон.............................

(Там же)

Герои убеждены в том, что земледельческое время проходит быстро, сроки уборки ограничены погодными условиями, иногда меняющимися довольно 119

неожиданно, потому такую ценность в имении представляет каждый солнечный день, заставляющий позабыть (хотя бы до вечера) праздное времяпрепровождение, такое актуальное в летнюю жару.

Отдохновение от сельскохозяйственных работ позволяло вспомнить старую помещичью забаву - осенне-зимний охотничий сезон, начинавшийся в опустевших полях и лесах, на болотах. Охотничьи вылазки приобретали массовый характер, в них (в отличие от весенних и летних экспедиций) участвовали как сам владелец вотчины, так и его друзья, соседи, гости из города, специально обученные дворовые. Отправной точкой для описания осенней охоты всегда становились итоги сельскохозяйственного сезона, поскольку по-другому помещик не мог представить себе смену природных и календарных циклов:

«Много времени проводил я на деревне, по избам, много охотился - то с братом Николаем, то один. Борзых у нас уже не было, оставалась только пара гончих. Большие охоты, еще кое-где уцелевшие в уезде, травили волков, лисиц, далеко и надолго уходили в отъезжее поле, в места более прибыльные, чем наши. Мы же и русаку бывали рады, - вернее, нашим скитаньям за ним по осенним полям, на осеннем воздухе» («Ж. А.», с. 233).

Несвоевременность более ранних сроков охоты часто становилась предметом насмешек обитателей поместья, в сознании которых четко соотносились изменения в природе после окончания земледельческих работ и возможности полноценной охоты в окрестностях имения. Персонаж уже давно свыкся с метаморфозами, происходящими ежегодно на болотах, в лесу, в поле, и ожидает более успешного сезона, богатого охотничьими трофеями, открывающегося по мере сбрасывания лесом пестрого наряда листвы, обнажения пустеющего луга, неизбежного обмеления по осени рек и озер.

В семье Арсеньевых охотничий опыт передавался из поколения в поколение, поскольку любой мужчина в роду традиционно был приспособлен к любому этапу подобного освоения природных ресурсов. Отправляясь в угодья, Арсеньевы часто не 120

ставят перед собой цель добыть дичь, гораздо важнее для них - возможность отвлечься от усадебного быта, приобщиться к миру природы, разгадывая каждый раз ее новые загадки.

Вместе с отцом отправляясь на охоту в августе, Арсеньев-младший заведомо знает, что вылазка будет практически бесполезной, и вернутся они, скорее всего, без трофеев. Однако в приготовлениях к охоте он деятельно участвует и приходит в восторг от предчувствия медленного, неспешного похода по угодьям и серьезных разговоров на философские темы, традиционных во время привалов:

«Птиц было уже мало, - одни дрозды стаями, с веселым, притворно-яростным взвизгиванием и сытым квохтаньем, перелетали там и сям; в лесу было пусто, просторно, лес был не частый, далеко видный насквозь, солнечный <...> Когда мы вошли на тропинку, пролегавшую среди этой чаши к пруду, из подседа, из лапчатых орешников, вдруг с треском вырвался почти из-под ног у нас золотисто-рыжий вальдшнеп. Отец был так поражен столь ранним гостем, что даже растерялся, -выстрелил, разумеется, мгновенно, но промахнулся. Подивившись, откуда мог взяться в такую пору вальдшнеп, и подосадовав на промах, он подошел к пруду, положив ружье, присел на корячки и стал горстями пить» («Ж. А.», с. 73).

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >