Лирика И.А. Бунина: тематика, проблематика

Внимание современников поэта привлек уже первый сборник его лирики («Стихотворения 1887-1891 гг.»), опубликованный в типографии газеты «Орловский вестник». Читатель будто заново открыл для себя полузабытый мир русской природы, воссозданный в традициях Никитина, Кольцова, Полонского, Фета, а также Пушкина, которому Бунин старательно подражал даже в почерке. Сугубо пейзажная лирика в юношеских стихах поэта, разумеется, преобладала. В стихотворениях: «Не пугай меня грозою», «В темнеющих полях, как в безграничном море...», «Затишье», «Октябрьский рассвет», «Какая теплая и темная заря!» заметно стремление лирического героя передать многообразие состояний природного цикла, подробно остановиться на мельчайших, но таких знакомых каждому, деталях сезонного и суточного времени. Дробной, будто составленной из мельчайших подробностей, выглядит картина природы, омытой освежающим ливнем:

Как дымкой даль полей закрыв на полчаса, Прошел внезапный дождь косыми полоса И снова глубоко синеют небеса

Над освеженными лесами.

Тепло и влажный блеск. Запахли медом ржи, На солнце бархатом пшеницы отливают И в зелени ветвей, в березах у межи, Беспечно иволги болтают.

(«Как дымкой даль полей закрыв на полчаса...», т. 1, с. 70)

Нарочито приглушенные тона сопровождают описания таинственных закатов, каждый раз по-новому преображающих знакомые окрестности и обостряющих способности лирического героя видеть, слышать, чувствовать жизнь природы:

В темнеющих полях, как в безграничном море,

Померк и потонул зари печальный свет -

И мягко мрак ночной плывет в степном просторе Немой заре вослед.

Лишь суслики во ржи скликаются свистками,

Иль по меже тушкан, таинственно, как дух, Несется быстрыми, неслышными прыжками И пропадает вдруг...

(«В темнеющих поля, как в безграничном море...», т. 1, с. 58)

Основной мотив ранней пейзажной лирики - осеннее увядание природы, поэтизация слишком ранних и потому всегда неожиданных в своей стремительности закатов и запоздалых рассветов, лишь растворяющих ночное небо в серой дымке («Затишье», «Октябрьский рассвет»). Однако при кажущейся традиционности, пейзажи Бунина привлекают и определенной новизной решения: его лирический герой уверен в необходимости сезонных перемен в природе, он немногословен и эмоционален одновременно, предлагая свое видение изменяющихся окрестностей.

Наряду с лирикой природы первый сборник стихотворений Бунина вместил в себя и образцы лирики философской. Герой уже многое повидал и пережил, его биография в каждом конкретном стихотворении преподносится так, что у читателя не возникает сомнений: за редкие минуты счастья он расплачивается долгими периодами ожидания и тоски. Так возникают характерные для поэзии и прозы Бунина мотивы «счастья» - «страдания», «счастья» - «утраты»:

Мне вспоминается былое счастье,

Былые дни... Но мне не жаль былого:

Я не грущу, как прежде, о былом,-

Оно живет в моем безмолвном сердце,

8

А мир везде исполнен красоты.

Мне в нем теперь все дорого и близко...

(«В степи», т. 1, с. 72)

С неожиданной для молодого поэта убежденностью Бунин стремится донести мысль о том, что он кровно связан с Россией, родиной, она - его счастье и боль, мечта и реальность, зачастую весьма неприглядная. Мотив возвращения домой развивается в исповедальных монологах лирического героя, готового и радоваться и страдать вместе с родиной, открывшего в себе способность принимать все, что ниспошлет судьба ему, сыну неспокойного века:

Но я люблю, кочующие птицы, Родные степи. Бедные селенья -Моя отчизна; я вернулся к ней, Усталый от скитаний одиноких, И понял красоту в ее печали И счастие в печальной красоте.

(Там же)

Мотив возвращения в ранней лирике Бунина тесно сопрягается с мотивом странствования, уводящего русского человека от реалий, подлинно дорогих его сердцу, в погоню за несбыточными мечтами, ложными кумирами и ценностями. Нередко поэт прибегает к антитезе «город» - «поместье», противопоставляя подлинных патриотов людям, «потерявшим» себя в городе, слишком скоро утратившим привязанности, искренность в проявлении чувств, стыдящимся своего происхождения, своей родни, своей родины. В лирическом послании «Родине» поэт проводит сравнение такой «простой» Родины и матери героя - «усталой, робкой и печальной», которых он одинаково стыдится, оказавшись в кругу городских прожигателей жизни:

Они глумятся над тобою,

Они, о, родина, корят

9

Тебя твоею простотою, Убогим видом черных хат...

Так сын, спокойный и нахальный, Стыдится матери своей -Усталой, робкой и печальной Средь городских его друзей...

(«Родине», т. 1, с. 78)

Персонаж Бунина всегда одинокий странник: в родном доме он не смеет раскрыться перед близкими по крови и одновременно далекими по духу людьми, от них он стремится уйти в просторы полей и лесов, в угодьях же он оказывается один на один с природой, часто суровой и неласковой:

Вверху идет холодный шум, Внизу молчанье увяданья... Вся молодость моя - скитанья Да радость одиноких дум!

(«Седое небо надо мной...», т. 1, с. 69)

В первый сборник стихотворений Бунина проникают и религиозные мотивы: его лирический герой в особенно сложные периоды жизни обращается за помощью и благословением к Богу и Богородице, Ангелу-хранителю. Испытывая религиозный экстаз, персонаж слышит голос Всевышнего в звуках церковного органа («Под орган душа тоскует...»), в звоне колокола и стройном хоре певчих в костеле («В костеле»), в песне ребенка («Ангел»). Даже в этих стихотворениях Бунин-поэт призывает силы небесные обратить свой взор на землю, «малую родину», природу и «маленького человека», даровав всему счастье «правды и любви».

В 1898 году выходит в свет новый сборник стихотворений И.А. Бунина «Под открытым небом», в котором получает дальнейшее развитие прежняя проблематика. Все так же лирический герой погружен в раздумья о природе («Соловьи», «Весеннее», 10

«Крупный дождь в лесу зеленом...», «Костер», «Три ночи»), Боге («Троица», «В Гефсиманском саду») и любви, он остро наблюдателен и восприимчив к малейшим изменениям в окружающем мире, но мир этот теперь замкнут несколько иными границами: во время первых поездок по стране Бунин-поэт получил возможность узнать и другую Россию - южную, экзотическую, представленную цветущими садами и шумом моря, разноязычной речью и диковинными обрядами. С этого времени восточный колорит и символика будут постоянно соседствовать с привычными, неброскими образами Средней полосы России. Бунин не романтик, в его южной пейзажной лирике, как и прежде, преобладает реалистическая детализация, а шумящие на ветру приморские сады и бьющая в берег морская волна напоминают запущенные сады и тихие плесы родных мест. Грусть и тоска охватывают лирического героя во время ночных морских экскурсий и прогулок по аллеям сада; отрешенность от бытового, житейского способствует размышлениям о собственной незначительности перед лицом высших сил, Бога. Он снова одинокий странник, его путешествия дают начало исповедальным внутренним монологам, обращению к небу, звездам, Всевышнему, которые, в свою очередь, наблюдают за тернистым жизненным путем бесприютного скитальца («Поздний час. Корабль и тих и темен...», «Отчего ты печально, вечернее небо?», «Зеленоватый свет пустынной лунной ночи...»). Ночные лирические медитации персонажа приоткрывают новую грань его характера -способность вопреки всему сохранять жизнелюбие и стойко принимать все, что ниспошлет судьба:

За все, что пережито днем, За все, что с болью я скрываю Глубоко на сердце своем,-Я никого не обвиняю.

За счастие минут таких, За светлые воспоминанья

Благословляю каждый миг

11

Былого счастья и страданья!

(«Ночь наступила, день угас...», т. 1, с. 97)

Значительная доля стихотворений И.А. Бунина 1900-1904 гг. создана под впечатлением его поездки на Восток, в первую очередь, в Турцию и Византию, также на развитие поэта в этот период оказала влияние книга персидского поэта Саади «Тезкират». Философские взгляды автора во многом совпадают с позицией лирического героя стихотворения «Ночь», оба заняты поисками «сочетанья Прекрасного и вечного», «Прекрасного и тайного, как сон». В поисках заветной гармонии Бунин обращается к сюжетам из мировой истории, античности, книгам восточных мудрецов, «халдейским мифам», языческим легендам и Евангелию. Характерно, что подобными реминисценциями отзываются стихотворения, совершенно разные по тематике: очевидно, что для Бунина важен не повод, а эмоция, вызывающая к жизни тот или иной поэтический образ. Для него вполне естественно, заслушавшись на полевой дороге народной песней («валдайским серебром» звенящей вдали), наблюдать за жизнью небесных Антареса и Млечного Пути («Враждебных полон тайн на взгорье спящий лес») или, удивившись изменениям в ближайшем лесу, вспомнить о приближающемся празднике Троицы («Все темней и кудрявей березовый лес зеленеет...»); дыхание северного ветра на скалистом побережье навевает ему мрачноватые думы о судьбе Одина («В сумраке утра проносится призрак Одина...»); в туманных рощах накануне праздника Ивана Купалы он способен услышать диалог Богоматери с Господом:

«Погляди, возлюбленное чадо, Как земля цвела и красовалась! Да недолог век земным утехам: В мире Смерть, она и Жизнью правит».

Но Христос ей молвит: «Мать! не солнце, Только землю тьма ночная кроет:

12

Смерть не семя губит, а срезает

Лишь цветы от семени земного...»

(«Канун Купалы», т. 1, с. 188)

Тема смерти занимает едва ли не главенствующее место в сборниках указанного периода, поскольку переживания лирического героя связаны с постоянными и слишком частыми утратами, для него даже обряд венчания сопряжен с кладбищенскими мотивами: на церковном дворе непогода, и метель обвевает героев, как саваном, «поднимая снег с могил» («Эпиталама»). С надписи на могильной плите доносит герой божественные заповеди, преломляя их через историю своей жизни и, соответственно, смерти. Даже праведная жизнь обычного человека рано или поздно заканчивается, но наиболее талантливым и даровитым дано еще одно благо:

Завет любви хранил я в жизни свято:

Во дни тоски, наперекор уму,

Я не питал змею вражды на брата, Я все простил, по слову Твоему.

Я, тишину познавший гробовую,

Я, восприявший скорби темноты,

Из недр земных земле благовествую

Глаголы Незакатной Красоты!

(«Надпись на могильной плите», т.1, с. 155-156)

Могильная атрибутика проникает всюду: в ясный апрельский день умирает невеста («Эпитафия»), богиня печали угощает героя ядом с могилы любви («Чашу с темным вином подала мне богиня печали...»), темны и мертвы морские заливы поздней осенью («Звезды ночи осенней, холодные звезды...»), умирает, чтобы возродиться к жизни божественная царица Мира («Мира»), могилу поэта украшают лишь холодные мраморные плиты и пугающее своей белизной изваяние ангела с «опрокинутым светочем жизни» («Могила поэта»), мертвы и корабельный якорь, и 13

мачты со стороны воспринимаются лирическим героем «как черные могильные кресты» («На мертвый якорь кинули бакан...»).

«Нет смерти для того, Кто любит жизнь,» - восклицает Бунин, приводя читателя на степной курган - могилу смелого воина, не раз искушавшего смерть и проигравшего ей в конце концов один из поединков («Любил он ночи темные в шатре...»), тогда как безвольный, духовно слабый человек изначально обречен, сталкиваясь с враждебным миром, в котором он уже «как мертвый» блуждает («Это было глухое, тяжелое время...»).

Бунин наглядно демонстрирует, какой огромный мир простирается вокруг современного человека, «найти» себя в нем нелегко, но этот же мир он сжимает до границ «малой родины», родной земли, которые должно с благодарностью принимать и любить, как Божий дар, возделывать по мере сил:

За все Тебя, Господь, благодарю! Ты, после дня тревоги и печали, Даруешь мне вечернюю зарю, Простор полей и кротость синей дали.

(«За все Тебя, Господь, благодарю!», т. 1, с. 151)

Целый ряд бунинских стихотворений этого периода строится на раскрытии лирического сюжета («Отрывок», «Запустение», «Одиночество», «Бегут, бегут листы раскрытой книги...»), в то время как в его прозе тех лет господствует лиризм («Антоновские яблоки», «На хуторе», «В поле»); оба процесса, очевидно, свидетельствуют о сближении эпоса и лирики в творчестве автора. Воспоминания и размышления лирического героя спровоцированы какой-то одной деталью, оказавшейся в поле его зрения. Изображение природных или предметных деталей в лирике И. А. Бунина 1900-1905-х годов тесно соседствует с психологической характеристикой героя, ощутившего себя одновременно и наследником традиций дворянского - усадебного века, и свидетелем медленного «погасания» родовой вотчины. Именно такую мотивировку получают поступки и размышления лирического 14

героя элегии «Запустение» (1903 г.), происходит углубление эмоционального ряда и бунинских обобщений.

Дом, открывшийся взору героя, воспринимается закономерным финальным звеном в картине тотального усадебного запустения. Бунин подбирает соответствующее ситуации сравнение, одновременно реалистичное и символическое: «дом тихий, как могила», дом, в котором даже стены заговорили от тоски и часы издают «мертвый стук»:

Часы стучат, и старый дом беззвучно

Мне говорит: «Да, без хозяев скучно!..»

(«Запустение», т. 1, с. 191)

Лирический герой понимает, насколько закономерен процесс разрушения старого «дворянского гнезда», но его связывают с этим домом воспоминания о недавнем прошлом семьи. Психологическая характеристика персонажа осложняется непростым отношением к тем аксессуарным деталям усадебной старины, которые, казалось бы, еще так недавно были верными спутниками его предков в часы досуга:

А у стены качались клавесины.

Я тронул их - и горестно в тиши

Раздался звук. Дрожащий, романтичный,

Он жалок был, но я душой привычной

В нем уловил напев родной души:

На этот лад, исполненный печали,

Когда-то наши бабушки певали.

(Там же)

Прислушиваясь к музыке, персонаж испытывает умиление и щемящую грусть, вспоминая былых обитателей имения, и в то же время эти чувства соседствуют с легкой беззлобной иронией по отношению к доживающему свой век укладу. Вещи, любовно собранные предками в доме и когда-то оттенявшие богатство и знатность рода, теперь могут подчеркнуть разве что архаичность облика «дворянского гнезда»:

15

Чтоб мрак спугнуть, я две свечи зажег,

И весело огни их заблестели, И побежали тени в потолок, А стекла окон сразу посинели... Но отчего мой домик при огне Стал и бедней и меньше? О, я знаю -Он слишком стар.........................

(Там же)

Композиционно элегия «Запустение» разделена на две части, пограничным звеном для которых является фраза лирического героя: «Пора свести последние итоги». Значение первой части, в основном описательной, лиричной, передающей особенности мифологического времени, заключается в создании экспозиции, фона, всколыхнувшего воспоминания героя. В описании окрестностей, в постепенном «узнавании» старого дома и деталей интерьера, окружавших дворянина в детстве и юности, первые впечатления, полученные во время прогулки, подкрепляются эмоциями героя, пока еще не определившегося в своих ближайших планах. Решение лирического героя оставить дом навсегда созревает у него не сразу и окончательно укрепляется во время одинокого вечера, который он поначалу собирался приятно скоротать у камина, и который лишь невыгодно оттенил черты господствующего повсюду тлена и запустения. Решение далось ему непросто; направляясь в свой старый дом, персонаж не предполагал, что глубина пропасти, разделявшей его с патриархально-аграрным укладом предков, столь велика. Теперь, оказавшись здесь, он ощутил в полной мере, насколько огромным пространством были для него дом, сад, парк в детстве и юности, и насколько крошечными, ничтожно малыми для современного человека, представляются они ему сейчас.

Вторая часть элегии содержит неутешительные выводы о предназначении родовой вотчины в новых условиях российской действительности. Горькая и отрезвляющая реплика героя о том, что пора подвести последние итоги, дает начало 16

двум равнозначным в контексте «Запустения» монологам, отражающим время биографическое. Первый произносит сам персонаж, второй - дом. Именно старые стены смогли договорить те слова, начало которым было положено исповедальным, предельно искренним монологом героя:

......................Пора родному краю Сменить хозяев в нашей стороне. Нам жутко здесь. Мы все в тоске, в тревоге...

(Там же)

В элегии «Запустение» лирический герой задает начало сближению понятий «колыбель» и «могила», вспоминая, что он вырос здесь, но, не понимая, почему же теперь та же атмосфера действует на него так гнетуще.

Новый, 1907-го года, сборник стихотворений И.А. Бунина вызвал еще больший интерес, чем предыдущие, тематика же напрямую была связана с историей его создания. Щедрыми на события стали для поэта 1905-1907 годы: рядом с ним появилась любящая и преданная В.Н. Муромцева, расширился круг творческого общения, изменилась география путешествий. В декабре 1906 года умер отец Бунина, и значительную часть времени поэт вынужден был проводить в имении Васильевском, откуда часто присылал Муромцевой новые стихи: «Дядька», «Геймдаль», «Змея», «Тезей», «С обезьяной», «Пугало!», «Слепой», «Наследство». В апреле 1907 года Бунин отправился в четвертое заграничное путешествие: он посетил Святую землю, Египет, Сирию, Палестину, олицетворяющие в сознании поэта «все Некрополи, все кладбища мира». В причудливом смешении русских и восточных впечатлений родились стихотворения с усадебными мотивами и ориентальные стихи с мотивами исламскими, античными, египетскими, индийскими и т.д. Особое место в лирике И.А. Бунина заняли стихотворения с реминисценциями из Ветхого и Нового заветов.

Обратиться к истории старого помещичьего рода для Бунина, потерявшего отца, в тот период было просто необходимо. Вспоминая когда-то увиденное и пережитое, он 17

воскрешал в памяти дорогие лица, трогательные обычаи, многоголосие прежней жизни в Бутырках, Каменке, Озерках, Васильевском, Глотове.

Из усадебного пространства и времени лирический герой Бунина постоянно переносится на экзотический юг страны и еще более притягательный для него Восток. С ориентальными мотивами в стихотворениях поэта соотносят «морскую», «звездную», «религиозную» тематику, которые, безусловно, присутствуют в лирике. Однако, детальное рассмотрение стихотворений позволяет выявить следующую закономерность: образы и мотивы Востока в сознании лирического героя прочно связаны с путешествием, даже если им становится выезд на приморскую дачу. В другой обстановке: в Москве, Воронеже, Ельце, усадьбах герои восточных сказаний и легенд не тревожат лирического героя, его занимает исключительно бытовая сторона жизни обычного русского человека и окружающая обстановка.

Лирический герой обнаруживает знакомство с восточной символикой («Черный камень Каабы», «Гробница Сафии», «Храм Солнца», «Розы Шираза»), расшифровывает письмена Корана («Белые крылья», «Птица»), делится впечатлениями о своих паломничествах к Святой земле. Ориентальные стихотворения воспринимаются прямым продолжением лирических медитаций Бунина на темы Судьбы, Счастья, Страданья, Вечности, Мгновения, Утраты, Обретения. Постигая суть древних книг и забытых миров, лирический герой проецирует на свою жизнь вечные заветы, считая предначертанным свыше предназначение творить, создавать, будоражить стихами суетное окружение, оставаясь в памяти людской на века:

И я в пути, и я в пустыне.

И я, не смея отдохнуть,

Как Магомет к святой Медине, Держу к заветной цели путь.

Но зной не жжет - твоим приветом

Я и доныне осенен:

18

Мир серебристым, нежным светом

Передо мною напоен.

(«Белые крылья», т. 1, с. 259)

Бунина притягивают личности известные, действительно оставившие след, подобно юной Сафии, память о которой на Востоке «пять веков бессмертна и нетленна», или Джордано Бруно, взошедшему на костер в полной уверенности, что путь в огонь - путь в бессмертие («Умерший в рабский век Бессмертием венчается - в свободном!..»). Когда же речь заходит об обычном смертном - предке, современнике, потомке, Бунин предпочитает символам и пышным метафорам детализацию, показывая в лирических миниатюрах эпизоды из жизни любого россиянина, с каждодневными занятиями, редким отдыхом, выездом на дачу к морю и т.д. Поэт вспоминает многочисленные размышления и исповеди лирического героя, которому одинаково свойственно погружаться в раздумья, расположившись в усадебной гостиной или в кабинете («Мистику», «Келья»), на палубе корабля («В открытом море», «На рейде», «Проводы»), на прогулке по угодьям в поместье («Небо», «Донник») или по прибрежным скалам и виноградникам неподалеку от дачи («Вершина», «На винограднике», «На обвале»). Чаще всего герои Бунина - странники и скитальцы, размышляют о природе счастья, его противоречивых истоках и исходах, восходя на костер инквизиции («Джордано Бруно») или прогуливаясь по родовому кладбищу в поместье, ступая на землю, ставшую колыбелью ему и могилой предкам:

Ты, мать-земля, душе моей близка -

И далека. Люблю я смех и радость, Но в радости моей - всегда тоска, В тоске всегда - таинственная сладость!

(«Джордано Бруно», т. 1, с. 270)

Растет, растет могильная трава,

Зеленая, веселая, живая,

19

Омыла плиты влага дождевая,

И мох покрыл ненужные слова.

(«Растет, растет могильная трава...», т. 1, с. 266 )

Земля, земля! Весенний сладкий зов!

Ужель есть счастье даже и в утрате?

(Там же)

К концу 1909 года Бунин снискал себе славу как поэт и переводчик, его заслуги перед русской литературой вновь были оценены Пушкинской премией (предыдущую он получил за поэму «Листопад», перевод «Песни о Гайавате» Лонгфелло и стихотворения разных лет), тогда же поэт был избран почетным академиком. Все реже доводилось Буниным бывать в России - значительную часть времени они проводили за границей, сказывалось уже не только пристрастие семейства к путешествиям, но и нездоровье Ивана Алексеевича и Веры Николаевны. В окружении Буниных часто поговаривали, что сам академик «пишет только прозу», хотя стихотворений в предреволюционный период им написано немало, но до их публикации дело доходило редко. Некоторые, наиболее любимые, Бунин предлагал в журнальной версии, например, для февральского номера «Современных записок» (1914 г.) поэт передал из Италии написанные в разное время стихотворения: «Псковский бор», «Причастница», «При свече», «Купальщица», «Норд-ост», «Отчаяние»; для газеты «Русское слово» предназначались: «Господь скорбящий», «Плач ночью», «Иаков». Другие стихотворения становились известными благодаря "устным выступлениям" поэта в семейной или дружеской обстановке; третьи обязаны своим появлением именно «домашним» впечатлениям. Так создавалось философское стихотворение «Собака».

Бунины часто общались с Горьким, Иван Алексеевич дорожил его мнением, советовался по вопросам и творческим, и житейским, подолгу гостил в доме писателя. Одно из посещений особенно запомнилось Буниным, в дневнике Веры Николаевны 20

осталась об этом краткая запись: «4 августа написаны стихи «Собака» - эти стихи навеяны собакой Горького, сибирской породы». Изображения животных нередки в стихотворениях Бунина, как правило, они становятся важным звеном в пейзажных зарисовках и бытовых жанровых пейзажах, могут иносказательно выражать авторскую позицию, однако в данном случае речь идет о некоем соучастии, единении душ. В привычной для Бунина обстановке: дом заметает вьюга, под окном раскачиваются заснеженные, обледеневшие тополя, - происходит воображаемый диалог человека и животного. Лирическому герою тепло и уютно в доме, у камина, непогода за окном его не радует, он с ней смирился, как с данностью, но, перехватив «особенный» взгляд северной собаки, брошенный на «вьюжный двор, на снег», он понимает причину ее тоски. Инстинкт гонит пса из обстановки сытости и видимого комфорта в мороз и вьюгу, в заснеженные дали северного края, о которых изнеженный лирический герой может думать только с содроганием. Они разные, но волею судеб здесь вместе грустят о несбыточном, манящем:

Вздыхая, ты свернулась потеплей

У ног моих - и думаешь... Мы сами Томим себя - тоской иных полей, Иных пустынь... за пермскими горами.

Ты вспоминаешь то, что чуждо мне: Седое небо, тундры, льды и чумы В твоей студеной дикой стороне.

(«Собака», т. 1, с. 266)

Обмен взглядами обнаруживает в человеке особое свойство, которое он ощущает скорее как наказание, чем благо: лирический герой «как бог», обречен «познать тоску всех стран и всех времен», поскольку высшее знание требует от него и всеотзывчивости, готовности понимать и принимать чужую тоску и боль как свою.

В. Набоков в рецензии на сборник Бунина «Избранные стихи» (Париж, 1929 г.) 21

также угадывает в героях стихотворения жителей усадьбы, расположенной в русской сказочной глуши, в эту же глушь и сказку уводит поэт в другом очень важном для него стихотворении этого периода - «Псковский бор» (1912 г.). Побывав в Витебской губернии, в окрестностях Себежа, Бунин вновь почувствовал себя последователем Пушкина-философа и пейзажиста. Первые впечатления Бунин наскоро перенес в дневник и позже почти дословно воспроизвел детали пейзажа в тексте стихотворения. Удивительная по своей красоте картина русской природы способствует пробуждению поэтической и житейской памяти, вызывает главный в той ситуации вопрос:

Достойны ль мы своих наследий?

Мне будет слишком жутко там, Г де тропы рысей и медведей Уводят к сказочным тропам,

Где зернь краснеет на калине, Где гниль покрыта ржавым мхом И ягоды туманно-сини

На можжевельнике сухом.

(«Псковский бор», т. 1, с. 341)

Лирический герой в стихотворениях данного периода находит в себе силы принять наследие предков в том облике, который сохранился к началу XX века, так в стихотворении «Сенокос» он стал свидетелем одного, типичного дня в поместье; на его глазах сменялись участники событий, развенчивая мнение скептиков о том, что жизнь в «глубинке» замерла. В тексте отчетливо выражено эпическое начало, лирический герой рассказывает об этапах страдного дня и его действующих лицах, подкрепляя свои наблюдения репликами персонажа и создавая звуковые образы, многоголосие усадебной жизни.

Уже название стихотворения подготавливает читателя к восприятию картин времени земледельческого, и в первых трех эпизодах ход работ в лесу и подготовка к 22

ним молодого помещика изображены реалистично, с обилием деталей.

Усадьба описана Буниным как дом для всех тех, кого судьба свела в этом уголке России, - для представителей дворни, для молодого барина, для разнообразных домашних животных и птиц. Население «дворянского гнезда» активно использует преимущества, предоставляемые расположением дома, в действительности опирающегося на колонны искусственные и визуально - на естественные - стволы деревьев. Поэтому любой посетитель дома и главного зала ощущает, как за балконом и за окнами продолжается пространство комнат и других внутренних помещений, а птицы так освоились на территории, что незаметно для себя перелетают с деревьев в дом и обратно:

Везде открыты окна... А над домом

Так серебрится тополь, так ярка

Листва вверху - как будто из металла,

И воробьи шныряют то из зала,

В тенистый палисадник, в бересклет,

То снова в зал... Покой, лазурь и свет...

( «Сенокос», т. 1, с. 317)

...На балкон

Открыта дверь, и солнце жарким светом

Зажгло паркет, и глубоко паркетом

Зеркальный отблеск двери отражен,

И воробьи крикливою станицей

Проносятся у самого стекла ... (Там же)

Здесь хорошо всем, и лирический герой замечает, что даже бродяги чувствуют себя как дома во дворе и осмеливаются пройти в комнаты и парадный зал.

Пора сенокоса изображена И.А. Буниным не только как одно из важных звеньев земледельческого времени, но и как апогей летнего календарного сезона; именно тогда персонажи ощущают особенное состояние разомлевшего неба над домом и садом, 23

любуются необыкновенной белизной облаков, вдыхают такой знакомый по усадебной поэзии и прозе, душный аромат сена. Это многообразие звуков, запахов, красок является одним из проявлений биографического времени в изображении усадебной жизни; не нуждающаяся в идеализации, данная временная разновидность основана на реальных переживаниях персонажей, независимо от своего статуса, наслаждающихся расцветом природы вокруг.

Издавна поместье объединяло в своих пределах людей и животных, рачительный хозяин в редких случаях не хвастался перед соседями и гостями породистыми лошадьми или выводками собак. Помимо декоративной функции, такие увлечения преследовали и утилитарные цели: при необходимости любой из этих породистых красавцев становился верным спутником хозяина в дальних и ближних путешествиях по окрестностям имения. В элегии «Сенокос» такая необходимость возникла, как только барчук выяснил, что все уже отправились в лес, а он пока еще не участвует в общей деятельности. Тогда и вспомнился ему красавец-конь Ами, пережидающий, по обыкновению, самую жару в конюшне. Бунин, пожалуй, впервые так подробно описывает внутреннее и внешнее пространство конюшни, детали интерьера будто нанизываются друг на друга, убеждая читателя в налаженности быта в отдельно взятом поместье и в достатке его владельцев; в той же мере это относится к изображению коня, его ухоженности, богатству сбруи:

В конюшне полусумрак и прохладно,

Навозом пахнет, сбруей, лошадьми, Касаточки щебечут... И Ами, Соскучившись, тихонько ржет и жадно Косит свой глаз лилово-золотой В решетчатую дверку... Стременами Звенит барчук, подняв седло с уздой, Кладет, подпруги ловит - и ушами Прядет Ами, вдруг сделавшись стройней 24

И выходя на солнце. Там к кадушке Склоняется, - блеск, небо видит в ней И долго пьет... И солнце жжет подушки, Луку, потник, играя в серебре...

(Там же)

Бунин-поэт внимателен к малейшим изменениям, происходящим в этот яркий летний день с природой и людьми. Он сообщает, что уже через час после отъезда молодого барина на сенокос в имении происходит новое событие, не очень значительное по здешним меркам, но важное для характеристики обстановки «дворянского гнезда». Четвертая часть элегии представляет собой еще одну зарисовку усадебной жизни, интерпретируют которую уже не лирический герой или персонаж-дворянин, а простые люди, далекие как от барских трудов, так и от их забав. Лирический герой незримо следует по поместью за бродягами, судя по их поведению, частыми гостями здесь:

А через час заходят побирушки:

Слепой и мальчик. Оба на дворе Сидят, как дома.....................

(Там же)

В то время, когда никого из хозяев или всевидящей дворни не оказывается поблизости, маленький бродяга сначала заглядывает в окна, удостоверяется, что на нижних этажах никого нет, и проходит в зал. Именно через ощущения ребенка передаются уже давно охватившие всех в этот день чувства радости и счастья, полноты бытия в этом старом «дворянском гнезде». Мальчика заворожили и привели в неописуемый восторг детали интерьера, будто сливающиеся с окружающей природой и по-прежнему радующие и взор, и слух наблюдателя:

.....................Мальчик босоногий

Заглядывает в окна, на пороге

Стоит и медлит... Робко входит в зал,

25

С восторгом смотрит в светлый мир зеркал.

Касается до клавиш фортепьяно -

И, вздрогнув, замирает: звонко, странно

И весело в хоромах!..

(Там же)

Так было задумано в далекие времена архитекторами и первыми владельцами вотчины; все, обращенное к сердцу, к чувствам человека, а не к его разуму, и в новых условиях наступившего XX века доказывало право на свою жизнеспособность. Мальчик, безусловно, идеализирует барскую жизнь, но это относится в равной степени и к наследию прошлого - ко всем этим вещам, роскошной обстановке, архитектурным элементам, и в не меньшей степени это относится к одному из дней поры сенокоса, наполнившему какой-то особенной атмосферой и дом, и сад, и даже хозяйственные постройки во дворе. В бунинском стихотворении многочисленные и разнообразные детали усадебного быта не заслоняют, а, напротив, оттеняют главное: умение автора за повседневными заботами увидеть гармонию вечного и преходящего в жизни, передать полноту бытия, открывшуюся каждому герою по-своему в пределах старого имения.

В стихотворениях предреволюционных лет И.А. Бунин все чаще обращается к теме поэта и поэзии, чтобы выразить значение поэтического слова и силу его воздействия на человека. С точки зрения поэта, особую ценность приобретает слово, подкрепленное искренним интересом к жизни другого человека, стремлением отдавать себя без остатка, сгорая для людей. В стихотворении «Кадильница», так любимом Буниным, на первый взгляд, возникают символы, обращенные в прошлое: забытый монастырь в горах Сицилии, темный храм, разрушенный алтарь и брошенная на выщербленные плиты пола потухшая кадильница - «вся черная внутри от угля и смолы». Параллель, которую проводит герой, воспринимается несколько неожиданно, как и само смелое сравнение кадильницы, когда-то пылавшей, и сердца поэта, сейчас «полного огня и аромата». Наказ, который дает лирический герой, может и должен обернуться самоистреблением для смельчака, принимающего его, как руководство к действию:

Ты, сердце, полное огня и аромата,

Не забывай о ней. До черноты сгори.

(«Кадильница», т. 1, с. 392)

О всеотзывчивости поэта вспоминает Бунин в стихотворении «В горах», утверждая, что подлинное искусство создается эмоциями и «памятью сердца», а не мастерством. Истинное предназначение поэта заключается в способности отозваться на подлинно жизненные явления, величественные в своей простоте и отразить эту «правду», в ущерб различным новомодным «поэтизмам»:

Поэзия темна, в словах не выразима:

Как взволновал меня вот этот дикий скат,

Пустой кремнистый дол, загон овечьих стад, Пастушеский костер и горький запах дыма!

Тревогой странною и радостью томимо,

Мне сердце говорит:

«Вернись, вернись назад!»

(«В горах», т. 1, с. 401)

К 1916 году разногласия И.А. Бунина с молодыми поэтами разных школ достигли своего апогея, он разошелся во взглядах и с символистами, и с Северяниным, и с акмеистами. Пустота и мелкотемье, надуманность и бессодержательность современной лирики, отданной в угоду новаторской форме, отмечались Буниным едва ли не в каждом новом сборнике и альманахе, в стихотворении «Поэтесса» он создает пародию на современных богемных дам, поэтому противопоставляет его персонаж современным литературным «пустословам» стремление прожить сотни и тысячи жизней с героями своих произведений:

Поэзия не в том, совсем не в том, что свет Поэзией зовет. Она в моем наследстве.

Чем я богаче им, тем больше я поэт.

27

Я говорю себе, почуяв темный след

Того, что пращур мой

воспринял в древнем детстве:

- Нет в мире разных душ

и времени в нем нет!

(Там же)

В редких случаях И.А. Бунин проявляет себя как подлинный Учитель, наставляющий современного человека на путь истинный в стремлении сохранить и донести до потомков мощь и красоту слова («Слово»). Тогда речь поэта приобретает афористичность, обычно не свойственную ему, фраза становится чеканной и завораживающей, убеждая читателя в необходимости беречь

Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,

Наш дар бессмертный - речь.

(«Слово», т. 1, с. 369)

В философской лирике этого периода взгляд поэта в будущее исполнен тревоги за судьбу России («Канун», «Семнадцатый год», «Мы сели у печки в прихожей...»). Лирический герой названных стихотворений возвращается в родовую вотчину и наблюдает за изменениями в отношениях бывших хозяев и слуг, признавая в современных имениях и деревнях преобладание диких нравов, жестокости, вандализма, оправдать которые можно далеко не всегда.

Бунин в течение неполного года от предчувствий надвигающейся катастрофы («Канун») переходит к констатации фактов многочисленных бесчинств в поместьях («Семнадцатый год», «Мы сели у печки в прихожей...»). В образе взбесившегося во время страды, сорвавшегося с цепи пса Бунин иносказательно пытается передать угрозу бессмысленного и жестокого крестьянского бунта, тревогу за будущее россиян, вновь перекликаясь с риторическим вопросом в финале гоголевских «Мертвых душ»:

..................Куда летит

Через усадьбу шалый пес?

(«Канун», т. 1, с. 420)

Философское начало в лирике 1917 года соседствует, во-первых, с реалистическими зарисовками очевидца событий, во-вторых, с символическим осмыслением участи русского дворянина, по стечению обстоятельств теряющего все и сразу.

Россия прошлого здесь представлена образами-эмблемами дома, «старинного и заброшенного» «в степной и глухой стороне», старой печи - хранительницы последнего тепла в ночи «долгой, хмурой, волчьей», а также икон, чудом уцелевших в разграбленной усадьбе, - верный знак того, что Христос еще не забыл своих детей:

Ночь - долгая, хмурая, волчья, Кругом все снега и снега, А в доме лишь мы да иконы Да жуткая близость врага.

(«Мы сели у печки в прихожей...», т. 1, с. 448)

«Враг» этот в стихотворении «Семнадцатый год» обрисован довольно конкретно и перечислены его деяния и нововведения в упорядоченной прежде поместной жизни:

Наполовину вырубленный лес, Высокие дрожащие осины И розовая облачность небес: Ночной порой из сумрачной лощины Въезжаю на отлогий косогор И вижу заалевшие вершины, С таинственною нежностью в упор Далеким озаренные пожаром.

Остановясь, оглядываюсь: да, Пожар! Но где? Опять у нас, - недаром Вчера был сход!

(Там же)

Исторические события, оторвавшие крестьян и помещиков от привычного труда на земле - война 1914 года и революционные изменения 1917-го внесли существенные коррективы и в проведение страдной поры. Лирический герой констатирует факты, наблюдаемые им как в отдельно взятом поместье, так и повсеместно: поля пустуют без хозяина, едва взошедшие посевы чахнут, зерновые культуры простаивают, не убранные, дольше всяких сроков, отданные во власть палящему солнцу:

Вот рожь горит, зерно течет, Да кто же будет жать, вязать? Вот дым валит, набат гудет, Да кто ж решится заливать? Вот встанет бесноватых рать И, как Мамай, всю Русь пройдет... Но пусто в мире - кто спасет?

Но бога нет - кому карать?

(«Канун», т. 1, с. 420)

Предощущение могильного холода за дымной завесой пожаров в отеческих краях заставляет Бунина подыскивать неожиданные сравнения, наиболее точно передающие чувство страха, парализующего волю, и общий трагизм ситуации:

Презренного, дикого века Свидетелем быть мне дано,

И в сердце моем так могильно, Как мерзлое это окно.

(«Мы сели у печки в прихожей...», т. 1, с. 448)

Защищенной от вторжения стихийных сил, порожденных временем, в сознании лирического героя предстает лишь творческая свобода поэта. Только она позволяет забыться ненадолго в предреволюционном хаосе и перенестись в мир, уже разрушенный в реальности, но еще существующий в памяти.

30

Кроме философских размышлений о роли поэта и значении врачующего души современников и потомков искусства, И.А. Бунин тщательно, мелкими штрихами воссоздает тот идеальный, милый его сердцу пейзаж, который способствует неторопливому течению мысли:

Этой краткой жизни вечным измененьем

Буду неустанно утешаться я, -

Этим ранним солнцем, дымом над селеньем, В свежем парке листьев медленным паденьем И тобой, знакомая, старая скамья.

(«Этой краткой жизни вечным измененьем...», т. 1, с. 450)

Бунин в самый канун прощания с дворянской Россией не пытается адресовать свои стихи благодарным потомкам, а, заведомо разуверившись в их способности оценить прекрасное, завещает созданное собратьям по перу - «будущим поэтам», в мечтах своих являясь

.................бестелесным,

Смерти недоступным, -Призраком чудесным В этом парке розовом, в этой тишине.

(Там же)

Колористика стихотворений 1916-1922 годов несет на себе дополнительную смысловую нагрузку: если розовый усадебный парк для автора является одновременно воспоминанием и мечтой, то полыхающее огненно-красными сполохами поместье обнаруживает лицо России настоящей, до боли реальной, с жуткой гримасой неизбывной мужицкой злобы запалившей «вишневые сады», где некогда блаженствовали обитатели «дворянских гнезд».

Как следует из поэтического наследия И.А. Бунина, в 1922 году он с отчаянием признавал, что вторую жизнь эти «гнезда» уже не смогут обрести, а вырванные из привычной среды «птенцы» обречены смириться с жалким жребием эмигрантов, 31

занесенных злыми ветрами истории на чужую сторону.

Так, будучи исторически обусловленной, совершается смена традиционных для России укладов, читатель становится свидетелем того, как уступает свои позиции, казалось бы, незыблемые и прочные, патриархально-аграрный уклад, вытесняемый дальнейшей капитализацией страны, и как русский дворянин постепенно свыкается с мыслью о необходимости эмиграции, как единственной возможности спастись от диктатуры революционного народа.

В поздних стихотворениях И.А. Бунина 1918-1953 годов все чаще звучит мотив утраты. Вспоминая себя, прежнего, лирический герой называет судьбоносную дату: 1885 год. В одноименном стихотворении Бунин сравнивает время работы над первыми стихотворениями, свою влюбленность, полноту жизненных сил, впервые прочувствованные над свежевырытой могилой одного из родственников, и свое нынешнее состояние, которое трудно назвать иначе, как доживание. Вновь в одном контексте сталкиваются понятия «жизнь» и «смерть», когда-то, в юности, не удручающие молодого поэта своей близостью, а теперь открывшиеся в полной мере:

Была весна, и жизнь была легка.

Зияла адом свежая могила,

Но жизнь была легка, как облака, Как тот дымок, что веял из кадила.

Земля, как зацветающая вновь,

Блаженная, лежала предо мною -

И первый стих, и первая любовь

Пришли ко мне с могилой и весною.

(«1885 год», т. 8, с. 18)

На закате дней своих лирический герой ощущает особый символический смысл тех давних событий, прямое указание на быстротечность земной жизни и взаимосвязь всего сущего в Божьем мире. Бунин напоминает поэту, что его предназначение -32

остаться в памяти людской навечно, ему даровано больше, чем остальным, потому и не пугает его смерть своим приближением, становящимся все более явным.

Образ бесприютного скитальца в стихотворениях позднего периода занимает центральное место. Его приют - дача или съемное, чужое жилье - всегда временный, он не способен надежно защитить от тягот и тревог неспокойного времени «маленького человека», частичку бытия:

У зверя есть нора, у птицы есть гнездо.

Как бьется сердце, горестно и громко,

Когда вхожу, крестясь,

в чужой, наемный дом

С своей уж ветхою котомкой!

(«У зверя есть нора, у птицы есть гнездо...», т. 8, с. 12)

Стихотворение «У птицы есть гнездо, у зверя есть нора...» построено как развернутая антитеза. Противопоставляются привычные природно-предметные образы: с одной стороны, поданные в едином эмоциональном ключе синонимы убежища, надежного приюта: гнездо птицы, нора зверя, отцовский двор, родной дом, с другой - емкое понятие - «чужой, наемный дом», и в нем суждено поселиться уже не полному надежд герою «с сердцем молодым», а доживать свой век одинокому старику «с ветхою котомкой».

Неизменными спутниками героя становятся чувства разочарования и презрения ко всему и всем, он разуверился, исчерпал себя, щедро раздаривая людям благо, дарованное ему высшими силами - поэтический огонь. Бунин показывает процесс мучительного самоанализа персонажа, его внутренние монологи исполнены чувства неизбывной тоски, какого-то вселенского пессимизма:

Познал я, как ничтожно и не ново

Пустое человеческое слово,

Познал надежд и радостей обман, Тщету любви и терпкую разлуку 33

С последними, немногими, кто мил,

Кто близостью своею облегчил

Ненужную для мира боль и муку,

И эти одинокие часы

Безмолвного полуночного бденья, Презрения к земле и отчужденья От всей земной бессмысленной красы.

(«В полночный час я встану и взгляну...», т. 8, с. 14)

Обращаясь к важнейшим этапам прожитой жизни, персонаж Бунина в первых эмигрантских стихотворениях еще сохраняет веру и надежду на помощь Высших сил, со временем эта вера сходит на нет, усугубляя трагедию одинокого, битого жизнью человека:

Пылай, играй стоцветной силою,

Неугасимая звезда,

Над дальнею моей могилою,

Забытой богом навсегда.

(«Сириус», т. 8, с. 13)

Одиночество и воспоминания выпадают на долю изгнанника, они причиняют все большие мучения герою, поскольку память сохраняет очень яркие, зримые эпизоды прошлой жизни. Поэт обретает способность принимать все, запомнившееся ему в прошлой жизни на родине, в его интерпретации картин былого уже нет ни иронии, ни критического пафоса. Поэтизация России сопутствует зрелой и поздней лирике И.А. Бунина. Элегическая тональность как нельзя лучше оттеняет стремление автора, переосмыслив многое в той, прошлой атмосфере, сохранить ее в памяти всю - с запахами, красками, звуками, с приметами повседневности и ощущением полноты бытия, приобщиться к которым каждому русскому человеку необходимо:

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

И лазурь, и полуденный зной...

34

Срок настанет -

господь сына блудного спросит: «Был ли счастлив ты в жизни земной?»

И забуду я все - вспомню только вот эти Полевые пути меж колосьев и трав -И от сладостных слез не успею ответить, К милосердным коленям припав.

(«И цветы, и шмели, и трава, и колосья...», т. 8, с. 8)

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >