ЭССЕИСТИКА И.А. БРОДСКОГО: ОСОБЕННОСТИ ПОЭТИКИ И ЧИТАТЕЛЬСКОГО ВОСПРИЯТИЯ

Творческая судьба Иосифа Александровича Бродского - это пестрая лента на платье современной культуры. Его поэзия и проза, переводы, воспоминания говорят о жизни человека, «который любит родину больше чем чужбину», преображая «плоскость русского рельефа», где в описании Запада мы видим «парадоксальное, оксюморонное сочетание конкретности и предельной <...> без-видности», что заставляет нас воспринимать наследие Бродского не с позиции устоявшихся мифов, а с позиций феноменологии, поэтики и рецептивной эстетики [Лосев Л.В. 2010, с. 503, 505, 514].

Работ, посвященных изучению эссеистики И.А. Бродского сравнительно немного. Среди них можно выделить статью А.В. Корчинского «Опыт письма и «сублимация» времени в эссеистике И. Бродского». В качестве проблемы, выявленной автором, можно назвать метапоэтическую рефлексию, направленную на созерцание пространства и времени в искусстве и в частности русской литературе самим Бродским. На примере литературоведческих эссе А.В. Корчин-ский делает вывод о том, что опыт письма, или творческий опыт, по мнению Бродского, представляет собой «целостный опыт отношения автора и текста», а где последний «накапливает в себе (эмпирическое) читательское время посредством установки на многократному чтению» [Корчинский, Интернет-ресурс]. Но как же «сублимируется» время в процессе творчества? Полагаем, что художественное время, равно как и публицистическое, способно сублимироваться в результате творчества - тексте, а отражаться в творческой памяти, о чем будет подробно рассказано ниже.

В данном исследовании мы ставим перед собой цель рассмотреть особенности выражения эссеистического мышления автора-публициста на примере жанровых текстов. В поле нашего исследования оказались такие аспекты поэтики публицистики Бродского, как портрет, творческая память (как продукт «сублимации» публицистического времени) и публицистическое пространство в контексте читательского восприятия.

Семантика портрета в эссеистике Иосифа Бродского.

Художественный образ как категория эстетики характеризует «результат осмысления автором (художником) какого-либо явления, процесса, свойственными тому или иному виду искусства способами, объективированный в форме произведения как целого или его отдельных фрагментов, частей» [Скиба 2004 с. 23]. Образы же публицистики «обладают синтетической природой», поскольку «в них сильно с одной стороны - чувственно-эмоциональное начало, а с другой - логикопонятийное» [Ким 2004, с. 205]. В образной трактовке публицистического факта большую роль играет авторское воображение: создание документального образа происходит «через цепь ассоциативных связей и представлений» [Ким 2004, с. 196].

Персонаж как вид художественного образа представляет собой «субъект действия, переживания, высказывания в произведении» [Чернец 2004 а, с. 197]. Портрет персонажа создается посредством описания его наружности (лица, фигуры, одежды). С ним тесно связано изображение видимых свойств поведения (жестов, походки, мимики, манеры держаться) Представление о персонаже читатель получает «из описания его мыслей, чувств, поступков, из речевой характеристики, так что портретное описание может и отсутствовать» [Юркина 2004, с. 252]. Ролан Барт отмечает, что «в стремлении полностью заменить лицо маской <...> скрывается, вероятно, не только мотив тайны, <...> сколько мотив лица-архетипа» [Барт 2008, с. 133-134]. Следуя типизации, автор-публицист стремится создавать не только художественно-документальные образы, но и архетипические, отражающие первичные, концептуальные представления о той или иной прецедентной личности в картине мира автора.

(1) Был крошка-Ленин в светлых кудряшках, похожий на херувима. Затем Ленин на третьем и на четвертом десятке - лысеющий и напряженный, с тем бессмысленным выражением, которое можно принять за что угодно - желательно за целеустремленность. Лицо это преследует всякого русского, предлагая некую норму человеческой внешности - ибо полностью лишено индивидуального. <...>3атем был пожилой Ленин, лысый, с клиновидной бородкой, в темной тройке, иногда улыбающийся, а чаще обращающийся к массам с броневика или трибуны какого-нибудь партийного съезда, с простертой рукой.

Были варианты: Ленин в рабочей кепке, с гвоздикой в петлице; в жилетке у себя в кабинете за чтением или письмом; на пне у озера, записывающий свои «Апрельские тезисы» или еще какой-то бред, на лоне. И, наконец, Ленин в полувоенном френче на садовой скамье рядом со Сталиным, единственным, кто превзошел его по числу печатных изображений [Бродский 2006, с. 17-18J.

Портреты-копии В.И. Ленина в авторской картине мира Бродского пестрят своим разнообразием: «крошка-Ленин», «Ленин на третьем и на четвертом десятке» и, наконец, «пожилой Ленин». Этот эволюционный ряд иллюстрирует идеал советского человека в детстве, зрелости и старости, «преследующий всякого русского».

Варианты изображения Ленина - «в рабочей кепке», «в жилетке», «на пне у озера», «в полувоенном френче» - мифологизируют образ вождя мирового пролетариата. Детализация портретного описания («лысый, с клиновидной бородкой, в темной тройке, иногда улыбающийся, а чаще обращающийся к массам с броневика или трибуны какого-нибудь партийного съезда, с простертой рукой»), а также слова-конкретизаторы («записывающий свои «Апрельские тезисы» или еще какой-то бред, на лоне») создают атмосферу десакрализации образа - от исторической личности к культурной симуляции.

(2) Вспоминаю их не от тоски, но оттого, что именно тут моя мать провела четверть жизни. Семейные люди редко едят не дома; в России - почти никогда. Я не помню ни ее, ни отца за столиком в ресторане или даже в кафетерии. Она была лучшим поваром, которого я когда-либо знал, за исключением, по жалуй, Честера Каллмана, однако у того в распоряжении было больше ингредиентов. Очень часто вспоминаю ее на кухне в переднике - лицо раскраснелось и очки слегка запотели - отгоняющей меня от плиты, когда я пытаюсь схватить что-нибудь прямо с огня. Верхняя губа блестит от пота; коротко стриженные, крашенные хной седые волосы беспорядочно вьются. "Отойди! - она сердится. - Что за нетерпение!" Больше я этого не услышу никогда » [Бродский, Полторы комнаты, Интернет-ресурс].

Образ матери в авторской картине мира Бродского создается в координатах «внешность», «одежда» и «поведение». Наблюдательность Бродского проявляется как в художественности, так и в документальности, реалистичности, детальности портретных описаний - «вспоминаю ее на кухне в переднике — лицо раскраснелось и очки слегка запотели», «Верхняя губа блестит от пота; коротко стриженные, крашенные хной седые волосы беспорядочно вьются».

Здесь автор использует модальную рамку исповеди - «очень часто вспоминаю», «Больше я этого не увижу никогда», - реализуя принцип коммуникативной искренности в отношениях с Читателем, беседа с которым носит интимно-доверительный характер.

(3) Затем мы с капитаном Ф. М. сидим за столом, и, пока отец распаковывает ящики, мать, в желто-розовом крепдешиновом платье, на высоких каблуках, всплескивает руками и восклицает: "Ach! Oh wunderhar!" - по-немецки, на языке ее латвийского детства и нынешней службы переводчицей в лагере для военнопленных, - и капитан Ф. М., высокий и стройный, в незастегнутом темно-синем кителе, наливает себе из графина рюмочку, подмигивая мне как взрослому. Ремни с якорями на пряжках и парабеллумы в кобурах лежат на подоконнике, мать ахает при виде кимоно. Война окончена, наступил мир, я слишком мал для того, чтоб подмигнуть в ответ [Бродский, Полторы комнаты, Интернет-ресурс].

Описания внешности персонажей в представленном фрагменте («мать, в желто-розовом крепдешиновом платье, на высоких каблуках» и «капитан

Ф. М., высокий и стройный, в незастегнутом темно-синем кителе») документальны и актуализируют автобиографические сюжеты, развертывание которых сопровождается сменой рамок восприятия - «настоящее/прошлое» (см. фрагмент «мать, в желто-розовом крепдешиновом платье, на высоких каблуках, всплескивает руками и восклицает: "Ach! Oh wunderbar!" - по-немецки, на языке ее латвийского детства и нынешней службы переводчицей в лагере для военнопленных»), а также «ребенок/взрослый» (см. фрагмент «капитан Ф. М., высокий и стройный, в незастегнутом темно-синем кителе, наливает себе из графина рюмочку, подмигивая мне как взрослому. Ремни с якорями на пряжках и парабеллумы в кобурах лежат на подоконнике, мать ахает при виде кимоно. Война окончена, наступил мир, я слишком мал для того, чтоб подмигнуть в ответ»).

Портретные образы у Бродского документальны и высокохудожественны одновременно. Характерология такова, что перед нами сами портретные описания являются во многом сюжетообразующими в исследуемых жанровых текстах.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >