ТРАНСФОРМАЦИЯ СТАТУСА НАУКИ И НАУЧНОЙ РАЦИОНАЛЬНОСТИ В ИНФОРМАЦИОННУЮ ЭПОХУ

Взаимосвязь науки и общества: традиции Модерна, социокультурное измерение, новые тенденции

Постановка вопроса о том, что такое наука и научное знание, каковы особенности их возникновения, функционирования и развития, - это свидетельство духовной культуры общества. Поиск ответов на эти вопросы постоянно стимулирует общественное сознание, образовательные и воспитательные институты к выработке способов и форм интеллектуализации человека, созидательной научной политике, совершенствованию образования и самообразования. Приобщение людей к накопленному арсеналу знания -это важная, но недостаточная задача. Человечество способно развиваться только в том случае, если оно задается проблемой расширения своего познавательного пространства, и его незаменимым механизмом всегда выступала наука. Именно она создает новое знание, реагирует на его социальную востребованность, подсказывает способы и технологии практической реализации.

Конструирование модели науки предполагает определение ее специфического ядра - смысла и назначения в системе активно-преобразующей человеческой деятельности. Немецкий философ К. Ясперс писал, что человек - единственное существо, которое знает о своем существовании. В процессе становления и развития он выработал культуротворческую способность к Знанию как универсальному способу преобразования себя и своего мира.

Вообще «наука начинается только тогда, когда люди убедились, что не знают мира, и потому должны искать путей, чтобы познать его» [370, с. 283]. Наука - не единственный, но один из немногих незаменимых путей и способов такого познания. Это специализированная деятельность, направленная на познание недоступных обыденному сознанию внутренних, существенных и устойчивых связей Универсума, и соответствующее «природе вещей» знание объективных закономерностей мира человека и человека в мире.

Место и роль науки как структурного компонента культурноцивилизационной деятельности - это, в терминах П. Сорокина, «переменная величина». По его оценке, за 1300 лет античной цивилизации в западном мире было сделано 243 естественнонаучных открытия и 107 технических изобретений. В Средние века эта волна спадает: за 850 лет - 31 открытие и 49 технических изобретений. Однако за 400 лет предындустриальной цивилизации темп прогресса резко нарастает - 1153 открытия и 489 изобретений.

К. Маркс рассматривал науку не просто как одну из форм «идеального и вместе с тем практического богатства», но и наиболее основательную форму «всеобщего труда», «всеобщих производительных сил общественного мозга» [233, с. 33, 205]. В разработанной мыслителем теоретической модели науки есть общекультурная примета - способность научного труда к преемственности и кристаллизации общечеловеческих достижений: «Всеобщим трудом является всякий научный труд, всякое открытие, всякое изобретение. Он обусловливается частью кооперацией современников, частью использованием труда предшественников» [226, с. 116]. Исключение не составляет и индивидуализованный труд ученого: «Но даже тогда, когда я занимаюсь научной и т. п. деятельностью, которую я только в редких случаях могу осуществлять в непосредственном общении с другими, - даже тогда я занят общественной деятельностью» [236, с. 118].

В этой модели можно вычленить три основные функции науки:

познавательная (когнитивная), или «форма идеального богатства»;

производительная сила, или «форма практического богатства»; социальный институт, или «кооперация современников».

Отмеченные функции взаимосвязаны, и их сущность и соотношение непрерывно претерпевают глубокие изменения под воздействием как внутренних механизмов, так и импульсов, обусловленных противоречивой динамикой культуры и цивилизации в целом.

Характерен эпизод с Архимедом. Во время штурма Сиракуз римские легионеры ворвались в город и увидели на центральной площади человека, который рисовал на песке замысловатые эллипсы. Когда его спросили, кто он такой, его имя ничего не сказало воину, и великий ученый пал от меча. Самые светлые умы бежали от преследований своих коронованных или церковных покровителей, многие из них были изгнаны, а неправедно осужденный Сократ был вынужден принять яд.

Значительно позднее И. Ньютон «спасал» открытый им закон всемирного тяготения апелляцией к Творцу как перводвигателю. Фундаментальные исследования Н. Коперника, И. Ньютона и И. Кеплера совершались едва ли не украдкой от «святой» инквизиции. Она вырвала у Г. Галилея формальный отказ от своих открытий, а героически не отрекшегося от них Дж. Бруно предала огню.

Эпоху раннего Модерна, или Просвещения, принято называть «научной цивилизацией». Это было «царство Разума», которое начертало на своем знамени девиз отца естествознания того времени Ф. Бэкона (1561-1626) «Знание - сила». Чрезвычайно интересны его мысли о развитии науки и ее роли в обществе. Он был активным пропагандистом науки, ее огромной значимости для улучшения жизни людей и оказал большое влияние на привлечение внимания к науке общественности и власти. «Ведь на земле, конечно, нет никакой иной силы, - отмечал мыслитель, -кроме науки и знания, которая бы могла утвердить свою верховную власть над духом и душами людей, над их мыслями и представлениями, над их волей и верой... Что касается благосостояния и почестей, то дары науки, обогащая целые королевства и республики, тем самым развивают и приумножают благосостояние и богатство также и отдельных лиц» [56, с. 142].

В трактате «О достоинстве и приумножении наук» Бэкон писал: «Драгоценнейшая влага знания... очень скоро целиком погибла бы и исчезла, если бы ее не сохраняли в книгах, пре подавании, беседах и главным образом в определенных местах, предназначенных для этого, - в академиях, коллегиях, школах, где науки получают как бы постоянное местожительство и сверх того возможности и средства для своего роста и укрепления. Что касается деятельности, относящейся к развитию научных учреждений, то ее можно разделить на четыре рода: строительство зданий, выделение денежных средств, предоставление привилегий, утверждение уставов и положений - все это должно... содействовать достижению необходимого покоя и освободить ученых от посторонних забот и неприятностей» [56, с. 147].

Г. В. Ф. Гегель исчерпывающе выразил смысл эпохи Просвещения: «Глаз человека стал ясным... мышление стало работать и объяснять. Законы природы... были признаны единственной связью между внешним и высшим... Природа есть система известных и познанных законов; в этих законах человек в своей сфере, и это означает, что он здесь zu Hause (у себя дома); он свободен благодаря познанию природы... законы природы и содержание того, что справедливо и хорошо, назвали разумом. Просвещением называлось признание значимости этих законов. Теперь абсолютным критерием, вопреки всякому авторитету религиозной веры... было то, что содержание сознавалось самим разумом в свободном настоящем» [85, с. 442-443].

Наука ставила целью постичь «последние» основания извечной природы мира и человека как его фрагмента («Человек-машина» Ж. Ламетри). Б. Спиноза выразил эту интенцию во вполне легитимной для того времени стационарной картине мира: «В природе нет ничего, что можно было бы приписать ее недостатку, природа всегда и везде остается одной и той же; законы и правила природы... везде одни и те же, а следовательно, и способ познания природы вещей, каковы бы они ни были, должен быть один и тот же, а именно - это должно быть познание ее универсальных законов и правил природы» [344, с. 445].

Г. Гегель усматривал в философии Б. Спинозы объективизацию философии Р. Декарта «в форме абсолютной истины». Этой истиной, посягающей на официозного Творца и даже на ньютоновскую веру в Часовщика, был пантеизм - учение о том, что

«Бог является имманентной, а не внешней причиной всех вещей» [152, с. 397]. Все имеет свои внешние причины, и только Бог есть causa sui - причина самого себя. Так представленный мир уже не нуждался в мистическом первотолчке, его движение оказывалось самодвижением, и Бог оставался лишь символом естественной закономерности мира.

Такая в принципе универсалистская, но, по сути, еще механистическая картина порождала редукцию многомерного, прежде всего социокультурного, мира к своей природной, «естественной» ипостаси и обусловила торжество позитивизма (О. Конт). Именно это натурфилософское течение ответственно за иллюзии абсолютного знания оснований мира и его реконструкции на этой основе, вплоть до идеального общества - «паноптикона». Романтическим выражением такого прямолинейного подхода стала идея Ш. Фурье о связи между возрастанием населения Земли до 3 млрд человек и вследствие этого - появлением 37 млн Ньютонов. Эта «статистика» оказалась умозрительной, но она дышала верой в конечное торжество власти меритократии.

В ту эпоху наука, как производительная сила, выявила совершенно неизвестные ранее потенции. Впервые в истории она становится не традиционно опосредованной и эволюционной, а непосредственной и революционной производительной силой. Процесс восхождения науки от опосредованной к непосредственной производительной силе развернулся только в промышленной революции.

Наука того времени, ориентированная главным образом на индустриальное производство, вместе с тем претерпела существенные изменения как социальный институт. На заре Просвещения она отрицала свою функцию «науки для науки» и вдохновлялась идеалом общественного блага. Ф. Бэкон писал в своем «Новом органоне»: «Я хотел бы призвать всех людей к тому, чтобы они помнили истинные цели науки, чтобы они не занимались ею ни ради своего духа, ни ради ученых споров, ни ради того, чтобы пренебречь остальными, ни ради корысти и славы, ни для того, чтобы достичь власти... но ради того, чтобы имела от нее пользу и успех сама жизнь» [432, s. 56]. Для классика немецкой философии и ректора Берлинского университета И. Г. Фихте высшим назначением работы ученого в отношении общества являлось «нравственное облагораживание всего человека» [367, с. ИЗ].

Однако это было время по преимуществу практического разума. Механистические научные принципы индустриального общества проецировались на всю совокупность общественных отношений. Подобно «небесной» механике, земная механика рукотворного космоса - это отлаженный часовой механизм, необъятная фабрика, объективированный, циклически воспроизводимый процесс, в котором человек — также идеальный винтик и функция. Спинозовская свобода неожиданно предстала в прозаическом свете - как рациональное распределение функций «совокупного работника» и жесткая необходимость следовать им.

В обществе зрелого Модерна (период расцвета индустриализма первой половины XX в.) произошел радикальный эпистемологический переворот. В отличие от преимущественно эмпирического знания раннего Модерна, это была теоретикопознавательная «переоценка ценностей» классического естествознания и переход к неклассической картине мира.

Неклассическая наука привела к переходу от стационарной картины мира с характерной для нее установкой на абсолютную истину и конечность ее знания к динамической, релятивистской картине мира, в которой объективный характер истины выражается в единстве ее относительного и абсолютного моментов как бесконечного и противоречивого процесса. К примеру, знание атомов, как «последних оснований» физического мира, выявило такие его свойства, как делимость и сложная структура внутри-атомарного мира.

Такой подход показал предел ньютоновских законов. Для них время - лишь вместилище событий, и оно «равнодушно» к своей вариативности. Казалось бы, существуют простые универсалистские формулы, способные использовать все и вся. Однако уже А. Эйнштейн сетовал на то, что формула е=тс2 дает объяснение лишь, условно говоря, «половине» Вселенной. Он безуспешно стремился к созданию единой теории поля, которая опишет все в простом уравнении. Основатели синергетической теории [303] утверждают, что такие формулы могут в лучшем случае быть лишь частностями и самое большее - объяснять прошлое, но никак не будущее.

На чем строится утверждение, что истине в принципе противопоказан редукционизм, и она носит характер открытой системы-процесса? Резюме экс-президента Международной социологической ассоциации И. Валлерстайна: «Обществоведение должно признать, что оно ищет не простую, а наиболее адекватную интерпретацию сложного... Потому что такова действительность. Действительность же сложна по одной существенной причине, и эта причина - стрела времени. Все оказывает влияние на все, и со временем это все неумолимо расширяется. Вселенная живет своей жизнью - в ее упорядоченном беспорядке. Или в беспорядочном порядке. Такая картина Вселенной изначально отрицает ньютоновский детерминизм. Но из этого не следует, что процессы во Вселенной могут пойти в любом направлении. Мир есть продукт прошлого, задающего параметры для новых путей... Науки делают гигантский шаг... к объяснению действительности как конструируемой реальности» [61, с. 210, 284-286].

Справедливо замечание немецкого философа, физика, математика и историка Г. В. Лейбница: «Такие материи, как свобода, добро, справедливость, не видят, как видит лошадь, но и понимают не хуже, а скорее лучше» [199, с. 21]. Тем не менее практикуемые ООН рейтинги человеческого потенциала большинства стран свидетельствуют о том, что отмеченные классиком качественные критерии имеют и относительно достоверные количественные индикаторы.

Ставка на человеческий потенциал, несмотря на обманчивую усредненность его статистики и нередкие игры в рейтинги, в конечном счете, свидетельствует о том, что в функции науки, как непосредственной производительной силы, произошли существенные сдвиги. Уже с чисто экономической точки зрения расходы на расширенное воспроизводство живого труда «совокупного работника» в развитых странах в последние десятилетия превосходят затраты на так называемый «прошлый (индустриальный) труд» - материальные производительные силы.

Эпоха зрелого Модерна, если абстрагироваться от впечатляющей картины ее материальных достижений и постигать сущностные основания ее прогресса, - это время вызревания качественно новых условий труда и качественно нового субъекта труда. «В нынешнюю эпоху, - пишет Е. В. Водопьянова, - происходит перестройка самих основ предшествующего индустриального общества. Меняются место и количество труда, растет количество свободного времени (европейская социальная политика во второй половине XX века внесла в этот процесс дополнительный вклад). Одновременно начинает формироваться тенденция отношения к труду как к игре. Заметим в этой связи, что игра как социальное явление куда ближе к творчеству, чем к рутинной алгоритмизированной производственной деятельности» [73, с. 35]. Современный субъект труда начинает понимать бессмысленность бытия «наедине с собой», и из «класса в себе» становится «классом для себя» как творец собственного и общественного богатства современности.

Это фундаментальная проблема не только социального, но и экзистенциального характера. Наряду с ее осмыслением происходят существенные сдвиги в понимании социальности, в том числе социальных детерминант науки и ее гуманистического смысла.

В свое время Б. Паскаля приводило в ужас «вечное безмолвие» космических пространств, одиночество человечества среди них, и утешение было только в присутствии божественной субстанции. Однако с тех пор, как, по словам Ф. Ницше, «Бог умер», и, констатирует Ж. Фурастье, «остались одни организации и машины», человек оказался обреченным не только на космическое сиротство, но и способность к подлинному апокалипсису на Земле. Н. Винер писал о крахе иллюзий известных ученых-анти-фашистов, которые вместо новой обетованной земли оказались в мире Хиросимы и Нагасаки. Манипуляции с наукой, как служанкой недобросовестной политики, привели к тому, что наука оказалась способной быть не только созидательно-производительной и социально-творческой, но и тотально разрушительной силой.

С позиций изначального гуманистического проекта Модерна такую социальность невозможно назвать разумной. Наш

«просвещенный» век уже не только знает, но и в достаточной мере выстрадал экзистенциальную цену отчуждения человека. Если я только мыслю, это значит, что я существую как homo sapiens, но еще не значит, что я существую как целостный человек. Во многом «неразумность» разума, претенциозно провозгласившего наступление своего «царства», обесценила возможности его реализации и, более того, оказалась катастрофной в контексте двух мировых войн XX в. как смертельного недуга индустриализма и его тоталитаристской интенции. Это означает, что картезианский культ мыслящего человека стал ящиком Пандоры. Из него вышел не только фаустовский логос, но и мефистофелевский хаос. Скорее беда, чем вина, апологетов разума, что они пренебрегли мудростью Екклесиаста: «Кто умножает знание, умножает скорбь». Уже И. В. Гете устами Мефистофеля констатировал: «Божок вселенной, человек таков, / Каким и был он испокон веков. / Он лучше б жил чуть-чуть, не озари / Его ты божьей искрой изнутри. / Он эту искру разумом зовет /Ис этой искрой скот скотом живет» [92, с. 16]. Этот культурный и в результате - цивилизационный кризис мутирует в неорхаику и обнаруживается в современных издержках индустриализма.

А. Эйнштейн писал, что «уверенность в неуклонном движении человечества на пути к прогрессу, вдохновлявшая людей в XIX веке, уступила место всеобщему разочарованию. Разумеется, никто не может отрицать успехов, достигнутых в области науки, и технических новшеств, но на собственном опыте мы знаем, что все эти достижения не могут ни облегчить сколь-нибудь существенно те трудности, которые выпадают на долю человека, ни облагородить его поступки... Нынешнее положение в какой-то мере сходно с изгнанием из наивного детского рая» [416, с. 253]. Иными словами, индустриальная эпоха в полной мере выявила амбивалентность науки как не только всеобщей производительной, но и потенциально также всеобщей разрушительной силы. А это значит, что наука, как и любая другая человеческая деятельность, нуждается в эффективном социальном контроле.

Во взаимной адаптации общества и науки обостряется соперничество элитаристской и демократической тенденций. Первая из них ясно выражена в концепции науки Т. Куна, его смыслокон-цепте «парадигма», обоснованном в известной книге «Структура научных революций». Для философа эффективность науки - это следствие «изоляции зрелого научного сообщества от запросов непрофессионалов и повседневной жизни... Мы слишком привыкли рассматривать науку как предприятие, которое постоянно приближается все ближе и ближе к некоторой цели, заранее установленной природой. Но необходима ли подобная цель? Действительно ли мы должны считать, что существует некоторое полное, объективное, истинное представление о природе и надлежащей мерой научного достижения является степень, с какой оно приближает нас к конечной цели? Если мы научимся заменять “эволюцию к тому, что мы надеемся узнать”, “эволюцией того, что мы знаем”, тогда множество раздражающих нас проблем могут исчезнуть» [186, с. 207, 215].

Объективно такая позиция является отказом от практико-гуманистической ориентации науки, и многие критики Т. Куна по достоинству оценили такое отречение. Известный американский прогнозист Э. Янч, по его словам, «взвесив без гнева и упрека» эту концепцию, пришел к выводу, что с отрицанием взаимообусловленности науки и социума «одновременно легко могли бы исчезнуть прочие «тягостные проблемы», например, потребности и чаяния общества, а в конечном счете, пожалуй, и... гуманистические идеалы». Янч разделяет критику той части ученых, которым «нет никакого дела до того, что цель науки опошляется и что происходит распад не только целостности смысла, но и самой традиции общества, основанного на сотрудничестве. Если науку будут и далее поощрять следовать нынешним тенденциям, то вскоре может наступить момент, что польза, приносимая ею человечеству, начнет уменьшаться. Как добиться, чтобы она и впредь вносила свой существенно необходимый вклад, вот одна из важнейших проблем...» [429, с. 60-62].

Позитивистско-прагматический характер такого подхода имеет свои гносеологические и социально-политические корни. Эта концепция выражает неспособность и нежелание части интеллектуальной элиты принять на себя ответственность за драматические и - не исключено - трагические последствия современного научно-технического прогресса, стремление уйти от них в пространство не обремененного человеческими скорбями «чистого» мышления. Н. Винер писал в этой связи: «Те из нас, кто способствовал развитию новой науки - кибернетики, находятся, мягко говоря, не в очень утешительном моральном положении... Мы можем передать наши знания только в окружающий мир, а это мир... Хиросимы» [69, с. 78].

Идею нераздельности судеб науки и человечества развивал в своих работах В. Вайскопф, бывший сотрудник Эйнштейна и Бора, генеральный директор Центра европейских ядерных исследований близ Женевы. Ученый прямо заявлял, что он «не философ, а только физик, которого беспокоит судьба мира», и выдвинул убедительную максиму взаимосвязи науки и общества: «Любознательность без сострадания бесчеловечна, сострадание без любознательности бесплодно». С его точки зрения, «научное знание не является ни хорошим, ни плохим... Оно применяется в хороших или дурных целях в зависимости от целей той части общества, которая ответственна за принятие решений; в этом отношении наука и техника неотличимы от других видов человеческой деятельности» [59, с. 238, 249, 265].

Вторая тенденция в процессе институционализации современной науки - это ее соотношение с политической властью, балансировка между ее интересами и ценностями. Тезис о ценностной нейтральности науки и о категорической недопустимости ее смешения с идеологией был сформулирован в свое время М. Вебером. Наиболее обстоятельный анализ оснований и механизмов «научной автономии» осуществлен институциональной социологией науки, сформулированной в работах Р. Мертона и его учеников. Одним из основополагающих положений его концепции является вывод о том, что подчинение науки политическим или экономическим интересам неизбежно приведет к ее разрушению: «Если при решении вопроса о ценности науки во внимание будут приниматься такие вненаучные критерии, как соответствие религиозным доктринам или экономическая выгода, или политическая целесообразность, наука будет приемлема в той мере, в какой она соответствует этим критериям. Другими словами, отказ от чистой науки ведет к ее превращению в объект прямого управления со стороны других институтов, и положение науки в обществе становится все более шатким» [472, р. 260].

В реальности наука, отмечает российский исследователь А. Фурсов, существует не сама по себе, она-элемент властно-идеологической системы, того, что М. Фуко назвал «власть-знанием» (pouvoir-savoir). Впрочем, задолго до Фуко В. Хлебников написал, что знание есть вид власти, а предвидение событий - управление ими. Интерес «верхов», господствующих групп встроен в научный дискурс. Если в него вовлечены узкие специалисты в духе Куна, конформистский результат фатален. Как говорил А. Эйнштейн, мир — понятие не количественное, а качественное: из ста джонок не сделать один броненосец, а из ста мышей - одну кошку [380, с. 13, 16]. Вместе с тем Эйнштейн был далек от апологетики науки, приписывания ей способности автоматически творить добро социального и нравственного совершенствования человечества. «Распространенная в настоящее время мода применять аксиомы физической науки к человеческой жизни не только полностью ошибочна, но и заслуживает известного порицания», - отмечал ученый [416, с. 160].

Третья тенденция в институционализации науки обусловлена демократизацией общества, всеобщим правом на образование и научную деятельность. Сегодня вердикт английского короля Генриха IV «Детей кухарок не учить» воспринимается как санкционирование махрового варварства. Напротив, во многом действует формула В. Розанова: «Кто знает истину? - Все. - А не мудрецы? - Все и есть мудрец', а один всегда только “он”» [318].

Здесь - ментальный ключ к пониманию «секрета» впечатляющего прорыва молодой советской науки, о котором пишет один из ее пассионариев, академик Н. Н. Семенов: «Нет противоречий между индивидуальным и коллективным творчеством. Я не могу указать ни одной своей идеи, которая не была творчеством коллектива моих товарищей по работе... И отнюдь не в том смысле, что они вносили творческое начало в поручаемые им разделы работы. Нет, именно в самой основе - в коллективной выработке основных идей и творческого развития их» [331, с. 283].

По сути здесь хорошо отражены роль и значение научной коммуникации, той специфической среды, содержательное и культурно-ценностное значение которой превосходно выразил белорусский эксперт В. Позняков. Научная «среда, - пишет он, -это сообщество людей, интеллектуалов, образующих особое пространство циркуляции мысли. Среда - это диалог, в потоке которого возможен напряженный поиск истины. Это бескорыстный обмен мнениями и идеями, образующий плодоносный гумус, на котором взращиваются не только взгляды, но и таланты. Среда -это место, где складывается постоянное и взаимное стремление к пониманию Другого. Среда предполагает признание Другого, его самоценность и право на соучастие в творческом поиске. Другой признается в его неповторимости и своеобразии. Среда - это особая духовная аура, в которой парит дух благодарности за возможность общения. Это школа интеллекта и выращивания интеллигента, совершенствования интеллигентности и проверка на интеллигентность. Среда имеет свои традиции, то есть комплекс присущих только ей “ритуалов”, формализованность которых допустима постольку, поскольку не превращает общение в серое и обязывающие участие. Разрушение среды ведет к угасанию научных сообществ как живых организмов. Без среды научные сообщества - это тело без души. Сохраняя внешнюю упорядоченность, организацию, структурированность, она утрачивает дух уважительного и бескорыстного творчества» [293, с. 34].

Однако культура внутринаучных коммуникаций далеко не всегда совпадает с цивилизационными последствиями научного прогресса для общества в целом. Центральная и смыслообразующая проблема нашего времени - состояние и перспективы освобождения человека - остается открытой. Американский политолог Г. Моргентау, искатель синтеза realpolitik и uninersalis, пишет: «Наука позволила человечеству господствовать над неживой природой с помощью техники, но вместе с тем обеднила его, так как не разгадала загадки бытия и не дала ответа на вопрос о месте человека в мироздании» (цит. по: [389, с. 446^447]).

Наука в обществе позднего Модерна выступает одновременно продуктом и катализатором неуклонного усложнения общества 360 и «всепожирающего времени» (П. Сорокин), динамичных технологических и социальных перемен. Решающими особенностями современной постнеклассической науки являются отход от ориентации эпохи индустриализма на господство в отношениях людей к природе и друг к другу, актуализация гуманитарной составляющей общеисторических достижений науки, универсалистская ориентация ее на широкий социокультурный контекст.

Наука, как с точки зрения ее ретроспективы, так и тенденций ее современного развития, - это форма сознания и самосознания общества, важнейший элемент его культуры. Трудно себе представить ситуацию развития духовности народа, его культурных и образовательных традиций вне должного отношения к науке, формирования ее социального престижа.

Говорить о состоянии и перспективах науки в отрыве от социальных проблем и научного управления процессом их разрешения практически невозможно. Существует, конечно, так называемая собственная логика развития науки, которая в силу относительной самостоятельности подчинена внутренним закономерностям собственно научного развития. Но с этой точки зрения лучше было бы говорить об идеальной модели развития науки, что осуществимо лишь в случае, когда внешние социальные факторы науки подчинены ее внутренним императивам. В реальности же мы имеем дело с жизнью науки в социуме и достаточно сильной зависимостью научного прогресса от различных цивилизационных и социокультурных факторов.

Данная проблема имеет достаточно сложный спектр значений, но абсолютно оправданной является позиция поиска взаимопонимания науки и общества, что обеспечивается как внутренними интенциями самой науки, так и той внешней социально-культурной средой, в которой формируются отношение к науке и формы влияния на нее.

Тем не менее изменяющиеся функции и статус современной науки, характер научных исследований, быстрый рост научных знаний кардинально влияют на состояние общества, на специфику социальных связей и отношений, на уровень культуры и образования. В этих условиях чрезвычайно важное значение имеют разработки эвристических моделей взаимосвязи науки и общества, которые раскрывают закономерности изменений, происходящих как в науке, так и в обществе, и служат гуманистическим и нормативно-методологическим императивом социального управления и развития.

Однако чаще приходится иметь дело с явным несовпадением во времени социальной оценки научных достижений и их фактического появления в науке. В ряде случаев это объясняется объективным существованием так называемой собственной логики опережающего развития науки, феноменом ее относительной самостоятельности и самодостаточности. В других случаях могут иметь место издержки социального восприятия достижений науки, переходящие в тривиальное игнорирование этих достижений, что приводит к постепенному отчуждению науки от общества.

Сегодня перед философией и методологией науки встает принципиально новая и достаточно сложная задача - теоретически воспроизвести процесс развития науки в его целостности. Целостность предполагает учет не только собственной логики генезиса знания, но и его социально-культурной проблематики. В этой связи по-прежнему актуальна тема социальной детерминации знания, ее форм и механизмов, возможностей предотвращения деструктивного влияния на процесс познания. В последнем случае возникает проблема поиска необходимых «фильтров», способных нейтрализовать деформирующее воздействие социальных факторов. С другой стороны, необходим поиск механизмов научного управления социальным развитием, что, в свою очередь, обусловливает решение проблемы социальной восприимчивости научных знаний.

Поиск решения очерченных проблем далеко не прост. Не случайно даже в современных философских течениях, представленных, например, учениями Ж.-Ф. Лиотара и Ю. Хабермаса, заметна противоположность взглядов по данным проблемам.

Позиция Лиотара больше напоминает необходимость признания науки, исходя из ее самоценности, степени генерирования неизвестной ранее информации и ее обоснованности. Именно в таком своем качестве наука должна быть безоговорочно легити мизирована в обществе. Хабермас предлагает включить в процесс социализации знания диалогически равноправную аргументацию, взаимопонимание, целью которого является достижение согласия на основе взаимопризнанных притязаний на значимость. Процесс взаимопонимания, согласно Хабермасу, должен быть свободен от принуждения. В этом, собственно, позиции Лиотара и Хабермаса совпадают. И тот и другой считают, что внешне организованные системы предписаний могут негативно сказаться на возможностях и ценностях науки.

Наука всегда находится в определенном социально-культурном и экономическом пространстве. Это пространство предлагает свои правила игры, не всегда совпадающие с идеализированными схемами функционирования науки в обществе. Особенно это характерно для так называемых транзитивных экономик, не способных в силу объективных причин обеспечить необходимый уровень и масштаб научной деятельности. В таких условиях, естественно, нарушается не только материальная база науки, ее кадровое обеспечение, но и происходит изменение в базисных основаниях культуры, системах ценностей, мировоззренческих ориентациях людей. Подобное стечение обстоятельств способно вызвать и, как правило, вызывает, предпочтительное отношение к другим, нередко деструктивным, системам мировоззрения. Результатом этого выступает подмена научно-рациональных форм сознания различными другими взглядами и убеждениями. Социально-культурная продуктивность подобных форм «интеллектуального» продукта весьма сомнительна. Это особенно становится ясно в случае поиска эффективных программ преодоления социально-экономического кризиса, при необходимости разработки новых материалов и технологий, источников энергии, перспективных учебно-воспитательных курсов и методик и т. д. Во всех этих случаях и власть, и общество пытаются апеллировать к науке как источнику рационально-прагматичных форм знания, что вполне понятно и исторически оправданно.

Рациональная прагматика науки ни в коей мере не посягает, например, на чувственно-эмоциональную сферу бытия человека, что нередко истолковывается как отсутствие у науки духовно гуманистического содержания и соответствующих средств формирования стратегии развития человека и общества. Духовные интенции науки связываются в первую очередь с интеллектуальным творчеством, обогащением людей знанием и культурой жизни. Нравственно-этические издержки, приписываемые науке, - это не проблема науки как таковой, науки как явления культуры. Это вопрос, во-первых, установления и, соответственно, нарушения возможных табу в тех или иных областях познания, во-вторых, это проблема практического использования достижений науки.

Как показывает практика, индустриальный тип развития фактически себя исчерпал, бросив тень подозрения на науку, научную рациональность, технику и технологию. К сожалению, это действительно так, хотя в индустриальных издержках социального прогресса повинны не наука, техника и технология как таковые, а принципы их социализации. Это относится к области человеческого сознания и культуры, ответственных за способы организации жизни, нормы морали, ценности и идеалы.

В практическом и теоретическом смыслах поиск решения очерченных проблем возможен в рамках новых возможностей науки и нового типа общества, который формируется на основе постиндустриального и информационного укладов. Современные тенденции развития новых наукоемких технологий, в частности, нано-, био-, информационных технологий являются первыми признаками новой технологической природы общества, которая, во-первых, обязана науке, а во-вторых, и самое главное, способна излечить индустриальную болезнь науки за счет усиления ее гуманистических, экологических и этических начал.

Становящееся информационное общество - это не только информационно-компьютерное обеспечение определенного уровня жизни социума. Это принципиально иные возможности развития и управления, обусловленные мобильностью информации и, прежде всего, ее основного интеллектуального продукта - научных знаний. Нормативная функция знания в сочетании с новыми возможностями их социализации выступают в этом случае основой формирования принципиально иных социально-экономических, технико-технологических, образовательных и культурных коммуникаций. Именно через призму таких коммуникаций, которые строятся на приоритетности знаний, возможно обеспечение более тесного влияния науки на динамику общества. Более того, в системе таких коммуникаций достигается единство научнорациональных, общественно-политических, экономических, духовно-культурных, нравственных, экологических и иных позитивных императивов современного развития.

Осознание науки в качестве важнейшей производительной силы общества возникло, естественно, не сегодня. Но если в период индустриализма социально-производственная ценность научного знания проявляется опосредованно, через его преимущественное воплощение в технологиях и соответствующих материальных объектах, то в постиндустриальном мире, кроме этого значения знания, открываются по меньшей мере две его исключительно нетрадиционные функции: способность непосредственно выступать самостоятельным товаром, имеющим собственную стоимость, и способность кардинально трансформировать структуру социальной коммуникации и управления из-за возрастающего участия в этих процессах производителей и носителей знания.

Кроме этого, следует подчеркнуть принципиально иной характер научно-инновационной стратегии постиндустриального мира. Речь идет, во-первых, об ориентациях экономики общества на такие технологии, которые являются результатом прогрессирующего теоретического знания и интенсивного развития фундаментальной науки в целом. Во-вторых, постиндустриальная технология и теоретическое знание представляют собой единое целое - нематериальный интеллектуальный продукт, демонстрирующий свою неисчерпаемость (многократность) как в условиях внутреннего, так и экспортного потребления.

Все эти тенденции в значительной мере и характеризуют постиндустриальный сценарий развития. Он неизбежен и для других государств, которые ставят во главу угла социальное благосостояние и цивилизационные ценности. Естественно, достичь каких-либо успехов на этом пути вне переосознания роли науки - и в первую очередь фундаментальной науки - маловероятно.

Немаловажное значение в этом деле имеет широкое общественное мнение, которое ныне значительно дезориентировано в плане понимания ценностей науки. Уже отмеченный нами индустриальный тип развития значительно сужал возможности широкой социально-культурной экспертизы механизмов производства и практического использования научного знания. Социальная значимость науки была опосредована в первую очередь объемами материального производства, как правило, не лучшего (или «догоняющего») качества. В обществе складывалось отрицательное мнение относительно возможностей и роли науки.

Инновации постиндустриального развития ориентированы на постоянное возобновление растущих социально значимых качеств производимых товаров и услуг. Сделать это вне активно развивающегося фундаментального научного знания и соответствующих технологий невозможно. Логика в данном случае достаточно проста: сначала инновации в науке, затем в экономике. Другими словами, приоритет в любом случае должны иметь фундаментальные научные исследования. Таков закон и научного, и социального прогресса.

Современные постнеклассические модели организации науки нацелены на гармоничное соединение классических устремлений науки к истине с императивами безопасного и динамичного социального развития, сохранения природы, культуры, повышения нравственности. Современная наука призвана продуцировать не только знание как основной ресурс постиндустриального и информационного укладов общества, но и ассимилировать в своих познавательных практиках перспективные идеалы развития человечества.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >