ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА: ПОНЯТИЯ И ПРОЦЕДУРЫ

Типология политических режимов

Ранее уже говорилось о том, что государственный аппарат представляет собой иерархическую моноцентрическую систему. Это его последнее свойство означает, что как таковой он возглавляется группой лиц, которые осуществляют управление им, а следовательно, и обществом. Они образуют правящую элиту, руководителем которой является глава государства. Данная элита в еще большей степени, по сравнению с государственным аппаратом в целом, обособлена от общества и всегда демонстрирует тенденцию отчуждения от него, т.е. от массы, к которой относятся все те, кто не входят в ее состав.

Политический режим характеризуется отношением между правящей политической элитой и массой, а конкретно — наличием у этой последней легальной возможности смены правящей политической элиты или отсутствием таковой. Возможностью насильственного ее устранения масса обладает всегда. Смена правящей политической элиты может сопровождаться изменением государственного строя, однако это — явление вторичное. Оно обычно происходит в случае насильственной смены.

В зависимости от характера вышеуказанного отношения выделяются демократические и авторитарные политические режимы. При первом масса имеет легальную реальную возможность воздействовать на поведение правящей политической элиты вплоть до ее устранения. Публичная политическая деятельность практически не ограничена, а действия подсистемы общественного регулирования достаточно эффективны, что позволяет избегать грубых ошибок в государственном управлении обществом, ибо минимизируется роль субъективных предпочтений, не говоря уже о произволе.

При авторитаризме масса не имеет легальной возможности воздействовать на поведение правящей политической элиты, в руках которой сосредоточена вся полнота государственной власти. Публичная политическая деятельность или вообще запрещена, или крайне ограничена. Действия подсистемы общественного регулирования мало эффективны, так как осуществляются в основном квазиинституциональными субъектами. Их бурная активность стимулирует тенденцию к развитию паразитарности государственного аппарата.

В этой связи нельзя не обратить внимание на деятельность криминально-политических группировок (мафий), которые, умело используя возможности, предоставляемые демократией, осуществляют в ряде случаев успешную инфильтрацию своих представителей в высшие и средние эшелоны государственного аппарата и даже в состав правящей политической элиты. Там, где им удается установить свой контроль над правящей политической элитой, демократия при сохранении всех ее атрибутов превращается в чистую декорацию.

Таким образом, можно констатировать, что демократическому политическому режиму присущ определенный баланс взаимодействия между правящей политической элитой и массой, которая с помощью публичных институциональных субъектов или непосредственно (референдумы и плебисциты) в состоянии корректировать деятельность правящей политической элиты. Более того, само ее бытие в качестве таковой базируется на волеизъявлении массы («воле народа»). Последняя, будучи оформленной законодательно, ограничивает верховенство государственной власти и делает его относительным, что находит свое выражение в понятиях «правовое государство» и «верховенство закона». Нет правового государства — нет и демократии.

Проблематике, связанной с тенденцией демократизации современного мира, посвящено огромное число научных и публицистических работ. Выделяются четыре волны демократизации, которые, как полагают, охватили уже 70% населения мира. Об этом, в частности, говорится водном из отчетов Программы развития ООН, который даже получил название «Внедрение демократии в разрозненный мир» (2002). Не отрицая самого факта наличия глобальной тенденции к демократизации, нельзя, однако, не заметить, что первоначально она воспринималась предельно упрощенно как некое быстрое и необратимое устранение авторитарных политических режимов. Наделе это оказалось далеко не так примитивно, что побудило некоторых зарубежных исследователей выдвинуть тезис о так называемых «дефектных демократиях». В сущности, это не что иное, как некий эвфемизм, позволяющий игнорировать очевидный факт реального повышения адаптационных способностей авторитаризма, а следовательно, и его значимости в современном мире.

В отличие от демократии авторитаризм означает максимальную асимметрию взаимодействия правящей политической элиты и массы в пользу первой. Последняя не обладает легальной возможностью корректировать поведение первой. Существующее законодательство не связано с волеизъявлением общества, как и само бытие правящей политической элиты не детерминируется «волей народа». Имеющиеся законодательные ограничения по существу не влияют на свободу действий государственной власти. Более того, правящая политическая элита имеет возможность манипулировать им по своему усмотрению.

Длительное существование авторитарного политического режима свидетельствует, что отчуждение государства от общества зашло уже достаточно далеко, но из этого отнюдь не следует, что оно стало обоюдным. Если последнее имеет место, то за ним следует политическая дестабилизация, а зачастую гражданская война в той или иной форме. Одностороннее отчуждение правящей политической элиты может быть необходимым в чрезвычайных условиях, и прежде всего в условиях войны или ее реальной угрозы. Само собой разумеется, что имеется в виду война с сильным противником, когда необходимо в максимально сжатые сроки мобилизовать все ресурсы общества.

Есть основания полагать, что именно подобного рода войны в первую очередь способствовали становлению авторитаризма, поскольку сама специфика военного дела требует единоначалия и беспрекословного повиновения подчиненных. Именно беспрекословное повиновение («приказ начальника — закон для подчиненного») есть идеал авторитаризма как такового, но в этом случае общество перестает быть субъектом взаимодействия, а становится объектом манипуляций. Сам по себе данный идеал в его абсолютной форме недостижим, так как общество прибегает к использованию латентных способов воздействия на государственную власть и/или к активному вооруженному сопротивлению.

Повиновение общества государственной власти может быть как добровольным, так и вынужденным. Первое имеет место тогда, когда оно признает легитимность существующего политического режима. Во избежание неправильного понимания следует подчеркнуть, что под легитимностью понимается вера массы (общества) в то, что существующий политический режим является единственно правильным и справедливым. При этом не следует отождествлять данную веру с доверием к личности конкретного главы государства, а тем более его окружению. Разрыв между верой и доверием может быть достаточно значительным.

В этой связи очень нагляден пример многочисленных крестьянских восстаний, когда их участники добивались смены главы государства и, в крайнем случае, династии, но никак не ликвидации авторитарного политического режима в форме монархии. В российской истории преобладал гораздо менее радикальный вариант — смена правящей политической элиты при сохранении персонального главы государства. Господствующим тезисом в крестьянском миропонимании было положение: «царь — хороший, бояре — плохие».

Данный архаичный стереотип не заслуживал бы особого внимания, если бы он был только достоянием прошлого. Однако нельзя не видеть, что он оказался исключительно живучим и сохраняет свою значимость в массовом сознании современной России, причем ее правящая политическая элита делает немало для его сохранения, повторяя, в сущности, практику советской эры и даже более раннюю.

Вынужденное повиновение общества государственной власти есть результат применения вооруженного насилия, т.е. реализации «права сильного». Соответственно, можно выделить два наиболее общих типа авторитарных политических режимов: легитимный и иллегитимный. Из этого, однако, не следует, что первый не прибегает к вооруженному насилию, а второй не стремится к легитимации. Важно, что легитимация в первом случае распространяется не только на бытие данного режима, но и на использование им вооруженного насилия. При втором и то, и другое — нелегитимно, хотя может сочетаться с отказом от активного противодействия по религиозным мотивам («наказание нам за грехи наши», «Бог терпел и нам велел» и т.п.). Это особенно важно, ибо, как уже говорилось ранее, первичной формой легитимации была сакральная — «Божья воля», но она эффективна только в рамках симбиоза религии и государства.

С развитием секуляризации «Божья воля» стала терять свое значение в качестве источника легитимации. На смену ей приходит «воля народа», что побуждают авторитарные режимы во все больших масштабах использовать приемы манипулирования массовым сознанием («политические технологии»). Они становятся все более изощренными и содержат откровенные признаки криминала. Симптоматично, что политические технологии используются и в условиях демократии. Но там они, как правило, не выходят за рамки рекламы.

С помощью манипулирования массовым сознанием авторитарные режимы пытаются, и далеко не безуспешно, обеспечить себе легитимность, даже если они изначально были совершенно иллегитимны, так как были установлены в результате узурпации государственной власти путем использования вооруженного насилия.

Светские авторитарные режимы, или, иначе говоря, диктатуры, в отличие от сакрализованных, всегда делают основную ставку на насилие, а следовательно, потенциально тяготеют к иллегитимности, особенно если они существуют достаточно долго. Причем в некоторых случаях сам генезис диктатуры может быть легитимен и даже вполне легален. В отличие от сакрализованных авторитарных режимов диктатуры в принципе не имеют каких-либо ограничений в применении насилия. В этой связи нельзя не вспомнить определение диктатуры, данное почти сто лет тому назад таким ее выдающимся практиком и теоретиком, каким был В. И. Ленин, писавший, что «диктатура есть власть, опирающаяся непосредственно на насилие, не связанная никакими законами». И сейчас данное определение не утратило своей актуальности, хотя, естественно, современные диктатуры вынуждены адаптироваться к новым условиям.

Хотя сакрализованный авторитаризм и диктатура имеют общую политическую природу, между ними существуют и определенные различия. Сакрализованный авторитаризм всегда тесно связан с соответствующим государственным строем, а диктатура в этом плане универсальна. Сакрализованный авторитаризм всегда автократичен, т.е. вся полнота государственной власти сосредоточена в руках одного лица («живого Бога», «наместника Бога», «помазанника Божьего» ит.п.), статус которого является пожизненным и обычно наследственным, что закреплено законодательно.

Диктатура может быть как автократичной, так и олигархической. В этом последнем случае вся полнота власти находится в руках группы лиц (коллектива). Соответственно, в первом случае налицо персональная диктатура (эвфемизм: «режим личной власти»), а во втором — коллективная. При наличии диктатора (автократора) правящая политическая элита представляет собой в подавляющем большинстве случаев легализованную клиентелу. При олигархической диктатуре это — легализованная клика.

Олигархическая диктатура менее стабильна, чем автократическая, так как в ней рано или поздно начинается борьба за первенство между членами клики, которая принимает ожесточенную форму, вплоть до физического уничтожения. Классическим примером в этом отношении может служить история возникновения и развала древнеримских «триумвиратов». Что это отнюдь не достояние далекого прошлого, подтверждает отечественная история советской эры (в частности, история ВКП(б)—КПСС). Результатом подобного рода борьбы всегда было выделение единоличного диктатора, так как олигархическая диктатура трансформировалась в автократическую.

В отличие от сакрализованного автократора (императора, короля и т.п.) диктатор не обладает пожизненным властным статусом, а следовательно, в принципе может его лишиться в любой момент, что во многих случаях означает его смерть. Стремясь избежать подобного рода неблагоприятного развития событий, диктаторы пытаются приобрести статус «вождя». Как таковой «вождизм» — это явление эры секуляризации, представляющее собой некий инвариант примитивной формы сакрализованного авторитаризма.

«Вождь» — это светский аналог «живого Бога» («богочеловека»), выполняющий некую историческую миссию, но не по «Божьей воле», а по «велению истории» (политическое мессианство). В свою очередь, «веление истории» обосновывается определенной светской идеологией (не обязательно радикальной).

Как уже отмечалось ранее, несмотря на развитие процесса демократизации, авторитарные режимы, и прежде всего диктатуры, демонстрируют немалый потенциал выживания, который явно недооценивается. Современный мир характеризуется большим разнообразием диктатур, типология которых имеет следующий вид.

Таблица 4.1

Типология диктаторских режимов

Содержание

Форма

I

Открытая

II

Маскируемая

III

Латентная

А — Военная

Режим ген. Пиночета в Чили

Диктатура ген. Нс Вина в Бирме

Диктатура С.Н.Б. в Турции

В — Военно-полицейская

Диктатура ген. Мушаррафа в Пакистане

Диктатура Насера в Египте

Диктатура Муба- рака в Египте

С — Партийнополицейская

Режим Ким Ир Сена — Ким Чен Ира в Северной Корее

Диктатура Саддама Хусейна в Ираке

Режим ген. Али в Тунисе

D — Административно-полицейская

Диктатура Дюва- лье на Гаити

Диктатура Ниязова в Туркмении

«Режим личной власти» генерала де Голля во Франции

Е — Клерикально- полицейская

Диктатура талибов в Афганистане

Режим в Исламской Республике Иран

Поскольку диктатура опирается на насилие, то основным источником ее реализации и сохранения является вооруженная сила, которой располагает государственная власть. Таковая включает два основных компонента: армию и полицию. Последняя в данном случае понимается в широком смысле как совокупность различного рода карательных формирований, т.е. не только собственно полицию, но службы и войска безопасности, жандармерию и т.п. Между этими двумя компонентами существуют достаточно серьезные различия.

Армия, будучи предназначена для ведения войны с внешним врагом, обладает превосходящей боевой мощью по сравнению с полицией, которая имеет своей функцией борьбу с внутренним безоружным или слабо вооруженным противником. Подавить массовое вооруженное выступление она, как правило, без помощи армии оказывается не в состоянии, не говоря уже о ведении контрпартизанской войны.

Армия организационно представляет собой единое целое и обладает высокой степенью автономности в рамках государственного аппарата. Даже де-юре она (точнее, конечно, ее командование) подчиняется только главе государства как Верховному главнокомандующему. Но де-факто эта подчиненность может быть достаточно условной или вообще номинальной. Армия слабо связана с гражданской составляющей государственного аппарата и неподконтрольна гражданским судебным органам. Все это делает ее потенциально самостоятельным институциональным политическим субъектом.

Полиция ни одним из этих качеств не обладает. Организационно она разделена, отдельные ее части независимы друг от друга. Различен уровень их подчиненности, различна степень связи с гражданской администрацией и степень подконтрольности гражданским судебным органам. В силу этих ее особенностей она не может быть самостоятельным институциональным субъектом политики, а выступает в качестве младшего партнера других (армии, партии, гражданской администрации или конфессиональной организации духовенства).

Исходя из вышесказанного, все указанные типы диктатур можно подразделить на две категории в зависимости от задействованности в них армии. В том случае, когда армия захватывает государственную власть и осуществляет диктатуру самостоятельно или совместно с полицией, выполняющей при этом вспомогательную роль, налицо военная или военно-полицейская диктатура. Здесь армия действует как вполне самостоятельный институциональный политический субъект.

В противном случае, т.е. когда устанавливаются три других типа диктатур, армия какой-либо самостоятельной политической роли не играет. Ее стремятся с помощью полиции «не выпускать из казарм». Иногда она бывает просто слишком слаба.

Из двух типов военных диктатур военно-полицейская в известном смысле обычно производна, вторична. Включение полиции в механизм военной диктатуры, как правило, связано с трансформацией собственно военной диктатуры из олигархической в автократическую. Военная хунта уступает место диктатору, который вполне сознательно усиливает роль полиции в качестве инструмента персонального контроля над армией. Придя к власти в результате военного переворота, он не без оснований опасается контрпереворота, который может стоить ему не только статуса, но и жизни.

С этой же целью он в ряде случаев пытается стать «вождем» и даже создает свою партию, которая могла бы контролировать и армию и полицию. По существу, он пытается преобразовать военно-полицейскую диктатуру в партийно-полицейскую, окончательно минимизировав политическую роль армии. В подобного рода преобразовании ни армия, ни полиция в принципе не заинтересованы. Как следствие — искусственно созданная партия, как правило, ненадолго переживает своего основателя.

Объективной предпосылкой установления военной или военно- полицейской диктатуры, а следовательно, и объективным основанием их легитимации является наличие серьезной внешней угрозы со стороны сильного и агрессивного внешнего врага, для отпора которому необходимо мобилизовать «все силы нации», и/или внутриполитическая дестабилизация, ставящая общество на грань гражданской войны. Вина за это возлагается на правящую политическую элиту, которая допустила дезорганизацию государственного аппарата и общества. Соответственно, главной задачей диктатуры объявляется «наведение порядка». Данный тезис всегда встречает понимание.

В массовом сознании даже серьезная внешняя угроза воспринимается с меньшей остротой, чем «отсутствие порядка». Считается, и не без оснований, что войны можно избежать, а «отсутствие порядка» терпимо быть не может. Если противостояние внешней угрозе — это дело армии, то «наведение порядка» — это задача полиции, что, естественно, повышает ее политическую значимость.

Нельзя, однако, не видеть, что оба этих основания для легитимации данных структур, в принципе, достаточно уязвимы, хотя бы в силу того, что сильный внешний враг может и не проявлять постоянной агрессивности, а «наведением порядка» нельзя заниматься слишком долго. В противном случае неизбежен вывод о неэффективности диктатуры.

Зачастую военные диктатуры, обоснованием легитимации которых является наличие сильного внешнего врага, стремятся искусственно активизировать его действия путем организации политико-пропагандистских, а иногда и военных провокаций, реакция на которые квалифицируется как проявление агрессивности. Происходит, таким образом, сознательное нагнетание военно-политической напряженности, а следовательно, военная диктатура получает новый импульс для легитимации.

Основанием для установления административно-полицейских диктатур является наличие реальной или потенциальной внутриполитической угрозы, и, соответственно, их задачей является или «наведение порядка», или «сохранение порядка», т.е. поддержание политической стабильности. По своему генезису они могут быть вполне легитимны.

Что касается партийно-полицейской и клерикально-полицейской диктатур, то их установление происходит под лозунгом «нового порядка», т.е. радикальных изменений всей политической системы и частичного или даже полного преобразования существующего социального порядка. Идея «нового порядка» оформлена в виде некоей идеологической доктрины мессианского толка. Его значимость дает основание некоторым исследователям квалифицировать диктатуры этих типов в качестве идеократических.

Мессианский характер этой доктрины находит свое выражение в выделении той социальной общности, на которую возложено историей или Богом построение «нового порядка», как правило, в глобальном масштабе. В качестве подобного рода «избранных» выступают только те социально-политические субъекты, которые были выделены ранее как основные. Таким образом, эти диктатуры могут иметь весьма широкую социальную базу, что для других нехарактерно.

Диктатура по своей сущности есть реализация «права сильного», а следовательно, полного отчуждения государственного аппарата от общества, которое при постоянном применении насилия становится обоюдным, что стимулирует пассивное или активное сопротивление диктатуре. Даже если его удается подавить, то и в этом случае можно добиться лишь весьма условной политической стабильности, поскольку социально-политическая база сужается и становится все менее надежной. В условиях взаимного отчуждения диктатура теряет способность противостоять даже не очень серьезной внешней вооруженной угрозе. Соответственно, необходима маскировка и хотя бы минимальная степень легитимации, причем не только внутри страны, но и в международной среде (международное признание).

Не вдаваясь в рассмотрение истории диктатур, нельзя вместе с тем не отметить, что открытые диктатуры были обычно недолговечны. Если в прошлом основной целью маскировки было придание диктатуре формы сакрализованного авторитаризма, что достаточно часто удавалось, то в современном мире таковой является придание ей демократической формы. Последней, наиболее значимой и в чем-то успешной попыткой превращения военного диктатора в сакрализованного ав- тократора (монарха) можно считать превращение генерала Бонапарта в императора Франции Наполеона I. Этот его шаг был направлен на легитимацию власти внутри страны и обеспечение международного признания со стороны европейских монархий. Будучи коронован римским папой, он становился «помазанником Божьим».

В современном мире открытые диктатуры хотя еще и сохраняются, однако в основном в наименее развитых странах. Главной зоной их существования является Черная Африка, где военные перевороты и контрперевороты следуют с неизменным постоянством, одни военные диктаторы сменяют других, причем, как правило, проблемы легитимации их мало беспокоят. Сказываются традиции колониального прошлого, ибо колониальный политический режим — это, в сущности, открытая военная диктатура.

На смену открытым диктатурам приходят маскируемые, а затем и латентные диктатуры. Для первых характерно использование имитации демократических атрибутов, и в частности выборов, референдумов ит.п. Все они проходят под жестким полицейским контролем и в той или иной степени фальсифицируются. В условиях отсутствия гражданских свобод все это является политической фикцией, причем не столько для внутреннего, сколько для внешнего потребления, т.е. для обеспечения международной легитимации диктатуры. В большинстве случаев подобного рода маскировка особым искусством не отличается. В качестве примера ее топорности можно привести референдум, проведенный Саддамом Хусейном накануне американской интервенции в Ирак. На нем он получил 100% голосов. Другие диктаторы в подобного рода случаях предпочитали держаться в диапазоне 95-99% голосов.

Совершенствование политической маскировки привело к появлению ее наиболее совершенного варианта — латентных диктатур, когда, в принципе, налицо вся демократическая атрибутика, включая многопартийность и даже свободные выборы и наличие гражданских свобод. Диктатура как бы уходит в тень, сохраняя при этом всю полноту власти, используя для этого репрессии и политические технологии.

Примером наиболее совершенной латентной военной диктатуры может служить режим Совета национальной безопасности в Турции, существовавший не одно десятилетие. Совет национальной безопасности состоит из высшего генералитета турецкой армии и дает рекомендации правительству, носящие по существу обязательный характер. Если правительство попытается их не выполнить, то следует или ультимативное требование о его отставке, или военный переворот. Латентная диктатура временно становится открытой, а затем вновь уходит в тень, т.е. восстанавливается демократическая атрибутика, а следовательно, и имидж демократического государства. В качестве основного аргумента для оправдания такого положения служит утверждение о том, что армия является единственным надежным гарантом против исламизации страны и ее распада. Само по себе данное утверждение не лишено достаточно серьезных оснований, поскольку радикальное крыло движения исламистов продолжает вести диверсионно-террористическую войну, а курдское национальное движение — партизанскую. Несмотря на определенные успехи, пока ни то ни другое полностью подавить не удается.

Специфической особенностью этой латентной диктатуры является сохранение ею на протяжении целой эпохи олигархического характера. Вопреки ранее упомянутой обшей закономерности в ней не произошло выдвижение автократора, что объясняется бытием турецкой армии в составе вооруженных сил НАТО и влиянием ее основного спонсора — США. Более того, происходит постоянная ротация членов Совета национальной безопасности в связи с ротацией армейского командования, что резко понижает роль личностного момента, так как исключает несменяемость.

Воздействие внешнего спонсора может быть достаточно велико и для других типов диктатур, особенно если таковыми являются США, которые провозгласили курс на демократизацию мира. Их политическое и экономическое давление заставляет некоторые диктатуры уходить в тень, т.е. трансформироваться в латентные, ибо в противном случае конфликт рано или поздно становится неизбежным. В этом отношении достаточно показателен пример эволюции военно-полицейской диктатуры в Египте. За полвека она проделала путь от открытой военной до латентной военно-полицейской. Нельзя не видеть, что совершенствование демократической маскировки было в немалой степени связано со сменой внешнего спонсора, с СССР на США.

Однако отнюдь не все диктатуры стремятся адаптироваться к внешней среде. Одни могут даже проявлять немалую агрессивность — например, режим талибов в Афганистане, а другие прибегают к политике изоляционизма (режим Туркменбаши). Последнее, в принципе, более рационально, что подтверждается длительным существованием КНДР. Эталоном для ее правящей политической элиты была и остается партийно-полицейская диктатура в СССР в эпоху И. В. Сталина. В не меньшей, а скорее в большей степени это относится к Туркменбаши.

Вообще эпоха И. В. Сталина наглядно демонстрирует, как личные качества автократора — «вождя» влияют на состояние партийно-полицейской диктатуры. Выше уже говорилось о том, что полиция в рамках любой диктатуры играет вспомогательную роль. Соответственно, при партийно-полицейской диктатуре полиция должна быть лишь инструментом партии, однако на деле она превратилась в инструмент «вождя», который с ее помощью производил периодические зачистки самой партии, главой которой он являлся.

После его смерти пришедшая к власти партийная олигархия, устранив с помощью армии шефа полиции Л. П. Берию, выдвинула лозунг «восстановления контроля партии над органами безопасности». Само его появление свидетельствует о том, что при И. В. Сталине полиция играла самостоятельную роль по отношению к партии.

По своей природе полиция и особенно службы безопасности, как правило, стоят на позиции усиления контроля над обществом, а в условиях диктатуры это означает развитие тенденции на ужесточение насилия. Оно выступает в двух основных вариантах: репрессии и террор. Первые ориентированы на подавление политических противников и оппонентов диктатуры, причем как реальных, так и потенциальных, а второй — на их физическое уничтожение. Их демонстративный эффект должен парализовать волю к сопротивлению диктатуры.

Как репрессии, так и террор могут быть выборочными и массовыми. Объектом выборочных являются отдельные лица, т.е. они в известном смысле персонифицированы. При массовых персонификация не играет сколько-нибудь заметной роли. Объектом становятся целые социальные группы и даже крупные социальные общности. Массовый политический террор представляет собой одну из форм геноцида. В докапиталистическую эру он обычно осуществлялся под лозунгом «наказания непокорных».

В зависимости от того, каким видам насилия отдает предпочтение диктатура, можно выделить следующие основные варианты стиля ее поведения. Либеральная диктатура — используются только выборочные репрессии, умеренная — выборочные репрессии и выборочный террор, репрессивная — массовые репрессии и выборочный террор, и, наконец, террористическая — массовые репрессии и массовый террор.

Выбор того или иного стиля поведения зависит от целого ряда обстоятельств, и прежде всего от силовых возможностей диктатуры, внутриполитической ситуации и состояния международной среды, что требует от диктатуры политической гибкости, т.е. смены стилей в зависимости от конъюнктуры. Диапазон подобного рода гибкости сокращается по мере движения от либерального к террористической диктатуре. В частности, в рамках первой он начинается с высылки (изгнания) и доходит до длительного тюремного заключения. Что касается второго, то в лучшем случае — это уничтожение только мужчин, а в худшем — поголовное, включая женщин и детей.

При оценке массовости, естественно, необходимо принимать во внимание количественную сторону дела. Тут можно говорить о некоторой черте допустимости, переход которой неизбежно ведет к делегитимации диктатуры. Есть достаточно веские основания полагать, что таковой чертой является 5% от численности населения. Данную цифру не следует, однако, возводить в абсолют, так как она носит среднестатистический характер, а страны и ситуации уникальны. Достаточно вспомнить в этом плане гигантские размеры геноцида собственного народа, учиненного диктатурой «красных кхмеров».

Массовые репрессии и особенно террор хотя и стимулируют делегитимацию, но в то же время, порождая страх, как правило, подавляют и оппозиционную активность. Кроме того, физическое уничтожение реальных и потенциальных лидеров оппозиции делает ее фрагментарной и слабо организованной. Опыт прошлого века наглядно демонстрирует, что именно репрессивно-террористические и террористические диктатуры демонстрировали высокую степень жизнеспособности. Как правило, только внешняя интервенция позволяет снять подобного рода диктатуры. Об этом свидетельствует целый ряд примеров, начиная от Гитлера и кончая Саддамом Хусейном.

Именно эти два вида диктатур характеризуются ригидностью, т.е. наименьшей степенью гибкости, если исключить те случаи, когда имитируется в течение относительно небольшого времени курс на понижение уровня насилия вплоть до либерального. В частности, к такому приему прибег Мао Цзэдун, выдвинув лозунг: «Пусть расцветает сто цветов, пусть соперничают сто школ». Он был воспринят значительной частью китайской интеллигенции как отказ от политических репрессий и идеологической монополии КПК.

В действительности целью данного маневра было выявление политических и идеологических оппонентов, что в целом удалось. Судьба тех, кто поверил в искреннее стремление Мао и его окружения изменить стиль поведения диктатуры, оказалась трагичной. Почти все они были репрессированы или уничтожены.

Стиль поведения диктатуры достаточно четко коррелируется с ее формой. Демократическая маскировка совершенно не сочетается с массовыми репрессиями, не говоря уже о терроре. Она предполагает переход диктатуры на уровень умеренности, а применительно к латентным диктатурам — даже на уровень либеральности, что требует отказа от выборочного террора. В случае необходимости его осуществление может возлагаться на криминал, т.е. возрождается традиция «криминал на службе политики».

В принципе к либеральному стилю поведения диктатура переходит вынужденно, если это, естественно, не чисто тактический маневр. Это свидетельство ее эрозии (ослабления), что, как правило, является следствием серьезных политических и социально-экономических неудач и провалов, скрыть которые она оказывается не в состоянии. В этом случае всегда начинается поиск виновных, что ведет к расколу внутри правящей политической элиты, смене автократора или ликвидации диктатуры как таковой. При следовании трем другим стилям можно в подавляющем большинстве случаев констатировать, что диктатура все еще сохраняет жизнеспособность, если не абсолютную, то, по крайней мере, относительную.

На этом проблематику диктатуры можно считать завершенной. Особое внимание к ней отнюдь не случайно. Оно диктуется в основном сугубо прагматичными соображениями. Дело в том, что само бытие диктатуры в течение продолжительного времени есть верный признак достаточно высокого уровня конфликтогенности соответствующего государственно-организованного общества. Как правило, она воплощается в мощный социально-политический взрыв, последствия которого далеко не всегда предсказуемы.

Зачастую он воспринимается как внезапный, если перед этим диктатуре удавалось поддерживать политическую стабильность или умело создавать ее видимость с помощью сокрытия информации и разного рода фальсификаций. И к тому и к другому прибегают все диктатуры. Это создает немалые трудности при политическом анализе, так как дефицит информации сочетается с мощным потоком дезинформации.

Казалось бы, глобальный характер процесса демократизации приведет достаточно быстро к тому, что диктатуры, как и их предшественники — сакрализованные авторитарные режимы, в течение нескольких десятилетий после развала СССР станут рудиментами прошлого. Однако этого не произошло, и пока нет достаточных оснований рассчитывать на это в обозримом будущем.

Глобальный процесс демократизации оказался не столь простым и легким, как это предполагалось. Вновь возникшие демократические режимы далеко не везде оказались в состоянии разрешить целый ряд социальных проблем и, в частности, блокировать тенденцию криминализации, о которой говорилось выше. Наглядным примером подобного рода уродливой демократизации может служить Россия периода президентства Б. Н. Ельцина.

Стремление ускорить глобальный процесс демократизации, охватившее значительную часть политической элиты США, породило идею «внедрения» демократии, причем преимущественно военным путем. В отдельных случаях подобного рода «внедрение» действительно оказывалось успешным, а именно там, где общая социально-политическая ситуация была благоприятной, сами диктатуры находились в стадии эрозии.

Однако пример Ирака наглядно продемонстрировал, к чему приводит попытка «внедрения» демократии в тех случаях, когда местное общество к ней не готово. В стране началась тяжелая гражданская война, конца которой не видно. Что касается «новорожденной» демократии, то вопрос о ее жизнеспособности после вывода иностранных войск остается открытым, а развал иракского государства уже стал фактом. Потери среди мирного населения страны уже значительно превысили 100 тыс. человек, а американские войска только убитыми потеряли почти четыре тысяч человек. Следует учесть, что еше совсем недавно считалось, что 1 тыс. убитых является допустимым пороговым значением для потерь американских войск в подобного рода локальных военных операциях. Ее переход должен был вызывать крайне негативную реакцию американского общества. И действительно она налицо, что, однако, не остановило администрацию Дж. Буша-мл. Он, не без оснований, утверждал, что уход из Ирака подорвет позиции США в качестве всесильной супердержавы.

Кроме того, она означает серьезную дискредитацию самой идеи насильственного «внедрения» демократии. На ее сомнительную ценность указал Дж. Бушу-мл. президент Франции Жак Ширак на встрече «восьмерки» еще в ноябре 2003 г., когда казалось, что американская интервенция в Ираке имеет все шансы на успех. В ответ на предложенную Дж.Бушем-мл. программу ускоренной демократизации Ближнего и Среднего Востока (Program for Progress and a Common Future with the Region of the Brooder Middle East and North Africa) Жак Ширак заметил, что «реформы не навязываются извне, а достигаются изнутри». Весь американский план он квалифицировал как «миссионерскую демократию».

Вообще идея ускоренного внедрения демократии в глобальном масштабе очень напоминает небезызвестные идеи «мировой революции» (пролетарской, а затем исламской). Ее сторонники всегда торопятся, не очень считаясь с социальными реалиями, ибо верят во всемогущество вооруженного насилия. В этом смысле политическая дистанция между администрацией Дж. Буша-мл. и руководителями разного рода радикатьных экстремистских движений не очень велика.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >