Исчерпанность внутренних и внешних источников советской индустриализации

Подобно тому как советская индустриализация стала ответом на глобальный запрос новой модели экономического роста после трагических последствий Первой мировой войны, так и начало масштабной экономической трансформации СССР, а затем и России стало ответом на постиндустриальные вызовы конца XX — начала XXI века.

Становлению и успешному развитию советской экономической системы в начале—середине XX века способствовали два ключевых обстоятельства.

Во-первых, это было время, когда ценности социализма, прежде всего идеи социального равенства и справедливости, коллективного производства и примата общественной собственности, сформулированные еще французскими философами- утопистами в конце XVIII века, оказались востребованными для решения задач индустриального этапа технологического развития, к которому перешел весь западный мир в конце XIX и первой половине XX века.

Во-вторых, сыграли свою роль особенности сложившегося в большевистской России, а затем в СССР политического режима, нацеленного на активное социальное конструирование нового общества. Победившее в 1917 году революционное политическое движение использовало социалистические идеи для обоснования неизбежности ликвидации прежних «несправедливых» производственных отношений и сосредоточения собственности и средств производства в руках «общенародного» государства.

Репрессивные способы внедрения новой политической идеологии и укрепления основанного на ней экономического и общественно-политического строя постепенно сформировали особые механизмы поддержания нового социального порядка, привели к рождению нового типа культуры и личности. В результате в СССР на смену человеку индивидуальному пришел человек коллективный, «типичный» представитель определенной социальной группы (рабочий, колхозник, инженер, военный, политический работник)1.

Подобно религии в традиционных обществах, сакрализо- ванная марксистско-ленинская идеология успешно выполняла задачу легитимации утверждающегося социального порядка и была основой специфической коллективистской морали, наделяющей ценностью лишь групповые цели и оправдывающей любые средства, ведущие к их достижению. Эта мораль, в отличие от гедонистической буржуазной, носила аскетический характер, ориентируя человека на самоотверженное служение общему Делу. Социальная структура советского общества была перестроена таким образом, что индивидуальная «траектория» любого человека — от его рождения и до смерти находилась под контролем коммунистической партии, которая была главным хранителем и проводником новой идеологии и морали. Если ребенок по тем или иным причинам не становился членом молодежных политических организаций (пионером или комсомольцем), он не мог избежать влияния и контроля со стороны партийного руководства школы в условиях обязательности начального, а затем и среднего образования. Если работник на предприятии избегал участвовать в деятельности местной партийной организации, он не мог отказаться от членства в соответствующем профессиональном союзе, который, в свою очередь, действовал под руководством коммунистической партии.

Формальный внешний социальный контроль дополнялся неформальным. Например, тогдашние средства массовой информации — радио и ежедневные газеты — постоянно демонстрировали на конкретных примерах различные нормативные модели одобряемого поведения (от ударного труда до привычки делать зарядку по утрам и регулярно приобретать облигации государственных займов). Кроме того, стимулировались системы внутреннего самоконтроля: в соответствии с усвоенными культурными нормами индивиды считали своим долгом доносить государству на тех, чье поведение или образ мысли отличаются от общепринятых. Такого рода «гражданские поступки» всяче-

  • 1 Одним из первых исследований на эту тему стала статья известного американского историка и журналиста Уильяма Чемберлена (William Henry Chamberlin), который жил и работал в Москве в качестве корреспондента влиятельной ежедневной газеты «Крисчен сайенс монитор» в течение 1922—1934 годов (Chamberlin W.H. Making the Collective Man in Soviet Russia // Foreign Affairs. 1932. Vol. 10. N 2. P. 280-292).
  • 41

ски поощрялись, а информация о них также распространялась СМИ в качестве примеров для подражания[1].

Ощущаемое людьми несовершенство социальной структуры было идеологически легитимировано се «переходным характером» на пути к светлому будущему, а уже упоминаемая аскетическая мораль ориентировала индивида на стойкое перенесение лишений ради достижения великой цели. Однако такое положение дел могло сохраняться лишь в условиях предельной социальной мобилизации, которая характерна для периодов революций, войн и послевоенного восстановления, когда сами объективные условия способствовали сплочению общества ради выживания.

В итоге именно ценности коллективизма позволяли советскому коммунистическому руководству максимально полно и «эффективно» использовать индивидуальный человеческий потенциал для целей индустриализации, требовавшей массовых, но обезличенных трудовых ресурсов. Фактически потребительское, «объектное» отношение к человеку было повсеместно распространено в эпоху индустриализации. В определенном смысле существовало внутреннее родство между ценностями советского коллективизма и ценностями индустриализации. И это родство сыграло нс последнюю роль в обеспечении благоприятных условий для становления и укрепления советской политической и экономической системы.

  • [1] Степашин С.В. Государственный аудит и экономика будущего. М.: Наука,2008.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >