Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Социум arrow Источниковедение

Глава 3. ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ В XX ВЕКЕ

3.1 НАУКА ОБ ИСТОРИЧЕСКИХ ИСТОЧНИКАХ В ЕВРОПЕЙСКОМ ИСТОРИЧЕСКОМ ЗНАНИИ. КРИТИКА ПОЗИТИВИЗМА

В европейской исторической науке развитие науки об исторических источниках происходило весьма противоречиво. Новая историческая наука, становление которой связано со школой «Анналов»1, была нацелена на расширение проблематики исторической науки, создание «тотальной истории», предмет которой — экономические, социальные, культурные структуры. Становление новых подходов сопровождалось критикой позитивизма, в частности сложившихся в методологии позитивизма способов изучения исторических источников и обращения с их информацией.

Говоря о методологии истории позитивизма, мы уже приводили высказывание Л. Февра, отмечавшего эффективность позитивистской формулы Ш.-В. Ланглуа и Ш. Сеньобоса «Историю изучают при помощи текстов», однако, если мы продолжим цитату, то увидим, что эта формула уже не удовлетворяет новую историческую науку. Л. Февр ратует за расширение Источниковой основы исторического познания:

Но если вдуматься, формула эта представляется опасной: она как бы противостояла общему направлению различных, но действующих заодно гуманитарных дисциплин. Она предполагала тесную связь между историей и письменностью — и это в тот самый момент, когда ученые, занимавшиеся

1 Школа «Анналов» — научное направление, сформировавшееся во Франции и консолидированное вокруг созданного М. Блоком и Л. Февром в 1929 г. журнала «Анналы экономической и социальной истории».

исследованиями доисторического периода, — как показательно само это название! — старались восстановить без помощи текстов самую пространную из глав человеческой истории. Рождалась экономическая история, которая с самого начала хотела быть историей человеческого труда, но можно ли изучать эту историю труда <...> на основании одних только бумаг или папирусов, не имея понятия о развитии техники? Рождалась гуманитарная география; она привлекала внимание молодых ученых, тотчас же обращавшихся к реальным и конкретным исследованиям, благодаря которым в затхлую атмосферу аудиторий словно бы вторгались небеса и воды, леса и деревни — словом, вся живая природа. «Историю изучают при помощи текстов» — достаточно принять эту формулу, чтобы разом покончить с тщательным наблюдением над различными ландшафтами, с тонким пониманием ближних и дальних географических связей, с изучением следов, оставленных на очеловеченной земле упорным трудом многих поколений, начиная с людей эпохи неолита, которые, отделяя то, что должно остаться лесом, от того, чему суждено превратиться в пашню, устанавливали на грядущие времена первые исторически известные типы первобытных человеческих организаций[1].

В рецензии на работу Ш. Сеньобоса и П.Н. Милюкова «История России» Л. Февр, не без иронии рисуя образ историка-эрудита, резко критикует так называемую событийную историю, т.е. историю факта, на конструирование которого и была по преимуществу направлена позитивистская источниковедческая критика:

«За неимением событий». Значит, вы призываете нас отождествить «историю» с «событием»? Важно восседая на исполинской груде бумаги, сделанной из древесных опилок и замаранной анилиновыми красками, которые уже успели выцвести всего за какой-нибудь десяток лет, — восседая на этой груде, именуемой вашей «документацией», вы заявляете: «История целых десяти веков непознаваема!» Нет уж, извините! Познать ее можно, да еще как можно! Это известно всем, кто ею занимается, кто стремится не просто переписывать источники, а воссоздавать прошлое [выделено мной. — М. Р., прибегая для этого к помощи смежных дисциплин, подкрепляющих и дополняющих одна другую; ваш долг историка в том и состоит, чтобы поддерживать, всемерно развивать и закреплять их совместные усилия; а тем, кто высокомерно цедит сквозь зубы: «Здесь ничего не попишешь...», не удается оправдать подобными отговорками свою явную лень и достойную всяческого сожаления близорукость...[2]

Но, с другой стороны, соратник Л. Февра по новой исторической науке М. Блок (1886-1944), размышляя непосредственно о «ремесле историка», акцентировал внимание на ограничении возможностей историка состоянием источников:

Дело в том, что разведчики прошлого — люди не вполне свободные. Их тиран — прошлое. Оно запрещает им узнавать о нем что-либо, кроме того, что оно само, намеренное или ненамеренно, им открывает. Мы никогда не сумеем дать статистику цен в меровингскую эпоху, так как ни один документ не отразил эти цены с достаточной полнотой. Мы также никогда не проникнем в образ мыслей людей Европы XI в. в такой же мере, как в мышление современников Паскаля или Вольтера; ведь от тех не сохранилось ни частных писем, ни исповедей, и лишь о некоторых из них мы знаем по плохим стилизованным биографиям. Из-за этого пробела немалая часть нашей истории неизбежно принимает несколько безжизненный облик истории мира без индивидуумов[3].

Л. Февр возвращается к критике «истории факта» в статье 1947 г.:

Вы собираете факты. С этой целью вы отправляетесь в архивы. В кладовые фактов. Туда, где стоит лишь нагнуться, чтобы набрать их полную охапку. Затем вы хорошенько стряхиваете с них пыль. Кладете к себе на стол. И начинаете заниматься тем, чем занимаются дети, складывающие из рассыпанных кубиков забавную картинку... Вот и все. История написана. Чего вам еще надо? Ничего. Разве что одного: понять, какова цель всей этой игры. Понять, зачем нужно заниматься историей. И стало быть, понять, что такое история.

Вы не хотите ответить на этот вопрос? Что ж, тогда я раскланиваюсь[4].

Самым доходчивым образом трансформацию исторического знания от позитивизма к новому пониманию смысла исторического познания в исторической науке XX в. описал английский историк, современник Л. Февра и М. Блока Робин Джордж Коллингвуд. В «Идее истории» он не менее иронично, чем Л. Февр, определяет метод обращения с историческими источниками историка-позитивиста:

Историю, конструируемую с помощью отбора и комбинирования свидетельств различных авторитетов, я называю историей ножниц и клея <...>. Если история означает историю ножниц и клея, когда историк в своих познаниях зависит от имеющихся у него готовых высказываний, а тексты, содержащие эти высказывания, называются его источниками, то легко дать определение источника. Источник — это текст, содержащий высказывание или высказывания о данном предмете. Такое определение имеет известную практическую ценность, потому что позволяет разделить всю существующую литературу, коль скоро историк определил область своих интересов, на тексты, которые могут служить ему источниками и потому должны рассматриваться, и тексты, которые не могут ему служить в этом качестве, и потому их можно игнорировать[5].

Стремясь преодолеть пережитки позитивизма в исторической науке, Р.Дж. Коллингвуд даже предлагает отказаться от понятия «исторический источник»:

Если история означает научную историю, то термин «источник» мы должны заменить термином «основание». Но если мы попытаемся определить «основание» в том же духе, что и «источник», мы столкнемся с большими трудностями[6].

В заключение Р.Дж. Коллингвуд раскрывает произошедшую трансформацию исторического знания через сравнение двух очень популярных литературных персонажей:

Историки ножниц и клея изучали периоды; они собирали все существующие свидетельства об ограниченной группе фактов, тщетно надеясь извлечь что-то ценное. Научные историки изучают проблемы — они ставят вопросы и, если они хорошие историки, задают такие вопросы, на которые можно получить ответ. Правильное понимание этой истины заставило Эркюля Пуаро выразить свое презрение к «людям-ищейкам», ползающим по полу в надежде подобрать что-нибудь такое, что может оказаться ключом к разгадке преступления. Оно же побуждает его настаивать, хотя, на мой взгляд, и несколько утомительно, на том, что секрет работы детектива заключается в использовании «маленьких серых клеточек». Он имеет здесь в виду следующее: вы можете собрать основания для выводов только после того, как начнете мыслить, потому что мышление — к сведению логиков — означает постановку вопросов, и об основании логического вывода можно говорить только применительно к четко поставленному вопросу. Различие между Пуаро и Холмсом в этом плане весьма показательно. Оно демонстрирует нам глубокие изменения в понимании исторического метода, происшедшие за последние 40 лет[7].

Постановка новых исследовательских проблем потребовала расширения Источниковой базы исторической науки, более широкого вовлечения в исторические исследования источников иных типов, нежели письменные, — вещественных, аудиовизуальных, изобразительных, что, в свою очередь, повлекло за собой расширение междисциплинарных контактов исторической науки.

Знаковой с этой точки зрения стала коллективная работа французских историков Histoire et ses methods (Paris, 1961), изданная под редакцией Ш. Самара- на (1879-1980).

Мы видим, что критика сложившихся в историческом познании XIX в. подходов ограничивалась преимущественно сферой обращения с историческими фактами, «добытыми» из исторических источников путем их так называемой критики, но не затрагивала методы изучения самих исторических источников. Правда, на рубеже 1980-1990-х годов известный французский историк Жорж Дюби (1919-1996), обозревая развитие исторической науки во Франции во второй половине XX в., отметил в качестве новой тенденции нарастание интереса историков к «материалу» истории:

Вопреки установившемуся представлению у меня сложилось впечатление, что в современной французской историографии наиболее плодотворное и новаторское начало состоит не в обновлении проблематики, не в борьбе идей по вопросу о смысле истории и не в состязании различных исторических школ (как это было 30 лет назад). Новаторские тенденции связаны с самой скрытой частью нашей исследовательской работы, с нашей лабораторией, с методами обработки используемых материалов[8] [9].

Примечательно, что Ж. Дюби оперирует понятием «материал». Аналогичным образом поступает польский историк-методолог Ежи Топольский (1928- 1998), вводя вместо понятия «исторический источник» понятие «базовая информация», которая обеспечивает контакт историка с прошлой реальностью.

Наши наблюдения над состоянием европейской науки об исторических источниках в XX в. созвучны размышлениям современного польского историка и методолога Войцеха Вжосека, который специально исследовал этот вопрос и пришел к выводу:

Источниковедческая рефлексия обычно декретирует, чем является источник, предопределяя, в силу очевидности, его познавательный смысл [выделено мной. — М. В], или же замалчивает эту тему, представляет какую-нибудь дефиницию исторического источника и переходит к рассуждениям о том, как обращаться с его конкретными видами. Проблематика критики источника, которая доминирует в источниковедческом подходе, вскрывает per fas et nefas2 [здесь и далее выделено автором. — М. Р] роль, которую признает за ним в историческом познании или в историческом исследовании.

Этому привычному замалчиванию познавательных вопросов в источниковедческой рефлексии сопутствуют спонтанные попытки рассуждать не столько об источнике как таковом, сколько об исторических источниках. <...> данная перемена единственного числа на множественное обычно указывает на отход от размышлений об источнике как таковом и подступ к источниковедческо-прагматической, эвристической, инструментальной проблематике.

Даже в историках эпистемологический смысл исторического источника, как правило, принимается как данность[10] [11].

В то же время разделы об изучении исторических источников неизменно включаются в пропедевтические курсы исторического метода. Но такие экскурсы обычно были на уровне Ланглуа — Сеньобоса, «Введение в изучение истории» которых, по-видимому, так и осталось вершиной развития учения об исторических источниках в европейской методологии истории на протяжении всего XX в.[12]

Классика исторической пропедевтики — незавершенный труд М. Блока «Апология истории, или Ремесло историка» (1949), созданный в тяжелых условиях Второй мировой войны. М. Блок подробно рассматривает специфику «исторического наблюдения», исходя из того, что «в отличие от познания настоящего, познание прошлого всегда бывает “непрямым”»[13]. Однако французский историк подчеркивает:

Многие <...> следы прошлого <...> доступны прямому восприятию. Это почти все огромное количество неписьменных свидетельств и даже большое число письменных <...>.

Однако материальные свидетельства — далеко не единственные, обладающие привилегией непосредственной доступности. И кремень, обточенный ремесленником каменного века, и особенность языка, и включенная в текст правовая норма, и зафиксированный в ритуальной книге или изображенный на стеле обряд — все это реальности, которые мы воспринимаем сами и толкуем с помощью чисто индивидуального умственного усилия. Здесь нет надобности призывать в качестве толмача ум другого <...>, вовсе неверно, будто историк обречен узнавать о том, что делается в его лаборатории, только с чужих слов. Да, он является уже тогда, когда опыт завершен. Но, если условия благоприятствуют, в результате опыта наверняка получится осадок, который вполне можно увидеть собственными глазами[14].

Нельзя не отметить стремление М. Блока к расширению корпуса исторических источников и опровержению формулы Ланглуа — Сеньобоса. М. Блок, один из основоположников школы «Анналов», делает вывод:

Разнообразие исторических свидетельств почти бесконечно. Все, что человек говорит или пишет, все, что он изготовляет, все, к чему он прикасается, может и должно давать о нем сведения[15].

Но дальше историк смещает акцент с уровня теории на уровень ремесла. Отталкиваясь от размышлений Ф. Симиана (1873-1935), М. Блок формулирует определение исторического источника:

Идет ли речь о костях, замурованных в сирийской крепости, или о слове, чья форма или употребление указывают на некий обычай, или о письменном рассказе очевидца какой-либо сценки из давних или новых времен, — что понимаем мы под словом «источник», если не «след», т.е. доступный нашим чувствам знак, оставленный феноменом, который сам по себе для нас недоступен? Не беда, если сам объект по природе своей недоступен для ощущения, как атом, чья траектория становится видимой в трубке Крукса[16], или если он под воздействием времени только теперь стал недоступным, как папоротник, истлевший за тысячелетия и оставивший отпечаток на куске каменного угля, или же церемонии, давно ушедшие в прошлое, которые изображены и комментированы на стенах египетских храмов. В обоих случаях процесс восстановления одинаков...[17]

Таким образом, нельзя не отметить внимание европейских историков к вопросам изучения исторических источников и оценки их информации, но преимущественно в связи с обучением ремеслу историка.

В целом же европейское историческое знание пошло по другому пути. Лингвистический поворот, связанный с неопозитивизмом и аналитической философией, повлек за собой внимание к историческому нарративу (А. Данто, X. Уайт, П. Вен, Ф. Анкерсмит), но данная проблематика явно выходит за рамки истории источниковедения.

Осмысливая эту ситуацию, В. Вжосек замечает:

...проблема истины на уровне «исторического материала» не была решена эвристикой и герменевтикой, а была, в принципе, перенесена на уровень «конструкции», или в нашем понимании на уровень наррации <...>. Как результат, вопрос доступа к прошлой реальности разрешается предположением, что «исторический материал» (критически добытые из источников факты) нам предоставляет его лишь настолько, что de facto только историческая наррация имеет дело с вопросом истины. Доступ обеспечивается нам методикой обращения с источником[18].

  • [1] Февр Л. Суд совести истории и историка // Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 11-12. (Статьянаписана в 1933 г.)
  • [2] Февр Л. История современной России: За синтез против «картинной истории» // Там же. С. 63.(Статья написана в 1933 г.)
  • [3] Блок М. Апология истории, или Ремесло историка: пер. с фр. 2-е изд., доп. М., 1986. С. 35-36.
  • [4] Февр Л. Историзирующая история И Февр Л. Бои за историю... С. 70.
  • [5] Коллингвуд Р.Дж. Идея истории. Автобиография. М., 1980. С. 245,264.
  • [6] Там же. С. 266.
  • [7] 2 Там же. С. 268.
  • [8] Дюби Ж. Развитие исторических исследований во Франции после 1950 года // Одиссей. Человекв истории: культурно-антропологическая история сегодня. М., 1991 С. 58.
  • [9] Правдами и неправдами (лат.).
  • [10] Вжосек В. Культура и историческая истина. М., 2012. С. 235-236.
  • [11] Отметим две пропедевтические работы, переведенные на русский язык: Тош Дж. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка: пер. с англ. М., 2000 (первое изд.: 1984);Про А. Двенадцать уроков по истории / пер. с фр. Ю.В. Ткаченко. М., 2000 (первое изд.: 1996).
  • [12] 4 Книга написана в 1941-1942 гг. Рукопись была подготовлена к изданию Л. Февром.
  • [13] БлокМ. Апология истории... С. 30.
  • [14] Там же. С. 32-33.
  • [15] БлокМ. Апология истории... С. 39.
  • [16] Трубка Крукса — вакуумный прибор, изобретенный английским физиком У. Круксом (1832—1919); применялся для исследования электрических разрядов; в 1897 г. была использована английским физиком Дж.Дж. Томсоном (1856-1940), впоследствии нобелевским лауреатом (1906),для демонстрации существования электронов.
  • [17] Блок М. Апология истории... С. 33-34.
  • [18] Вжосек В. Культура и историческая истина... С. 238.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы