Биологические предпосылки теории психологической суверенности

Биологический аналог явления психологической суверенности, на наш взгляд, - это границы в этологии, поэтому имеет смысл остановиться поподробнее на их роли в жизни отдельной особи и биологического вида. Понятие границ возникло в связи с изучением территориальности в работах К. Лоренца и Н. Тинбергена, позже исследовалось Д. Моррисом, В.Р. Дольником, Т. Лири, Р.А. Уилсоном [130; 243; 149; 66; 125; 253]. К сожалению, наблюдение и аналогия как основные методы сравнительной этологии не могут достоверно доказать гомологичность отношения к границам в мире животных и человеческом сообществе, поэтому полученные в этологии факты пока можно рассматривать как дискуссионные. Однако игнорировать их, особенно в объяснении социальных проявлений личности, было бы неразумно: этология очень часто представляет собой очень «нелишнюю» сущность.

Границы в биологии и психологии

Так, было замечено, что каждая особь стремится закрепить за собой личный участок территории для обеспечения основных жизненных потребностей в пропитании, гнездовании, выращивании потомства. Внутри и вне личной территории особь ведет себя по-разному: наиболее напряженными во взаимодействии оказываются границы, где происходят сражения, которые «ведут к пространственному разрежению популяций, обеспечивая каждой особи обладание определенным объектом или территорией, необходимыми для воспроизведения вида. В результате предупреждается совместное пользование такими объектами, которое во многих случаях было бы губительным или по крайней мере менее эффективным» [243, 64]. Таким образом, границы отделяют индивидуальную жизнь особи (или частную жизнь, как это принято говорить о людях) от жизни видовой, общественной, причем это отделение эволюционно оправдано, обеспечивая безопасность нормальной жизнедеятельности живого существа.

Территориальность определяет и выбор партнера для копуляции (его участок должен быть достаточен, чтобы прокормить самку и потомство), он служит индикатором статуса самца (альфа- самец имеет больший и лучший участок). Параллели с браком по расчету у Homo очевидны.

Реальное или предполагаемое изменение границ индивидуальной территории служит сигналом для специфического поведения особи: либо защиты посредством агрессивно-оборонительного поведения, либо бегства до места большей безопасности. При этом зоной особой психологической напряженности является граница между личной и чужой территориями. По мнению К. Лоренца и Н. Тинбергена, эти инстинктивно закрепленные образцы поведения, сложившиеся в течение тысячелетий, продолжают функционировать и у человека, частично трансформировавшись в социальные инстинкты, а частично проявляясь в динамике внутреннего мира личности [130; 243]. Отсюда - проявления нетолерантности и ксенофобии не только по отношению к «захватчикам» буквальной жилплощади, но и по отношению к людям социально, эстетически, интеллектуально, идеологически не близким.

Проведем аналогию. Психологическое пространство, которое человек ощущает как свое, позволяет ему обособиться, отграничиться от мира предметов, социальных и психологических связей, представляющих среду его жизнедеятельности в широком смысле. В зависимости от того, воспринимается ли окружающий мир как чуждый или родственный, строится и собственная активность человека, принимая агрессивную либо кооперативную окраску. Границы определяют отношение к малому и большому социуму - семье и друзьям, социальной группе, этносу, человечеству. Восприятие среды как дружественной, как части психологического пространства, позволяет проявляться конструктивным, жизнетворческим тенденциям, приводящим к взаимопроникновению человека и мира. Принятие в психологическое пространство большого круга людей свидетельствует, как отмечал Э. Эриксон, о «широкой идентичности», чувстве общности с другими. Если же среда воспринимается как чуждая, это может быть результатом непрочности часто нарушаемых прошлыми психотравмами границ, и тогда они блокируются, ограничивая поле самоактуализации личности [291].

Социальная среда может восприниматься как угрожающая и в том случае, если некоторое явление воспринимается как внеположный психологическому пространству объект, и человек, переживая свою нецелостность, осознанно или бессознательно предвосхищает вторжение извне, используя избыточные защиты - от житейской агрессивности до нетерпимости к целым социальноэтнических группам. Мера уверенности в прочности границ, на наш взгляд, определяет способность личности к диалогу и толерантность в любых сферах жизнедеятельности.

По результатам эмпирических исследований и теоретических обобщений можно выделить следующие функции психологических границ (которые мы будем называть также личностными границами):

  • - На границе взаимодействия с миром рождается субъектность. Границы определяют, что есть «Я» и что есть «не-Я»; пограничная линия показывает, где заканчиваюсь «Я» и начинается кто-то другой.
  • - Границы определяют личную идентичность человека. Устанавливая границу, личность самоопределяется и получает возможность активно выбирать способы самовыражения и самоутверждения, не нарушающие личной свободы. Если личностная граница не осуществляет эту функцию, идентичность размывается.
  • - Устанавливая границу, субъект создает возможность и инструмент равноправного взаимодействия. Контакт как наиболее зрелая форма взаимодействия развивается именно на границе, где сохраняется разделение, а возникшее объединение не нарушает цельность личности. Если границы личности не справляются с этой функцией, способность к контакту подменяется либо пассивной манипуляцией, либо агрессивным неуважением к другим.

Границы создают возможность селекции внешних влияний, а также защиту от разрушительных воздействий. Прочные границы защищают от соблазнов разнообразных зависимостей и разделяемых референтной группой пороков, то есть позволяет субъекту подняться «над полем». Нарушение границ ведет к развитию у человека склонности к виктимизации и развитию комплекса жертвы.

- Наличие границ определяют пределы личной ответственности. Личностные границы помогают понять, за что конкретно человек отвечает, а что не является его собственностью и за что он не должен нести ответственность. Неспособность осознать пределы собственной ответственности может привести 1) к свсрхответственности и психическим перегрузкам, 2) к появлению невротического чувства вины, 3) к инфантилизации окружающих, не отвечающих за последствия своих ошибок, 4) к неспособности обратиться за помощью (психологической противоположности феномена learning helpless).

Слабость границ приводит к неспособности человека стать ответственным субъектом своей жизни в ее различных сферах: человек уязвим в отношении социальных воздействий, притязаний на его личную собственность, территорию, мировоззрение и даже тело [96; 97]. Другой стороной этой уязвимости является отсутствие внутренних сдерживающих сил перед внедрением в психологическое пространство других людей, то есть прозрачность границ - условие обобществленной «коммунальной психики», в которой не допускается приватность.

Необходимо отметить также, что по отношению к психологическому пространству категория границ используется скорее как пространственная метафора: если границы собственного тела субъекта, территории, владения личными вещами могут иметь точную объективнопространственную локализацию, то границы вкусов, привычек и социальных предпочтений переживаются опосредствованно, через восприятие другого человека или явления как разделяющего и уважающего предпочтения субъекта или отнесение его к категории «чужих», угрожающих или внедряющихся в привычный и комфортный для субъекта порядок жизнедеятельности. Таким образом, границы этих измерений проявляют себя в поведении и социальных установках человека.

Несколько отличное понимание границ практикуется в отечественной персонологии. Так, в теории «внутреннего движения деятельности» В.А. Петровского границы - это скорее ограничитель, это конкретная задача, которая теряет свою актуальность после решения. Отсюда и возникает проблема сопоставления, мотивационного «состязания» влечений и долженствования.

Однако предназначение психологических границ нам видится совсем иным. Прекрасную формулировку основного понятия подарил автору в личной беседе В.М. Ялтонский: суверенность - это баланс между своими потребностями и потребностями других людей. Это мера личной свободы, которую субъект считает для себя необходимой и которой готов добровольно ограничиться. Первоначально обозначают границы, возможно, другие люди в силу факта своего существования, но принимает (или изменяет) их расположение сам субъект. Это не приказ извне: «Не выходи за пределы своего участка!», а скорее предупреждение изнутри: «Сюда может войти не каждый». Когда субъект стремится к границе, которая, как справедливо отмечал В.А. Петровский, обладает самостоятельной побудительной силой, и пересекает ее, он тем самым просто переносит прежнюю границу, и она оказывается внутри психологического пространства, которое теперь приобретает новую конфигурацию. «Надситуативная активность» может выходить за пределы физического пространства и объективно представленной ситуации, но всегда остается внутри психологического пространства, которое «растягивается» с каждым актом самовыражения субъекта.

В нашей работе суверенность изначально предполагает собой переживание и осознание права на выбор. Именно выбор в разных формах активности (адаптивной, неадаптивной, просто предпочтений или чувствительности как форме активности) представляет собой основание субъ- ектности и присутствия суверенности как качества личности. Поэтому понятно, что обретение суверенности как укрепление границ может быть самоцелью только в критические периоды, когда человек решает задачу адаптации, в другое время он пользуется своей суверенностью как исходным условием саморазвития и расширения возможностей бытия, в том числе и посредством надситуативной активности. Оборонительность - свойство незащищенного человека.

Однако вернемся к объекту и средствам выражения суверенности. Понятно, что, с одной стороны, средовые послания обладают неодинаковым значением и смыслом, а с другой - что разные средовые действия в снятии психического и эмоционального напряжения разного происхождения могут быть равноэффективными.

Вот что по этому поводу пишет Д. Моррис. «Мы используем фактически любое тривиальное действие, чтобы дать выход накопившимся эмоциям. Оказавшись в конфликтной ситуации, мы можем переставить предметы интерьера, закурить сигарету, протереть очки, взглянуть на наручные часы, налить себе какой-нибудь напиток или что-нибудь съесть. Конечно, любое из этих действий может иметь функциональное значение, но в качестве отвлекающих приемов они не срабатывают. Предметы интерьера уже стояли на нужном месте, и переставлять их, находясь в растрепанных чувствах, было ни к чему. Сигарету незачем было доставать, поскольку мы только что, нервничая, затушили почти целую. Очки, которые мы так старательно протираем, чисты и без того...Если мы глотаем еду, то не потому, что голодны. Все эти действия осуществляются не для того, чтобы получить нормальное удовлетворение, которое они доставляют, а для того, чтобы чем-то заняться и попытаться снять напряжение. Особенно часто такое происходит в начале каких-либо социальных встреч, которые могут таить страхи и агрессивные намерения» [149, 184]. Д. Моррис обращает внимание на использование территориальных действий, пищевого поведения или манипулирования вещами в качестве средств самоуспокоения, и потому можно говорить скорее о функциональной взаимозаменяемости средовых языков. В связи с этим возникает вопрос о причинах их индивидуального предпочтения, для ответа на который лучше обратиться к дискуссионным, но заставляющим задуматься работам Т. Лири и Р.А. Уилсона [125; 253].

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >