Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Социум arrow Современная мировая политика -

Сдвиги в понимании интеграции и современный аналитический дискурс интеграционных исследований

Анализ «классической» литературы позволяет назвать несколько «обязательных» признаков интеграции, которые признаются таковыми большинством авторов, описывающих «евроинтеграцию»1. Ожидается, что эти признаки должны так или иначе присутствовать в интеграционных процессах в других частях мира. Как видно, признаков немного и они смущают строгостью:

  • — наличие наднациональных институтов;
  • — комплексная природа интеграции: начавшись с экономики, она теоретически должна перелиться в социальную и политическую сферы;
  • — формирование единого демоса2 — с общими социокультурными, нормативными, ценностными и политическими ориентациями.

Смущения станет меньше, если задуматься, насколько сам ЕС на деле соответствует заявленным выше критериям. Они были выработаны на европейском материале. Но это не означает, что Европейский Союз в своем нынешнем виде им всецело отвечает.

Стоит начать с самого ключевого параметра интеграционности — «наднациональности». Этот принцип официально провозглашается чуть ли не главной характеристикой ЕС. В Восточной Азии о таком даже не помышляют. Но на деле по этому параметру «зияющего разрыва» между европейской и восточноазиатской моделями нет. Фактически и в Евросоюзе, и, скажем, в формирующемся в АТР Восточноазиатском сообществе (ВАС)3 механизм принятия ключевых решений работает в режиме элитного картеля4. Первую скрипку в нем играют не наднациональные институты, а исполнительная власть стран-членов5. В ЕС — это Европейский совет, а в Восточной Азии — саммиты глав государств и правительств. Сфера компетенции наднациональных органов в Евросоюзе охватывает только самые «технократические» сферы6 — отношения экономического и научно-технического характера в рамках ЕОУС (до 2002 года), ЕЭС, Евратома. Вопросы реального делегирования суверенитета по-прежнему решаются путем межправительственных согласований.

Государства ЕС неохотно следуют наднациональной процедуре принятия решений. Согласно официальной статистике Комиссии ЕС, несмотря на то что простое и квалифицированное большинство определены базовыми договорами в качестве основных методов голосования, около 80% решений в Совете (старое название — Совет министров ЕС) принимается консенсусом, подчеркивая фактическое сходство ЕС и восточноазиатских механизмов интеграции — преобладание в институциональной структуре черт режима элитной, а не выборной политики7.

Известны и трудности Евросоюза, связанные с распространением интеграции из экономики в сферу социальных отношений и формирования «единого этноса». Бурный рост межэтнических трений в ЕС в последние годы оттеняет относительность и условность выделения интеграции в социальной области как базового и обязательного параметра интеграции. Сделанная несколько десятилетий назад заявка Западной Европы на социальную интеграцию сегодня может выглядеть в лучшем случае как «забегание вперед». В ином случае она предстает воплощением сугубо эмпирической стратегии, в основе которой — не научная теория, а ситуативная констатация — учет всего лишь этноде- мографического состава западноевропейских стран в 1960-1970-х годах и преобладавших тогда миграционных тенденций.

С этой точки зрения, нежелание стран Восточной Азии форсировать интеграцию в социальной сфере — не антипод, а скорее подобие европейского подхода. Восточноазиатские страны тоже исходят не из фундаментальных теорий (их нет), а из практики. Отсрочка социальной интеграции в Восточной Азии на неопределенное будущее — такой же сугубо прагматический ответ современным этнодемографическим реалиям региона, каким в Западной Европе середины прошлого века была смелая и не вполне адекватная по критериям сегодняшнего дня попытка создать «интегрированного западноевропейца».

С точки зрения теории анализа ситуаций (case studies), ЕС и ВАС (как и другие региональные группировки Восточной Азии) следует признать «минимально подобными» системами. Таковыми именуются системы, которые разнятся по большинству параметров, но характеризуются сходством по какому-либо одному признаку, существенному для их функционирования.

Если руководствоваться принципом подобия, появится немало оснований утверждать, что интеграционная модель — опытным путем, без особой заранее созданной теории, родившись в сугубо специфических исторических и культурных условиях послевоенной Западной Европы, начинает утрачивать свою принципиальную уникальность, хотя сохраняет историко-феноменологическую неповторимость. Иными словами, нигде, кроме Западно-Центральной Европы, модель интеграции ЕС не кажется достойной попыток ее воспроизвести в чистом виде. Но в разных частях мира по собственной логике возникли и стали развиваться интеграционные тенденции, на оформление и механизмы управления которыми не может не оказывать влияния в той или иной степени конкретно-исторический опыт Евросоюза.

Даже принципиальное отсутствие ориентации на наднациональность в Ассоциации государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН)8 и форуме Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС)'* само по себе не дает оснований восприниматься как аргумент против подобия европейских и восточноазиатских интеграционных процессов и тем более против тезиса о вызревании в пространственно отделенных друга от друга частях мира однотипного интеграционного потенциала. Опыт региональных сопоставлений подводит и к другому важному наблюдению. В Латинской Америке, например, региональная версия интеграции в лице МЕРКОСУР10, подобно своему европейскому аналогу или (в этом случае) даже прототипу, строится в расчете на воплощение элементов наднациональности в будущем". Но и в этом случае конкретная форма интеграционного сближения «вбирает в себя» ровно такую долю наднациональности, которая признается полезной для каждого конкретного момента исторического времени и каждого специфического отрезка интеграционного процесса.

Типологическое подобие во всех трех названных случаях (ЕС, АСЕАН- АТЭС и МЕРКОСУР) определяется не процедурой принятия интеграционных решений (она воплощается в наднациональности), а их характером, устойчивым стремлением стран-участниц к формированию институциональной основы интеграции, систематической направленностью их действий на нахождение механизмов управления, которые способны наиболее эффективно способствовать преодолению экономических барьеров в конкретных региональных условиях.

Следовательно, для получения аналитически полезных результатов важно сравнивать не только и не столько формы воплощения интеграционных устремлений, сколько сами эти устремления, меру их устойчивости, направленность и результативность. Последняя, конечно, во всех известных вариантах интеграционных сближений неодинакова, но всюду строго коррелируется с местными условиями — еще одна типологически общая черта всех интеграционных вариантов.

Именно уникальность ярко выраженной конкретики условий региона Западной Европы, ее «слишком полное» воплощение в нормах, процедурах и институтах ЕС не дают европейской версии интеграции прижиться за пределами европейских стран. Показательно, что предпринимающиеся после 1991 года попытки выйти за пределы этой страновой и региональной конкретики не просто затормозили консолидацию Евросоюза, но, может оказаться, несколько изменили направление развития евроинтеграции. Она в известном смысле стала если не менее европейской, то, по крайней мере, явно менее залядиоевропейской — менее классической, если иметь в виду библиографию вопроса.

Анализ процесса европейской интеграции в широком сопоставительном контексте очень полезен еще и потому, что изучение слоя аналитики, относящегося к неевропейским вариантам интеграции, побуждает существенно дополнить список признаков интеграции, описанных выше по классическим версиям рассуждений на базе материалов об истории и современности Европейского Союза.

Многие авторы причисляют к «достаточным признакам» интеграции явно выраженную ее участниками волю к многостороннему сотрудничеству для решения общих проблем, подтверждаемую регулярностью встреч для решения вопросов, выходящих за рамки обычного международного общения'2.

По признаку устойчивости интеграционных настроений страны ЮВА, например, не уступают европейским, если не превосходят их в каком-то смысле. После Второй мировой войны странам Западной Европы понадобилось около шести лет, чтобы сделать первый крупный шаг к экономической интеграции (создание ЕОУС в 1951 году). Малые и средние страны и территории Восточной Азии потратили на подготовку условий для первых интеграционных шагов (подписание соответствующих соглашений в АСЕАН, создание и развитие АТЭС) около 30 лет — с начала 1960-х до середины 1990-х годов. Срок достаточный, чтобы разочароваться в интеграционной идее, которая тем не менее продолжает медленно воплощаться. И это при том, что, в отличие от компактного и культурно однородного интеграционного очага Западной Европы, регион даже Юго-Восточной Азии, не говоря о Восточной Азии и АТР в целом, огромен. Он лишен всякой компактности, культурно разнороден и политически разобщен во всем, что не касается довольно устойчивого общего стремления к материальному благополучию без применения силы, которое преобладает в АТР уже более 35 лет — с окончания войны во Вьетнаме в 1973 году13. Восточноазиатские страны доказали свою приверженность задаче вывести региональное сотрудничество далеко за рамки традиционного межгосударственного взаимодействия.

Сказанное позволяет уточнить понятия.

«Достаточными» признаками интеграционного процесса в любом регионе мира логично считать не меру реализованности принципа наднациональности, а устойчивую ориентацию участников интеграции на префе- ренциальность отношений друг с другом, приоритетность развития внутригрупповых связей по отношению к внегрупповым, готовность ради этого предоставлять друг другу на взаимной основе особые права, льготы и привилегии.

Такое понимание интеграции не соответствует аналитической классике, как, правда, не соответствует ей и накопленный за последние полвека опыт живых интеграционных процессов за пределами ареала ЕС.

Вместе с тем такое определение интеграции аналитически полезно. Оно позволяет всесторонне проанализировать реальные экономические и политические процессы вне Европы, в частности в Восточной Азии, не «обрезая» фокус аналитического видения рамками европейского опыта, по определению имеющего для понимания азиатских процессов лишь вспомогательный характер.

Профессор Гетеборгского университета (Швеция) Бьёрн Хеттне в одной из своих работ об азиатском регионализме дает довольно подробный перечень «достаточных признаков» интеграции, называя среди таковых:

  • — высокий уровень сотрудничества в культурной, политической, экономической и в меньшей степени военной областях;
  • — наличие эффективных институтов принятия решений;
  • — наличие институтов, занимающихся обеспечением региональной безопасности, необязательно структурно связанных с институтами экономического профиля;
  • — частичное и выборочное применение наднациональных методов принятия решений — в основном в сфере внешнеторговой политики;

— способность региональной структуры выступать в качестве консолидированного субъекта международного общения, обладающего легитимностью в глазах других участников мировой политики14.

Судя по словоупотреблению в литературе и политических документах, относящихся к развитию преференциальных групповых отношений в Восточной Азии, многие авторы, как и местные политики, иногда предпочитают избегать, по крайней мере в официальном дискурсе, употребления термина «интеграция». Слово «интеграция» кажется азиатам слишком европейским, дезориентирующим, пугающим ассоциациями с явно неприятным в азиатском историческом и политико-психологическом контексте образом «надгосударства».

В Азии не просто не могут построить наднациональную федерацию. Там ее решительно не хотят. На фоне вековых борений за национальный суверенитет в политике сама идея чего-то подобного глубоко неприятна. В Восточной Азии идея ограничения суверенитета, его делегирования на наднациональную ступень связывается с реанимацией колониализма. Идеал Восточной Азии — не универсальная, а избирательная, не максимальная, а дозированная интеграция в экономике под строгим контролем суверенных национальных правительств. Они готовы понемногу делегировать международным органам некоторые свои экономические полномочия, но никогда, насколько можно пока судить, — политическую власть. Загадочным (для ума гражданина ЕС) образом идея регионального сотрудничества вполне совмещается в мышлении жителей восточноазиатских стран с идеей сильного государства.

Следует констатировать, что это противоречит логике «перелива» интеграции из экономики в социальную сферу и политику или, можно сказать, не соответствует логике «тотальной», «сплошной» интеграции европейского типа. Важно, строго говоря, не это. Восточноазиатские страны, несмотря на сомнения в опыте ЕС, упорствуют в стремлении к взаимному экономическому сближению, применяя для его характеристики слово «регионализм»15. При этом оно употребляется в том же значении, что и слово «интеграция» в применении к ЕС. В обоих случаях имеется в виду преференциальное сближение для достижения общих целей.

Разнится, конечно, потолок целей развития. Во многом потому, что различным остается политико-институциональный опыт. В европейских странах национальная консолидация завершилась к середине прошлого века, а в азиатских она к тому времени только началась. Неодинаков политико-аффективный опыт. После двух мировых войн Западная Европа «пресытилась» суверенитетом, осознав его ограниченность и экономическую недостаточность. Азия — все еще на этапе пестования суверенитета. Не совпадают социально-институциональные традиции. В Европе — зрелость политической культуры, политическое сотрудничество общественных групп, формализованные каналы улавливания и формулирования массовых интересов. В Азии — преобладание вертикальных связей, отсутствие дифференциации интересов16.

На этом фоне показательна приверженность восточноазиатских стран интеграции, значение которой, впрочем, несколько перекодируется в азиатском контексте. В нем экономическая интеграция выступает как инструмент укрепления политической независимости, ускорения хозяйственного и культурного развития, выживания в условиях глобальной конкуренции через построение групповых защитных механизмов, в том числе на базе коллективного протекционизма. Впрочем, эти цели типологически сближают все региональные варианты интеграции, втом числе западноевропейский.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы