Мемуарная литература и беллетристика: встречное движение

Отсутствие в русском обиходе культурной памяти как регулярной привычки вести записки, мемуары; дефицит и относительно позднее обретение «вспоминательных навыков», появившихся только в первые десятилетия XIX века, излечение от беспамятства, воспоминания как постоянная историческая практика — все это стало «разрыхлителем» романной почвы. Мемуары — генетическая составляющая исторического романа — отдельная капитальная тема. Мы лишь методологически наметим эту связь, хотя фрагментарно и по другим поводам на нее указывали прежние исследователи:

...потребности литературного развития явились еще одной причиной пристального внимания к мемуаристике, но — непременно надо оговорить —

причиной вторичной, производной от общих достижений исторического сознания эпохи32.

Думается, что почти синхронное становление мемуарной и романной традиции в русской культуре или, точнее сказать, некоторое запаздывание мемуарной формы по отношению к романной, появление исторического повествования словно бы вопреки законам, наперекор обстоятельствам, свидетельствовало о том, что роман брал на себя функции отсутствующей мемуаристики — одомашнивать и приручать историю, видеть ее преимущественно в бытовом измерении.

Сотрудничество «двух литератур», двух ветвей словесности не случайно и на самом деле гораздо глубже, чем это кажется на первый взгляд. Однако бедность и слабость культурной памяти интерпретировались критиками и участниками споров о судьбе исторического романа как препятствие его развитию. Белинский, комментируя трудности, с которыми сталкивается тот, кто берется написать исторических! роман, относил к ним отсутствие источников, а также самих навыков запоминать и записывать детали прошлого. А без опоры на живые свидетельства и факты, полагал он, невозможно воспроизвести, в частности, жизнь допетровской Руси, столь притягательную для авторов. «Где литература, где мемуары того времени?»[1] [2] Мемуарная литература довольно быстро наверстывала упущенное и взяла реванш, но имеет смысл проследить тенденции соотношения той и другой литературной ветви в интересующий нас период.

Если воспользоваться методикой расчетов А.Г. Тартаковского[3], показывающих движение публикаций мемуарного характера в пределах 1801—

1860 годов, то можно установить количественную и тематическую зависимость между «мемуарной» и «романной» группами, установить временные корреляции между ними. Кроме того, стоит уточнить, что исследователь учитывал только печатную продукцию, справедливо ориентируясь на ее известность и публичное распространение (для Пушкина и Вяземского, первых и главных ревнителей мемуарной культуры, факт попадания на журнальные страницы «записок» и «преданий» был принципиален; публичность, читательская доступность, открытость, а не кулуарность — залог воздействия такого рода текстов). Таблицы динамики движения публикаций воспоминаний и дневников в дореформенный период в исследовании А.Г. Тартаковского построены главным образом на материалах фундаментального справочника о русской дореволюционной мемуаристике[4] и расписаны по годам.

Между тем, на наш взгляд, стоит расширить границы мемуарного «сектора» за счет включения в него рукописных материалов. Неизданные, хранившиеся только в узком домашнем кругу, они тем не менее также являются важным показателем подымающейся «температуры» в этой сфере. Представления об этом подспудном массиве с учетом старых[5] и новых[6] данных крупнейших архивохранилищ (к примеру, лишь одной мемуарной коллекции, хранящейся в РГАЛИ[7]) позволят более полно восстановить картину. Даже анализ только этого собрания, насчитывающего сотни документов, показывает, насколько интенсивной и бурной была практика ведения дневниковых записей и воспоминаний в эти годы. Некоторая доля их публиковалась фрагментарно[8], большая часть так и оставалась рукописной, бытовала в кругу семейных хранилищ и дружеских преданий.

Если дополнить количественные данные, приводимые в монографии А.Г. Тартаковского[9], сведениями из библиографического указателя русских исторических романов 1830-х годов (Д. Ребеккини) а также результатами исследования ряда архивохранилищ (РГАЛИ, ОПИ ГИМ, ОР РГБ, ОР РНБ, РГИА), можно прийти к следующим предварительным выводам:

  • • за период с 1801 по 1840 год в целом наблюдается рост мемуаристики;
  • • сохраняется разрыв между неопубликованными, рукописными, хранящимися в семейных архивах, и опубликованными материалами. Причем к середине — концу 1830-х годов этот разрыв увеличивается: печать не успевает за темпами «домашнего» накопления мемуарного ресурса. К середине и во второй половине века этот разрыв будет сокращаться, появятся периодические издания («Русский архив», «Исторический вестник» и др.), публикация мемуаров, исторических документов бытового характера станет обязательной частью их программы. Кроме того, начиная с 1840-х годов все чаще выходят отдельные издания воспоминаний;
  • • в 1820-х все же происходит некоторый спад мемуаристики. В этот период мы видим некоторую «компенсацию» понижения «вспоминательной активности» (как в печатной, так и в домашней сферах) за счет значительного повышения доли исторической беллетристики — отечественных исторических повестей, переводных романов;
  • • первый кульминационный виток русской исторической романистики совпадает и с количественным ростом мемуарной продукции, что и в последующие десятилетия будет находиться в прямой пропорциональной зависимости.

Если говорить о соотношении тематического репертуара «двух литератур», то «расчистка» мемуарных запасов тоже показательна: мы видим, что разработка того или иного эпизода русской истории, интерес к историческим лицам и событиям взаимозависимы, одна литература служит «маркером» для другой, стимулирует, подталкивает к обсуждению и прорисовке деталей, вбрасывает трактовки сюжетов. Эта взаимозависимость усугубляется и дополняется еще одним важным качеством: не только привычка писать мемуары, но и читать их, вводить в научный, бытовой, писательский обиход, — все эти навыки, каждый по-своему, служили формированию контекста для создания исторической мифологии.

В зависимости от возраста и жизненного опыта читателя исторические события, описанные в мемуарном тексте, теряют конкретность и приобретают все

более общие и абстрактные черты. Многосторонность и противоречивость исторического процесса стирается в читательском восприятии из-за отсутствия разных точек зрения на событие. Начинается процесс мифологизации истории[10].

И мемуаристика, и русский исторический роман активно сотрудничают в создании специфического мифологического нарратива. Подробное описание такого сотрудничества может стать предметом отдельной работы.

Мифологизация — сложная, но достаточно разработанная тема, особенно в контексте широко обсуждаемых аспектов пушкинской эпохи[11]. Забегая вперед, возьмем на заметку еще одно свойство историко-беллетристического жанра. Исторический роман словно бы нуждается в сопровождении, аккомпанементе и поддержке других сфер искусств. Так, теряя энергию в прозе, историческая тема блуждает, переселяется в театр 1850- 1860-х годов и живет в драмах Л.А. Мея, хрониках, трагедиях, комедиях, написанных А.Н. Островским на темы русской истории[12], драмах А.К. Толстого, А.Ф. Писемского. Затем роман снова берет реванш, набирает силу и возвращается, захватив читательское внимание в 1870-1880-х годах.

«Преджанр» исторического романа тоже проживает свою параллельную судьбу — в нем различимы завязка, развитие, кульминация и спад. Хронологически к завязке и развитию, наверное, следует отнести повести 1790-1810-х годов. В это двадцатилетие появляются исторические новеллы Н.М. Карамзина — «Наталья — боярская дочь» (1792) и «Марфа Посадница» (1803), «Рогвольд» В.Т. Нарежного, «Вадим Новгородский» (1803) и «Марьина роща» (1809) В.А. Жуковского, «Предслава и Добрыня» (1810) К.Н. Батюшкова, «Письма к другу... с присовокуплением исторического повествования: Зинобей Богдан Хмельницкий, или Освобожденная Малороссия» (1816-1817) Ф.Н. Глинки.

Чем ближе к 1820-м годам, тем очевидней кульминация, жанровое «крещендо», связанное с освоением и отчасти присвоением вальтер-скоттов- ского канона исторической беллетристики как бытовой, домашней мифологии, удобной в то же время для описания современности. Такими были «русские» повести А. Бестужева-Марлинского — особенно «Роман и Ольга» (1823), «Изменник» (1825), «ливонские», открывшие экзотическую историю Прибалтики, — «Замок Венден» (1823), «Замок Нейгаузен» (1824), «Замок Эйзен» (1825), «Ревельский турнир» (1825), а также «родственная» географически и близкая по сюжету «эстонская» повесть «Адо» (1824) В. Кюхельбекера, — все они сделаны по лекалу «шотландского романтика», что доказали не раз критики-современники и более поздние исследователи.

Авторы этих текстов решали почти что лабораторные, «технические» задачи: таковыми были сочетание источников и первоисточников (в пределах одной повести всплывают, к примеру, реминисценции из Нестеровой летописи, «Повести временных лет», карамзинской «Истории»); табу и их нарушение, допустимость бытовых, этнографических примет, введение комментариев и примечаний, выбор между живым, современным языком или имитацией архаики.

  • [1] 32 Тартаковский А.Г. Русская мемуаристика и историческое сознание XIX века. С. 60.
  • [2] Белинский В.Г. Ледяной дом. Сочинение И.И. Лажечникова... Басурман. СочинениеИ. Лажечникова // Белинский В.Г. Полное собрание сочинений. Т. III. М., 1953. С. 19.
  • [3] Тартаковский А.Г. Русская мемуаристика и историческое сознание XIX века. С. 37-41.
  • [4] История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях. Аннотированныйуказатель книг и публикаций в журналах: в 5 т., 12 ч. М., 1976-1989.
  • [5] Указатель воспоминаний и путевых записок XVIII-XIX вв. (из фондов Отдела рукописей ГБЛ). М., 1951; Воспоминания и дневники XVIII-XIX вв. Указатель рукописей (Отдел рукописей ГБЛ). М., 1976; Материалы по истории движения декабристов в ОПИ ГИМ:Подокументный указатель / И.С. Калантырская (сост.). М., [б. г.].
  • [6] "7 См. составленное Е.В. Бронниковой и Т.Л. Латыповой издание: Дневники и воспоминания XVIII-XX вв. Аннотированный указатель по фондам Российского государственногоархива литературы и искусства / Т.М. Горяева (ред.) Вып. 1. М., 2011.
  • [7] См.: Собрание дневников и воспоминаний XVIII-XX веков // РГАЛИ. Ф. 1337.Оп. 1-5.
  • [8] ?'9 См., например: Вильбоа Н.П. Краткий очерк, или Анекдот о жизни князя Меншиковаи его детях: пер. по рукописи // Русский вестник. 1842. Т. 6. № 2. С. 141-173; Записки Вильбоа,современника Петра Великого (Материалы по русской истории) // [Пересказ Г. Благосвет-лова] Общезанимательный вестник. 1855. Т. 2. № 4. С. 186-194 («Записки» хранятся в:РГАЛИ. Ф. 1337. Он. 2. Ед. хр. 6).
  • [9] Тартаковский А.Г. Русская мемуаристика XVIII — первой половины XIX в. М.,1991.
  • [10] Ребеккини Д. В.А. Жуковский и французские мемуары при дворе Николая I (1828—1837). Контекст чтения и его интерпретация // Пушкинские чтения в Тарту 3: материалымеждунар. науч. конференции, посвященной 220-летию В.А. Жуковского и 200-летиюФ.И. Тютчева / Л. Киселёва (ред.). Тарту, 2004. С. 229-253.
  • [11] Мильчина В.А., Осповат А.Л. О Чаадаеве и его философии истории II Чаадаев П.Я.Сочинения. М., 1989. С. 3-12; Осповат А.Л. Исторический материал и исторические аллюзии в «Капитанской дочке»: Статья первая // Тыняновский сборник. Вып. 10. Шестые—седьмые—восьмые Тыняновские чтения. М., 1998. С. 40-67; Осповат А.Л. Из комментария к«Капитанской дочке»: лубочные картинки // Пушкинская конференция в Стэнфорде, 1999:материалы и исследования / Д.М. Бетеа, А.Л. Осповат, Н.Г. Охотин и др. (ред.). М., 2001.(Сер. «Материалы и исследования по истории русской культуры». Вып. 7.) С. 357-365; Осповат А.Л., Тименчик Р.Д. «Печальну повесть сохранить...»: об авторе и читателях «Медноговсадника». 2-е изд., перераб. и доп. М., 1987; Проскурин О.А. Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест. М., 1999.
  • [12] «Козьма Захарьич Минин-Сухорук» (1861, 2-я редакция 1866), «Воевода» (1864,2-я редакция 1885), «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский» (1866).
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >