ВРЕМЯ В ПОЭТИЧЕСКОЙ КАРТИНЕ МИРА М. ЦВЕТАЕВОЙ (ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ)

Время - одна из основных форм существования материи и одна из главных бытийных категорий, которая исследуется многими науками, формируя объект анализа для физики и математики, философии и лингвистики, психологии и культурологии. Время по праву считается одним из важнейших концептов культуры, причем, как утверждает В.А. Маслова, концепт времени «самый интересный и самый важный, ибо сквозь его призму воспринимается человеком все сущее в мире, все доступное разуму и пониманию» (Маслова В.А., 2004: 44). Осмелимся добавить: не только все «доступное» <разуму и пониманию>, т.е. рациональное, но и «недоступное», воспринимаемое на глубинном уровне интуиции, чувств и эмоций, т.е. эмоциональное, которое в сфере искусства вообще и искусства слова в частности приобретает доминирующее значение.

Культура включена в язык, так как вся она смоделирована в тексте. В этом плане наиболее интересным, с нашей точки зрения, является поэтический текст, представляющий собой «моделирующее образование: он не отражает мир, а творит свою реальность, он создает некоторый возможный мир» (Маслова В.Л., 2004: 21). При этом важно учитывать не только специфические особенности поэтической речи (в первую очередь образность, подтекстовость и ассоциативность), но и языковую личность самого художника слова - во всей совокупности психологических черт этой личности, мировоззренческих предпосылок, идейно-эстетических предпочтений и историко-культурных истоков. Все вышесказанное приводит к необходимости комплексного - лингвокультурологического анализа поэтического текста, требующего, по справедливому утверждению Н.Ф. Алефиренко, «не только восприятия собственно текста, но и всей той социокультурной информации, которая этим текстом опосредуется» (Алефиренко Н.Ф., 2002: 9).

В центре внимания нашего исследования лингвокультурологический аспект рассмотрения времени в поэтической картине мира М. Цветаевой. Этот аспект призван учитывать лингвистические и культурологические особенности восприятия времени, его отражения, концептуализации и реализации.

Стремление дать художественно-философское истолкование времени характерно для любой культуры. Русская культура Серебряного века не стала исключением. Безусловно, первую роль здесь играли поэты и писатели, которые по-разному воспринимали время и соответственно по-разному отражали в своем языковом творчестве не только свое отношение ко времени, но и к самому слову время.

В этом плане отношение ко времени и к слову время у М. Цветаевой беспрецедентно: в ее поэтическом языке нашли отражение почти все сложнейшие философские и физические представления о времени, с которым она фактически никогда не совпадала - то отставала от него: «Время! Я не поспеваю» (2: 197)[1]; то стремительно его обгоняла {«Время! Я тебя миную» (Там же); то вообще уничтожала, делая эквивалентом Вечности, как, например, в «Поэме Воздуха» (Гаспаров М.Л., 2001).

Сама Цветаева прекрасно осознавала мимолетность времени, «мимолетность жизни - и свою» (1: 178), свою вневременность - как человека и как поэта. Об этом свидетельствуют не только многие ее поэтические, но и прозаические произведения, к которым с полным правом можно отнести и богатейшее эпистолярное наследие. Знаменитая фраза из письма к А.А. Тесковой «<...> мне в современности места пет» (6: 399) разворачивается в тексте известного доклада-эссе «Поэт и время»: «Мое время завтра пройдет, как вчера - его, как послезавтра - твое, как всегда всякое, пока не пройдет само время» (5: 342). Не менее интересно признание в письме к Р.Н. Ломоносовой: «<...> я могла бы быть первым поэтом своего времени, знаю это, ибо у меня есть всё, все данные, но - своего времени я не люблю, не признаю его своим» (7: 320). Под своим временем Цветаева имеет в виду прежде всего настоящее время, которое воспринимается ею философски - как некая условность, нечто почти несуществующее: начало события уже отошло в прошлое, а его конец - в будущем. Со свойственной ей интуицией Цветаева ощущает эту временную «перетекаемость»: «Настоящее. Да есть ли оно? Служение периодической дроби. Думаю, что еш,е служу настоящему, а уже прошлому, а уже будущему» (5: 342).

Вневременность поэта - концептуальная основа мировидения Марины Цветаевой. Ее концепция времени подразумевает не простую констатацию длительности каких-либо временных единиц, но прежде всего оценку - рациональную и/или эмоциональную - событий, заполняющих соответствующие временные интервалы. Иными словами, временные интервалы мыслятся Цветаевой не в виде «безликого отрезка числовой оси той или иной длительности, а как нечто семантизированное: время проходит под знаком тех или иных событий, и движение времени - это череда событий» (Яковлева Е.С., 1994:105):

Лежат они, написанные наспех,

Тяжелые от горечи и пег.

Между любовью и любовью распят

Мой миг, мой час, мой день, мой год, мой век. (1:249)

Любое изменение в этой череде ведет к изменению движения времени - вплоть до полной его остановки. Блестящим примером тому может служить сцена расставания Генриэтты и Казановы из пьесы

«Приключение» (картина четвертая): заканчивается «роковое и грустное счастье» Генриэтты - останавливается время, останавливается сама жизнь. Звон разбившихся часов образно перекликается со звоном разбитого сердца героини:

Нынче ночью встали

Мои часы: должно быть, предпочли

Времени - Вечность: отлетела стрелка!

<...>

Еще ты вскрикнул: Что это за звон?

А я смеясь тебе сказала: Сердце. (3:485)

Как показали наши наблюдения, наиболее значимым из всех слов с временной семантикой является для Цветаевой слово час - не случайно в древних славянских языках, в том числе и в русском, оно имело обобщенное значение ‘время’, сохранившееся в некоторых славянских языках и до сих пор. В русском же языке, где это значение конкретизировалось и сузилось до номинации отрезка времени в 60 минут, связь между часом и временем устойчиво закрепилась в слове часы - «прибор для определения времени в пределах суток» (MAC, IV: 656), т.е. 24 часов.

Ср. у Цветаевой:

Тонкий звон

Старинных часов - как капельки времени. (1: 328)

Особое место в поэтическом языке Цветаевой занимают фразеологические неологизмы со словом час. Как справедливо замечает В.Г. Борботько, каждое повторение слова час у Цветаевой - «это своего рода разрыв единого слова на множество разных слов, но это и интеграция в едином слове всех его предшествующих смыслов» (Борботько В.Г., 1995: 21).

Так, слово час у Цветаевой - это не просто отрезок времени в 60 минут, это особое состояние мира:

Жарких самоуправств

Час - и тишайших просьб.

Час безземельных братств.

Час мировых сиротств. (2: 118)

Час - это и состояние души:

Час ученичества! Но зрим и ведом Другой нам свет, - еще заря зажглась.

Благословен ему грядущий следом Ты - одиночества верховный час! (2:13)

Как любимое состояние души, час приходит в ночи:

В глубокий час души,

В глубокий - ночи ...

(Гигантский шаг души,

Души в ночи). (2: 211)

В ночи жизнь души измеряется новыми и новыми гранями слова

час:

Есть час Души, как час Луны,

Совы - час, мглы - час, тьмы - Час... Час Души - как час струны Давидовой сквозь сны Сауловы... (2: 211)

Час у Цветаевой (как и у многих поэтов и писателей XIX - начала XX в.) - это назначенный (свыше) срок (= смерть); возьмем, к примеру, сочетание Парки час. Парками, как известно, в римской мифологии назывались три богини судьбы, отождествляемые с тремя греческими мойрами, последняя из которых, Лтропос («неотвратимая»), в назначенный час обрезает нить человеческой жизни. Иными словами, определяет время смерти: недаром «неотвратимая» - один из постоянных эпитетов смерти. Примечательно, что в основу сочетания Парки час, по-видимому, также легла ассоциация с третьей из богинь - Мор- той (от mors, «смерть») (Мифологический словарь, 1991: 374, 430). Таким образом, уже традиционно слово час несет в себе идею фатальной предопределенности событий человеческой жизни, неотвратимости смерти:

Есть час Души, как час грозы Дитя, и час сей - мой.

<...>

<...> Час Души, как час Беды,

Дитя, и час сей - бьет.

<...>

Да, час Души, как час ножа,

Дитя, и нож сей - благ. (2: 211, 212)

В процитированном отрывке сочетания со словом час расположены в системе восходящей (по степени неотвратимости) градации: час грозы - час Беды - час ножа. Час ножа - не тот ли назначенный свыше срок, в который Лтропос/Морта обрезает жизненную нить?

Даже в таком контексте, где слово час может и буквально означать временной интервал, оно не лишается эмоциональной наполненности и символической значимости:

Нет, легче жизнь отдать, чем час

Сего блаженного тумана! (1: 562)

В приведенных выше контекстах сочетания со словом час представляют собой торжественно-патетические обороты речи в соответствующем лексическом окружении при общей высокой тональности произведений. Возможно, эти обороты «перефразируют церковнославянские фразеологические сочетания, называющие церковные службы в честь определенных этапов жизни, смерти и воскресения Иисуса Христа (например, час поруганий и предания распятию, час сошествия святого духа на апостолов и т.п.)» (Зубова Л.В., 1989: 73). В современной русской фразеологии сохраняется модель подобных сочетаний, восходящая, видимо, к церковнославянскому: час расплаты. Несмотря на то, что в цветаевских сочетаниях, образованных по этой модели, слово час имеет архаическое обобщенное значение ‘время’, в поэтической системе М. Цветаевой не менее важно и современное значение этого слова, указывающее на конкретный и сравнительно короткий отрезок времени. Вечность оказывается сконцентрированной в кратковременности интенсивного переживания, становится равноценной часу интенсивной жизни.

Таким образом, лингвокультурологический аспект рассмотрения времени в поэтическом творчестве М. Цветаевой позволяет установить особенности понятийно-ценностной и ассоциативно-образной интерпретации этой категории поэтом. Время становится существенным параметром смысловой структуры произведения и служит реализации основной для художественной речи цели - эмоционально-эстетическому воздействию, поэтической убедительности и созданию поэтической (культурологически значимой) картины мира.

Литература

Алефиренко Н.Ф. Поэтическая энергия слова: Синергетика языка, сознания и культуры. М.: Academia, 2002.

Борботько В.Г. Символика часа и вечности в поэтическом дискурсе М. Цветаевой // Проблемы экспрессивной стилистики: материалы Всерос. науч. конф. Ростов н/Д, 1995. Вып. 1. Ч. II. С. 19-21.

Гаспаров М.Л. «Поэма воздуха» Марины Цветаевой. Опыт интерпретации // О русской поэзии: Анализы, интерпретации, характеристики. СПб.: Азбука, 2001. С. 150-175.

Зубова Л.В. Поэзия Марины Цветаевой: Лингвистический аспект. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1989.

MAC - Словарь русского языка: в 4 т. / АН СССР, Ин-т рус. яз.; под ред. А.П. Евгеньевой. 2-е изд., испр. и доп. М.: Рус. яз., 1981-1984.

Маслова В.А. Поэт и культура: копцептосфера Марины Цветаевой: учеб, пособие. М.: Флинта: Наука, 2004.

Мифологический словарь / гл. ред. Е.М. Мелетинский. М.: Сов. энциклопедия, 1991.

Цветаева М. Собрание сочинений: в 7 т. М.: Эллис Лак, 1994-1995.

Яковлева Е.С. Фрагменты русской языковой картины мира (модели пространства, времени и восприятия). М.: Гнозис, 1994.

  • [1] Здесь и далее ссылки на тексты М. Цветаевой даются по изданию: Цветаева М. Собр. соч.: в 7 т. М.: Эллис Лак, 1994 1995. (Первая цифра обозна чает том, вторая - страницу.)
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >