НАУКА — ЖЕРТВА ПОЛИТКОРРЕКТНОСТИ

Главным орудием Просвещения стала публичная дискуссия, ведущая к созданию разумных законов благодаря борьбе мнений, когда каждый готов позволить своему противнику убедить себя путем рациональной аргументации. Здесь на первом месте — рациональность. Наука, как сказано, была идеалом общественного устройства, а ученый во всей полноте его качеств и удовлетворяющий всем эпистемологическим требованиям — идеалом гражданина. В этом просвещенном мире, однако, стало темнеть уже в XIX столетии. Либерализм не сумел ответить на вызовы социализма и массовой демократии. Рациональная аргументация была бессильна перед пропагандистской машиной, дискуссии умолкли в условиях диктатуры, публичность превратилась в массовость. Но нельзя сказать, что демократия перестала удовлетворять требованиям научности, не выдержав железной поступи диктатур и разжижения мозгов, свойственного состоянию ума граждан массовых демократий. Сама наука изменилась и оказалась уже не в состоянии выступать образцом демократии.

Мы говорили, что реальные процессы жизни научного сообщества во многом не совпадали с идеальным типом. Кроме того, сама парадигма академического сообщества претерпевала изменения как с точки зрения его функциональных отношений с широким обществом, так и в его внутреннем строении. Соответственно менялась его роль — оно переставало быть образцом общества вообще. Из универсальной парадигмы оно превращалось в один из элементов — и нельзя сказать, что самый значимый, — плюралистической организации знаний.

Параллельно процессу изменения места науки в обществе шел процесс размывания ее прежде стабильных норм. Во-первых, по мере роста масштабов исследований и превращения научных лабораторий в грандиозные фабрики по производству знаний прежняя вольная республика ученых превращалась в высокоорганизованную корпорацию с бюрократическими структурами, четкой иерархией, разделением функций и секторов ответственности. Это вело к изменению нормативной среды, прежде всего к подавлению критики, которая не только затрудняется в силу возникновения жестких бюрократических иерархий, но и фактически становится почти невозможной по причине глубокого разделения функций в ходе исследований. «Соседние» аспекты исследования изначально оказываются закрытыми для коллег. Во-вторых, главный персонаж классической модели академического порядка — ученый, исследователь, университетский профессор, творящий одиноко и свободно, исчез со сцены; на его место пришел энергичный и деловитый, включенный в сеть властных, экономических и прочих интересов научный менеджер. Классический ученый — космополит, как космополитична и наука вообще, ибо научные проблемы имеют всеобщий характер и не знают национальных границ. Современный научный менеджер, вплетенный в сеть властных отношений, не может не принимать в расчет как национальной, так и локальной политики, в результате чего его сознание становится ареной конфликта между универсальными высшими интересами науки и партикулярными интересами общественных сил.

То же самое происходит и в отношении экономических интересов. Коммерциализация науки и ее связь с промышленностью превращают результаты исследования в товар. Знание перестает быть общественным достоянием — достоянием всего человечества, как в классической республике ученых, а становится частной собственностью (автора, заказчика, государства), что практически выводит его за рамки академического порядка, который в результате начинает, конечно, разрушаться.

В конце концов ученый оказывается перед лицом трудноразрешимой дилеммы, которая, как это ни парадоксально звучит, не является дилеммой в рамках норм академического порядка: ориентироваться ему в своей научной деятельности на свободный рынок или на бюрократические иерархии? Возникает и другая дилемма: чем является для него наука — призванием или службой? Параллельно вопросам, которые возникают перед отдельным ученым, самому академическому сообществу, а также регулирующим и планирующим науку организациям приходится разрешать такие же дилеммы: развивать академическое самоуправление или, наоборот, переводить науку под управление бюрократических организаций? Как определять стратегию исследований: исходя из целей чистого познания или из интересов лиц и инстанций, финансирующих исследования? Публиковать все, как того требует научная этика, или «секретить» данные по политическим, да и экономическим соображениям? Как бы ни решались эти вопросы в каждом конкретном случае, тенденция состоит во все более активном проникновении в науку норм и принципов, характерных для совсем иных сфер жизни и деятельности. В лучшем случае дело идет об усложнении отношений между академическим и другими (бюрократическим, военным, экономическим, правовым и прочими) сообществами и принципами организации знаний. В худшем — о разрушении классического академического сообщества, основанного на приведенных выше принципах, и формировании на его месте какой-то новой организации или о замещении академического сообщества другими (например, названными выше в скобках). Описанная маргинализация науки стала одним из знаков наступления новой социокультурной эпохи — постмодерна, для которого характерен, помимо прочего, и когнитивный плюрализм. Наука — в соответствии с ее новым местом в обществе — перестала давать общезначимое, обоснованное, объективное знание. В «дивном новом мире» постмодерна она стала одним из многих возможных источников знания, стоящих наряду, например, с магией, религией, идеологией, искусством и массмедиа.

Этот процесс постепенной деградации науки представляется вполне естественным в свете постепенного расхождения ее принципов и принципов общественного мнения (= политической корректности), которое было с нее когда-то «списано». Наука не готова дать расцвести ста цветам, поскольку строгие правила квалификации научных суждений основаны на принципе их истинности. Каждая теория и каждое высказывание в рамках науки должны быть либо истинными, либо неистинными. Они не могут быть немножко истинными и даже частично истинными. Наука не может, оставаясь наукой, руководствоваться принципом терпимости. Суждения, которые можно «терпеть», будучи с ними несогласным, — это не из области научных суждений.

В постмодернистской философии, в частности у Лиотара, наука проходит по разряду языковых игр89. Согласно концепции языковых игр, никакая теория не в состоянии понять язык в его целостности, разве что она сама является одной из языковых игр. Так же, считает Лиотар, надо подходить и к метанарративам: каждый из них — языковая игра, являющаяся одной из множества языковых игр. Таким образом, спекулятивные метаповествования релятивизируются. Сами они претендуют на объективное описание явлений. Лиотар же хочет рассматривать каждое из них как языковую игру, правила которой могут быть вычленены путем анализа способов соединения предложений друг с другом. Пример — языковая игра «наука». Вот ее правила: 1) в качестве научных допускаются только дескриптивные суждения; 2) научные суждения по существу отличаются от нормативных суждений, например идеологических, которые только и используются для легитимации всякого рода гнета и насилия; 3) компетентность требуется только от того, кто формулирует научные суждения, а не от того, кто их принимает и использует; 4) научное суждение существует как таковое лишь в системе суждений, которая подкреплена аргументативно и эмпирически; 5) из предыдущего ясно, что языковая игра «наука» предполагает знакомство ее участника с современным состоянием научного знания.

Из всего этого следует, что научная игра, то есть наука в постмодернистском понимании, не требует теперь метанарратива для цели собственной легитимации. Правила ее имманентны, то есть содержатся в ней самой. Для того чтобы вести ее успешно, конкретному ученому вовсе не нужно добиваться освобождения от кого-то или чего-то, а также не нужно демонстрировать «прогресс» знания. Достаточно того, чтобы его деятельность была признана соответствующей правилам игры, то есть признана в качестве научной деятельности другими представителями ученого сообщества. Наука, таким образом, оказывается самоподдерживаю- щимся или самореферентным предприятием, не нуждающимся в каком-то внешнем по отношению к ней самой оправдании или обосновании. Как и в отношении всякой игры, вопрос о том, почему в нее играют, не существенен. Можно играть в науку, можно играть, например, в лото или в вуду — кому что нравится! Возражать на это, сказав, что наука дает объективное знание, которого не дает вуду, бессмысленно. Потому что, во-первых, возразят, сказав, что объективность науки существует лишь в рамках ее собственных правил и предпосылок, то есть в ее научном метанарративе, а во- вторых, обвинят в расизме, расиализме и презрении к локальным культурам, воплощающим в себе тысячелетнюю мудрость человечества. Причем все это будет делаться по телевизору или с применением Интернета, которые построены явно не по правилам вуду. Для политкорректности важна не истина, а терпимость, как уже было сказано выше. Для науки важна не терпимость, а истина. Терпимость может быть характерна для отдельного ученого, но она невозможна для науки. Нетерпимость к ложным суждениям и связанная с этим постоянная обязанность критики знаний — это ее конститутивный принцип. Поэтому, как я старался показать выше, политкорректный университет — это

contradictio in adjecto с точки зрения логики. На деле же практически все современные университеты — политкорректные университеты.

Любопытно, что, взяв от классической науки принцип публичности и открытости, общественное мнение (= буржуазная общественность) отказалось от свойственного науке принципа критики знаний. И это обусловило, во-первых, деградацию науки и ее переход на роль одного из многих равноправных и, так сказать, равноудаленных от общества и государства когнитивных институтов, а во-вторых — эволюцию общественного мнения в направлении политкорректности. Марксова попытка создать идеологию как науку провалилась и стала сейчас мишенью гнусных насмешек и издевательств. Вместе с тем это была едва ли не последняя попытка восстановить утрачиваемую на глазах связь общественности (= общественное мнение) с наукой, то есть mutatis mutandis с истиной. Сейчас общественное мнение — это арена демонстрации терпимости и политкорректности. Политкорректность, постмодерн и общественное мнение — это, говоря словами поэта (хотя и сказанными по совсем другому поводу), близнецы-братья. Из всех точек зрения и идеологий, представленных в современном общественном мнении, политкорректность — самая мощная, и она, собственно, диктует основные его, общественного мнения, принципы:

  • 1) в нем должны быть равномерно и полно представлены все существующие в обществе точки зрения, позиции и идеологии;
  • 2) запрещается к какой-то из этих позиций относиться неуважительно и дискриминационно, независимо от ее зрелости и обоснованности;
  • 3) наука не может быть представлена в общественном мнении как одна из приемлемых позиций и точек зрения, ибо она есть носитель нетерпимости — единственного, что нетерпимо в политкорректном обществе.

Таким образом, произошло, можно сказать, окончательное отделение общественного мнения от его раннего прообраза — сообщества ученых. Продолжая далее разговор об общественном мнении, обратимся к тому, посредством каких механизмов осуществляется формирование политкорректного общественного мнения.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >