Польша, Россия, Китай

Одной из причин трудностей, с которыми сталкивается модель переходного периода, является непомерная амбициозность последней. Этой моделью пытаются объяснить такие разные события, как падение режима Франко в Испании в 1970-е гг., замена военных диктатур в Латинской Америке в 1980-е гг., события после падения коммунизма, конец режима апартеида в Южной Африке и т.д. В более масштабном виде парадигма транзитологии могла бы ретроспективно распространяться на деколонизацию, восстановление бывших стран оси после 1945 г., возможно, падение кайзера и даже билль о реформе 1832 г. Мы не можем пытаться представить здесь нечто столь же грандиозное. Даже не можем объять все огромное разнообразие опыта, возникшего в результате кризиса 1989—1992 гг. Вместо этого мы ограничимся осторожной попыткой применить нашу теорию при рассмотрении примеров трех государств — Польши, России и Китая. Это, по крайней мере, сделает масштаб обозримым, однако такое резкое ограничение действительно требует некоторого обоснования17. Следует, во-первых, рассмотреть, насколько эти общества сравнимы, а во-вторых, задаться вопросом, насколько они могут представлять более широкие тенденции, наблюдаемые в посткоммунистическом мире. Если мы сможем доказать сравнимость этих трех стран, тогда останется точно обозначить, какие аспекты медиасистем мы собираемся сравнивать.

Избранные нами страны различны в географическом и культурном отношениях, но в отправной точке перехода этих стран достаточно сходства, чтобы рассматривать их вместе. Десятилетия они представляли собой вариации узнаваемого общества «коммунистического» или, если хотите, «сталинистского» типа. В них существовал государственный контроль над оставшимися крупными экономическими агентами и контроль коммунистической партии над государственной машиной. Ни в одной из этих стран правление коммунистической партии не нуждалось в каком бы то ни было парламентском одобрении, официальном или неофициальном. Руководство партии осуществляло полный контроль за верхними уровнями всех аспектов общества, включая СМИ. Существование независимых организаций или возможность их создания даже для совершенно невинных целей если и было разрешено, то очень жестко регулировалось. Короче говоря, верхушки коммунистических партий, используя систему «номенклатуры», контролировали все области экономической, политической, социальной и культурной жизни в обществах, в которых они главенствовали, щедро вознаграждая себя за это товарами и услугами, которые были недоступны всему населению. Их точный статус и главные движущие силы обществ, которыми они управляли, до сих пор остаются предметом напряженных и длительных споров, к которым мы вернемся позднее.

Определив достаточное сходство государств с одной исходной системой, чтобы оправдать их сравнение, мы также должны отметить их существенные различия. Первое из этих различий состояло в том, что ни Польша, ни Россия не были «тоталитарными» в изначальном смысле этого слова, поскольку в них уже не отмечалась постоянная социальная мобилизация и у них не существовало элиты, которая стремилась бы к отчетливо утопическим историческим целям. Китай же в 1970-е гг. только выходил из культурной революции, имея недавний опыт массовой мобилизации «сверху вниз», а также руководство, вынашивающее грандиозные планы по переустройству мира.

Во-вторых, эти общества сильно различались по уровню развития. Правда, все три страны имели большой сельскохозяйственный сектор, но Польша и Россия были гораздо больше урбанизированы и индустриализированы, чем Китай. В той же мере, в основном в результате этих демографических факторов, Польша и Россия, хотя и не были богатыми странами по мировым стандартам, оставались более богатыми, чем Китай.

В-третьих, советский и китайский режимы пришли к власти в результате революций коренного населения и борьбы против иностранных захватчиков. Польский же режим пришел к власти в результате военной победы Советского Союза в 1945 г. и последующего политического урегулирования. Хотя у коммунистической партии была определенная народная поддержка, нет сомнений в том, что режим был навязан иностранцами, а не проистекал из сопротивления захватчикам. Различия в способах прихода к власти имели результатом разную степень ее легитимности. Российская и китайская компартии могли претендовать на заслуги в обороне отечества, в то время как польская компартия в широких кругах воспринималась как навязанная извне, без всякого на то народного мандата. В какой-то мере из-за этого характер и масштаб народного недовольства системой значительно различался; при этом в Польше он был гораздо более явным и активным.

В-четвертых. Польша была (и остается) необычайно однородной страной в этническом, языковом и религиозном отношениях — в основном в результате ужасающего варварства Второй мировой войны и последующих событий, особенно холокоста. В Китае, в целом этнически однородном, были (и остаются) важные этнические, религиозные, языковые и национальные меньшинства, и некоторые из них — в Тибете и северо-западном Китае — требуют политически щепетильного отношения. С другой стороны, Россия была частью Советского Союза, где русские были государствообразующим большинством. Население СССР представало чрезвычайно разнообразным в этническом, религиозном и языковом отношениях, а также с точки зрения государственного устройства, и на политике во вновь образованных государствах сильно сказывается необходимость разобраться с этими различиями.

При наличии оснований для сравнительного анализа важно спросить: представляют ли избранные нами примеры общие тенденции или же они уникальны, и, следовательно, итоги их развития не поддаются обобщению? Мы начали с того, что отметили различия в степени свободы СМИ в разных странах, и важно признать, что все страны имеют свои уникальные черты, которые не поддаются желаниям теоретиков отвлечься от частностей и предложить классификации. Однако на определенном уровне абстракции можно произвести некую приблизительную классификацию, которая позволила бы рассмотреть наши примеры как более или менее представительные для разных классов стран. Не существует никаких принятых стандартов, по которым мы могли бы разработать общую классификацию. В этой статье мы не можем предложить строгую типологию посткоммунизма, но существует одна работа, в которой рассматривается целый ряд индикаторов для европейских стран, включая рейтинги «Фридом Хаус» и «Репортеры без границ», упомянутые выше. Автор работы пришел к выводу, что хотя у этих рейтингов не было никакого научного основания, но в какой-то мере они близки, что давало возможность для попытки такую классификацию создать18. Данная классификация сделана так, как будто учитель расставил оценки; она определенно подразумевает телеологическую модель, включает категории А (полная демократия), Б (почти либеральная демократия), В (выборная демократия) и Г (отсутствие демократии). Польша, получившая оценку А, находится в верхней группе бывших коммунистических стран наряду с Чешской Республикой, Венгрией, Словенией, Словакией и Италией. Россия, получившая оценку В вместе с Турцией, находится почти в конце списка, где оценка Г предоставлена странам вроде Белоруссии19. Географические рамки этой статьи не включают Китай, но он, конечно, получил бы категорию Г или был бы включен в новую категорию — Е (полное отсутствие демократии). Можно утверждать, что страны, анализируемые нами, могут представлять по крайней мере некоторые из различных социальных и экономических схем функционирования СМИ в реально существующих условиях посткоммунизма. Можно также добавить, что Россия, Китай и Польша являются крупнейшими в каждой из групп, к которым они приписаны, и, таким образом, мы можем не принимать в расчет некоторые из различий, возникающих из-за разницы в масштабах. (Даже внутри группы А, где проблемы «демократии» на самом деле не стоят, разница в масштабах приводит к существенным различиям в медиасистемах, как, безусловно, показало бы сравнение ирландской Ар-ти-и и Би-би-си.)

Сторонники «парадигмы переходного периода» без возражений приняли бы сравнение России и Польши, но они протестовали бы по поводу сравнений с Китаем, поскольку эта страна никак не продвинулась по пути к демократии. Такое возражение имеет право на жизнь исключительно при условии, что мы примем тезис о существовании в мире демократической телеологии, которая и в Китае приведет к тем же результатам, что и в других странах. Однако именно это предположение вызывает сегодня большое сомнение. Как известно, за последнюю четверть века Китай пережил трансформацию колоссального масштаба и глубины, и включение этой страны в сравнительное исследование позволяет нам увидеть, каковы на самом деле механизмы перехода, а не предвосхищать вопрос, уже зная ответ. Из этого следует, что наличествуют достаточные основания для осторожной попытки сравнить три указанных случая со всеми возможными допусками на неизбежные различия, которые привнесут в анализ история, география и культура.

Если считать, что сравнительный анализ прольет хотя бы некоторый свет на характер посткоммунистического переходного периода, то следует определить, какие аспекты медиасистем мы намереваемся сравнить. Современные сравнительные исследования медиасистем во многом основаны на работе Халлина и Манчини, посвященной анализу медиасистем Западной Европы и Северной Америки. Их книга вызвала большой интерес и споры, принять их взгляд без оговорок невозможно, особенно учитывая их функционально определяемые теоретические конструкции. Стоит, однако, попытаться использовать как можно больше из предложенных ими подходов в качестве отправной точки для анализа наших собственных географически и культурно различных предметов рассмотрения, отчасти потому, что такой анализ позволит провести параллели и различия между теми медиасистемами, которые изучали они, и теми, что лежат в центре наших интересов.

Халлин и Манчини выделяют четыре ключевых измерения медиасистем, по которым их можно сравнивать: 1) развитие медиарынков с учетом развития прессы; 2) политический параллелизм, т.е. степень и характер связей между СМИ и политическими партиями или, более широко, мера, в которой медиасистема отражает главные политические разделения в обществе; 3) развитие профессионализма журналистов; 4) степень и характер государственного вмешательства в медиасистему20.

Указанные четыре категории служат удобной отправной точкой при сравнении посткоммунистических обществ, хотя и не могут быть приняты без оговорок. Рассмотрим их последовательно.

Политический параллелизм есть представление о степени и природе связей между СМИ и политическими силами, которые находятся в центре нашего рассмотрения, но эта категория основывается на посылке, что существует множество как СМИ, так и политических сил, между которыми могла бы быть большая или меньшая степень параллелизма. Мы не желаем принимать эту посылку как по теоретическим основаниям, так и из-за простых эмпирических наблюдений: бывают случаи, когда давно установившиеся политические силы, занимающие альтернативные позиции, не могут установить свои собственные связи со СМИ, поскольку при наличии множества последних все они тесно связаны с одной политической силой. В реальности лучше определить это явление как политическую расстановку, где параллелизм — лишь один из вариантов.

Профессионализм журналистов, понимаемый в том смысле, что журналисты составляют особую профессиональную группу, способную действовать «автономно» и свободную от прямого вмешательства из-за стен редакции, опять-таки является ценным соображением при анализе наших трех случаев, но затеняет их некоторые важные черты. Так, в России журналисты «автономно» приняли целый ряд решений ассоциировать себя с различными экономическими силами без всякого внешнего принуждения. В Китае некоторые из ключевых переговоров по поводу профессиональной автономии, которые мы отметим ниже, ведутся в самой редакции между журналистами.

Полезность рассмотрения государственного вмешательства, по нашему мнению, является в данном контексте очевидной, поскольку в изучаемых нами случаях невозможно понять что бы то ни было без учета роли государства. Понятие государственного вмешательства, однако, может распространяться на огромную сферу различных действий, и здесь, конечно, важно, по крайней мере теоретически, провести различие между «государством» и «правительством». В некоторых случаях эффект от вмешательства государства может быть благотворным для СМИ, например, когда государство решает освободить газеты от уплаты налога на добавленную стоимость, но когда государство посылает полицию, чтобы закрыть газеты, его вмешательство может нанести огромный ущерб, так что всегда очень важно уточнять, о каком виде вмешательства мы говорим.

Вопрос развития медиарынка, и особенно многотиражной прессы, кажется сомнительным даже в изложении авторов и не добавляет ничего нового к анализу рассматриваемой нами ситуации. Проблему развития медиарынка нужно четко отличать от проблемы тиража. По логике вещей, развитие медиарынка не связано с наличием массовой прессы: СССР славился массовыми тиражами прессы, которые, как мы увидим, резко упали из-за прихода «рынка». Во всех трех странах тиражи газет так резко падали и поднимались, что не очень понятно, как тираж можно считать четким или просто стабильным параметром. Рост тиражей газет и изменения в составе прессы в Китае так резко контрастируют с падением тиражей в России и Польше и являются результатом настолько разных экономических и политических факторов, что нет никакого смысла делать тираж ключевым параметром сравнительного анализа.

Термин «рынок» сам по себе является центральным как для Халли- на и Манчини, так и для транзитологии, и, таким образом, для нашего исследования этот термин тоже является главным вопросом. Он используется почти всеми авторами для обозначения трех разных процессов, ведущих к трем различным целевым государствам, и эти три процесса вместе могут не произойти в любом из данных случаев. В то время как в западноевропейских и североамериканских странах, рассмотренных Халлином и Манчини, дискуссия в основном касается природы целевых государств, в наших примерах ее предмет — процессы, посредством которых эти целевые государства возникают. Первый из этих процессов — коммерциализация, состоящая в том, что часть медиасистемы или вся она подчинена целям получения дохода через субсидии, спонсорство, тираж или рекламу. Подчинение СМИ коммерческим императивам может произойти в любой системе и не зависит от формы владения или рынка: Ар-ти-ви-и, которая долгое время имела монополию на телевизионное вещание в Испании, и «Канал 4» в Великобритании, например, всегда получали доход в первую очередь от продажи рекламного времени, хотя ими владеет государство. Второй процесс — приватизация, которая в нашем случае касается передачи владения от государства к компаниям и индивидам, что не связано с коммерциализацией или рынком: французское государство, например, продало канал ТФ1 в 1986 г. Третий процесс — собственно переход к рынку, вовлекающий СМИ в конкуренцию за доход, что связано не с владением, а с коммерциализацией: примером может служить коммерческое эфирное вещание в Великобритании, которое с момента появления «Канала 4» в 1982 г. до введения в действие в 1990 г. закона о вешании имело два конкурирующих канала, финансируемых за счет рекламы, но только одну группу компаний, продающих рекламу. Доходы от рекламы делились на политической основе между названными каналами, один из которых был в частном владении, а второй принадлежал государству. Существенной чертой СМИ в рассматриваемых нами странах является не абстрактное представление о рынке, а взаимодействие указанных трех процессов.

Пользуясь всеми четырьмя категориями, упомянутыми выше, мы не пытаемся применять их точно так же, как это делают Халлин и Ман- чини, и не вкладываем в них то же содержание, что и они. Наоборот, мы считаем, что предложенные ими категории каким-то образом невольно опираются на телеологическую концепцию СМИ, близкую к концепции транзитологов, и что они явно верят: процесс эволюции имеет отношение к одной из их моделей. Мы считаем, что в интересах развития общего корпуса знаний имеет смысл пройти по тому же пути, насколько это возможно, но в тех совершенно иных контекстах, которые мы хотим рассмотреть.

Польша

Отличительной чертой Польши во время коммунистической эпохи, которая делала ее непохожей на все другие рассматриваемые страны, было существование открытого, продолжительного и сильного сопротивления режиму. Это широкое сопротивление часто достигало размаха массовых движений и по социальному составу в первую очередь представляло рабочий класс. Хотя напряженность никогда не достигала того уровня, который наблюдался в Венгрии в 1956 г., польское сопротивление проявлялось сравнительно часто, достигнув кульминации в 1980 и 1981 гг. — в период «Солидарности». Согласно одному из авторитетных мнений, эта оппозиция сумела создать альтернативную публичную сферу начиная, по крайней мере, с 1976 г. Дело в том, что с 1956 г. католическая церковь получила право печатать собственные газеты, а с середины 1970-х гг. начала нарастать волна нелегальных изданий, поднявшись примерно от 15 в 1977 г. до 50 в 1979 г.21 К концу 1970-х гг. в Польше было фактически три публичных сферы: «официальная» сфера, управляемая партией — государством, альтернативная сфера, в основном управляемая Римско-католической церковью, и оппозиционная, которую создала оппозиция своими подпольными периодическими изданиями и книгами22.

Мобилизация населения в период «Солидарности» вызвала очень радикальные предложения по поводу перестройки основных СМИ23.

Предполагалось создать медиасистему, в которой все социальные группы могли бы как участвовать в управлении СМИ, так и прямо выражать свои мнения и убеждения. Число подпольных изданий, ставших в тот момент открытыми, в 1981 г. выросло до 150024. В стране шла подлинная и широкомасштабная дискуссия о СМИ и их свободе. Кроме журналистов в ней участвовало огромное число людей, осознавших важность этих проблем. Планы по изменению медиасистемы, предлагаемые в условиях острых споров в сжатый промежуток времени на фоне стремительного изменения социальных условий, не отличались законченностью и системным характером. Различные группы участников этого движения имели разные интересы, а видение будущего со временем менялось, но желание покончить с существующими структурами медиавласти было всеобщим.

В декабре 1981 г. под предлогом предотвращения советского вторжения в Польше было введено военное положение, и «Солидарности» пришлось уйти в подполье. Отлученная от прессы и электронных СМИ, из которых было уволено более 1200 журналистов, «Солидарность» наладила издание большого числа подпольных листков. По одной из оценок, за период военного положения было выпущено всего 2077 периодических изданий25. Компартия, или, по крайней мере, ее реформистское крыло, признала, что ей придется пойти на сделку со своими непримиримыми оппонентами, и к 1988 г. она уже вела прямые переговоры с представителями «Солидарности». В 1989 г. эти переговоры получили официальный статус «круглого стола» и проходили с участием СМИ26.

Позиция «Солидарности» на этих переговорах была более умеренной, чем в предыдущий период. Предлагалось дать «Солидарности» представительство в электронных СМИ, а в некоей перспективе предоставить гражданскому обществу какую-то долю контроля над вещанием27. В реальности как предложения коммунистов-реформаторов, так и пожелания «Солидарности» оказались нереализуемыми, когда на первых относительно свободных выборах «Солидарность» получила мощную народную поддержку. К 1990 г. у нее были все возможности реформировать СМИ по своим собственным рецептам.

Идеи по поводу СМИ в рядах «Солидарности» очень быстро мигрировали от концепции «прямой коммуникативной демократии» к концепции «представительной коммуникативной демократии»28. На деле это очень скоро стало означать представленность политических сил в СМИ. Если рассматривать прессу, то некоторые из подпольных газет сумели выжить и процветали, особенно «Газета выборча», а также появились десятки новых газет различных партий и социальных групп. Партийная пресса была быстро приватизирована. В некоторых случаях

(в 71 из 170) газеты передавались редакционным коллективам; таким образом, по крайней мере частично, пресса продвигалась к передаче контроля гражданскому обществу, хотя через какое-то время эти газеты оказались сильно недокапитализированными и были проданы в частные руки. В других случаях газеты были проданы исходя из политических, а не коммерческих критериев29. Что касается вещания, то никаких предложений по поводу роли гражданского общества в управлении радио или телевидением не имелось. Встав перед выбором между «немецкой» и «французской» системами управления, политики всех оттенков предпочли передать контроль себе, выбрав немецкую модель. Чтобы отражать волю президента, нижней палаты и сената, был создан Национальный совет по вещанию (КРРиТ). Тогда, как и впоследствии, ясной целью правительства было доминирование в вещании, чтобы обеспечить себе доминирование в национальной политической дискуссии30. Частное вещание, которое могло бы потенциально повлиять на эту ситуацию, появлялось крайне медленно.

В результате медиасистема, сформированная к середине 1990-х гг., была очень политизирована. СМИ, конечно, были плюралистичными, но их никак нельзя было назвать независимыми. Различные печатные СМИ отражали скорее разные формы владения — отечественного и иностранного, но по направлению они были абсолютно «политическими», а не «коммерческими»31. Многие журналисты также не видели себя в роли нейтральных репортеров или наблюдателей событий, а считали себя представителями определенной точки зрения. В результате, как пишет Якубович, пресса «...озвучивает разнообразные взгляды и мнения партийных элит, а вовсе не рядовых членов партий или общественных групп»32.

Вещание было и остается еще более политизированным. КРРиТ, назначающий наблюдательные советы общественных вещателей, которые в свою очередь назначают административные советы, является предметом постоянной борьбы между политическими партиями, стремящимися обеспечить свое присутствие в органе, полностью контролирующем вещание, и через его посредство — в управлении основными государственными радио- и телевещателями. В одном подробном исследовании регулирования и функционирования польского вещания констатируется: «Формирование КРРиТ постоянно политизировалось, не только в смысле того, кто назначает его членов, но, что еще более важно, тем фактом, что члены совета в той или иной мере имели принадлежность к политическим партиям»33.

Этот политически детерминированный медийный ландшафт вряд ли является временным явлением, связанным с последствиями коммунизма. Является ли этот феномен «стабильным состоянием» подчинения властной структуре и определенным политическим силам внутри нее, как это сформулировал Якубович, довольно спорно34. Последние события свидетельствуют о том, что политизация только усиливается в результате действий нового правительства, сформированного в результате выборов 2005 г. и возглавляемого партией «Право и справедливость» (ПиС). В декабре 2005 г. это правительство провело новый закон о СМИ, по которому КРРиТ подлежал воссозданию по принципу политических назначений, и быстро заполнило новый совет своими сторонниками. После целого ряда судебных исков новый совет назначил Наблюдательный совет польского телевидения, отражавший партийный состав правящей коалиции35. Впоследствии члены одной из партий, входящих в коалицию («Самооборона», или СД), требовали предоставить ей управленческие посты как на радио, так и на телевидении в качестве вознаграждения. Третий член коалиции, «Лига польских семей» (ЛПР), назначил одного из своих лидеров в административный совет и успешно защищал его, когда обнаружилось, что он редактировал антисемитскую газету в 1990-е гг.

Таким образом, в этом наиболее успешном примере «демократической телеологии» не наблюдается появления независимых СМИ, требуемых в парадигме транзита. СМИ, существующие сегодня в Польше, безусловно, плюралистичны, но вряд ли можно утверждать, что они выступают на стороне общества, а не групп интересов. Со вторым измерением парадигмы транзита дело обстоит проще: «рыночная телеология» была в значительной мере реализована с первых же шагов. Пресса была почти сразу отрезана от субсидий и по мере падения тиражей вынуждена с самого начала полагаться на получение поддержки от рекламы, хотя этот механизм еще не был полностью разработан. Со своей стороны вещание тоже во многом зависит от рекламы. Даже государственные компании получают подавляющую часть доходов от продажи рекламного времени, а коммерческие компании целиком зависят от денежного потока, получаемого от рекламы. То, что Польша претерпела переход к рынку, сомнению не подлежит. Переход этот нельзя назвать, конечно, беспроблемным, и можно спорить о том, как это повлияло на поведение СМИ, но сам факт сомнению не подлежит. Крупные сегменты прессы и вещания были приватизированы, хотя общественное вещание остается главным. Как государственные, так и приватизированные СМИ полностью коммерциализированы. И, наконец, СМИ стали собственно рыночными, т.е. вошли в конкурентные экономические отношения друг с другом. В терминах же тех категорий, которые предложили Халлин и Манчини, польские СМИ сегодня характеризуются высокой степенью политического параллелизма, низким уровнем профессиональной автономии журналистов, а также прямым и частым вмешательством государства вдела СМИ.

Россия

Коммунистическая партия в СССР, конечно, сталкивалась с недовольством и диссидентством, но, в отличие от Польши, в прошлом они не принимали массовых форм. Решение инициировать социальные изменения возникло в самой партии, что повлекло за собой изменения в СМИ36. Хотя между горбачевским крылом в партии и некоторыми диссидентами в 1990-е гг. существовал какой-то диалог, это никак нельзя сравнить с ситуацией в Польше. Скорее можно сказать, что определенное крыло партии пыталось перестроить систему и на более позднем этапе сделать ее более открытой для дискуссии. Это намерение немедленно отразилось в СМИ, которые были фактически поделены между тремя группами номенклатуры, т.е. радикальным ельцинским крылом, хотевшим значимых перемен, консервативным крылом, собравшимся вокруг Лигачева и возражавшим против перемен, и горбачевским центром, колебавшимся между двумя этими полюсами37. По оценке многих наблюдателей, к 1989 г. в стране уже существовала относительная свобода, своего рода «золотой век», при котором СМИ стали свободными в самоопределении профессиональных целей и в то же время продолжали субсидироваться государством, что освобождало их от финансовых трудностей38.

По мере развития кризиса после 1990 г. сотрудники газет начали брать издания в свои руки, и неудавшийся переворот 1991 г. ускорил этот процесс39. В этот период пресса была в значительной мере свободна, но ее экономическое положение — очень ослаблено. В политическом отношении, однако, новый ельцинский режим столкнулся с необходимостью ожесточенной борьбы против защитников старого режима, которые были представлены в парламенте большим блоком. Они угрожали вернуть себе контроль над отобранным имуществом партии, и поэтому пресса в качестве самозащиты во все более углубляющемся конфликте из политических соображений встала на сторону Ельцина, а не сохраняла нейтральность.

Приватизация также имела свою экономическую цену. Издержки производства и распространения быстро выросли, а тиражи резко упали, в то время как доходы от рекламы росли медленно. В результате большинство ставших независимыми газет оказались в тяжелой финансовой ситуации и нуждались во внешнем субсидировании. Получение государственных субсидий, однако, требовало оказания политической поддержки Кремлю, хотя сами субсидии не покрывали растущих расходов. Единственным источником финансовой поддержки оказались новые капиталисты (олигархи), и в основном прессе пришлось обращаться к ним40. В течение первых лет, по мере того как одна независимая газета за другой выкупалась кем-то из олигархов, появился «рынок покупки влияния»41. Свои новые активы олигархи использовали для продвижения собственных целей и интересов42.

В то же время ситуация на телевидении была под гораздо более жестким контролем, при том что различные группы политиков удерживали части старой управленческой структуры. Один эксперт утверждает, что «процесс коммерциализации и перестройки на телевидении в России был подготовлен в 1990-е гг. высокопоставленными государственными чиновниками»43. Когда частные радио и телевидение наконец появились, то они с самого начала оказались в руках тех же олигархов, которые владели прессой. В начале 1990-х гг. почти все эти олигархи были уже тесно связаны с Кремлем, чьему влиянию многие из них были обязаны своими состояниями44. Государственное телевидение было также переведено на более коммерциализированную модель, ориентированную на зрительский интерес и рекламу. Кроме того, силы консервативной оппозиции, которые контролировали Думу и пытались поднять мятеж в 1993 г., постоянно угрожали экспроприировать состояния олигархов, полученные сомнительными способами; частные вешатели, так же как государственные (и печатная пресса), приветствовали кровавое поражение парламентариев, в котором погибло более 100 человек. Таким образом, было бы неправильно считать, что по своей ориентации частные вещатели принципиально отличаются от вещателей, контролируемых государством. Принадлежавшее Гусинскому НТВ действительно проводило независимую политику и критиковало Кремль во время первой чеченской войны, начиная с 1994 г., но ко времени президентской кампании 1996 г. все олигархи заключили с Ельциным сделку и с жаром оказывали ему систематическую поддержку, которая помогла ему выиграть выборы, хотя поначалу он был практически неизбираемым45.

В силу событий в СССР, имевших место в первые пять лет после падения коммунизма, появившаяся медиасистема оказалась крайне политизированной. В то время как общенациональное вещание оставалось под прямым контролем Кремля, крупные общенациональные частные СМИ перешли в руки большого бизнеса. Интересы последнего были неоднородными, и каждый крупный игрок использовал принадлежавшие ему СМИ для достижения собственных интересов, но все они так или иначе были связаны с Кремлем. В регионах связи между бизнесом и местными политическими лидерами были еше теснее46. Таким образом, при наличии в СМИ ограниченного плюрализма мнений их функцией стало представление интересов своих хозяев, а не разнообразие мнений в обществе. Как отмечает Кольцова, «отличает эту ситуацию от предыдущего советского режима то, что различные группы во власти конкурируют в борьбе за ресурсы, таким образом обеспечивая некий плюрализм в интерпретации событий, который иногда перерастает в яростные “информационные войны”»47. За очень редкими исключениями, все СМИ оказались крайне политизированными, хотя большинство ведущих национальных печатных СМИ и радио прошли процесс приватизации. Некоторые обозреватели полагали, что по сравнению с последними годами коммунизма ситуация ухудшилась. По мнению Рябова, совокупное влияние Кремля и олигархов привело к тому, что «замена демократизирующей миссии СМИ более узкой целью поддержки Ельцина, осложненная их экономической зависимостью в условиях новой рыночной экономики, объясняет заметный упадок по сравнению с началом переходного периода»48.

Это, однако, еще не конец истории. С крахом коммунизма произошло падение российской экономики (по большинству оценок, более глубокое, чем Великая депрессия в США), разразился жестокий кризис российского государства. Хотя между Кремлем и новыми олигархами была заключена сделка, ее условия были неравными. Если уж на то пошло, все годы до переизбрания Ельцина в 1996 г. условия этой сделки были исключительно благоприятными для олигархов, которые получили или захватили бывшие государственные активы по удивительно низким ценам. По мере того как государственная машина начата восстанавливаться, она попыталась умерить худшие проявления со стороны олигархов и вновь утвердить свое понимание общественных и национальных интересов, противопоставленное интересам бизнеса. Ельцин и избранный им преемник Путин начали кампанию по возвращению значительных сегментов СМИ, и особенно телевидения, под свой непосредственный контроль49. Используя сложные ходы, Путин сумел захватить НТВ в 2000 г., практически ренационализировал «Первый канат» и заставил ТВС закрыться в 2002 г.50.

Хотя частная собственность в СМИ России выросла за последние годы, круг владельцев СМИ, имеющих большую аудиторию и политически независимых от Кремля, сократился по сравнению с серединой

1990-х гг., и их свобода действия стала существенно меньше, чем в начале того же десятилетия. СМИ, находящиеся в руках частных компаний, оказались или развлекательными, или, если им удалось сохранить политическое измерение, очень тесно связанными с Кремлем. Вторая чеченская война, несмотря на ужасы, которыми она сопровождалась, не получила того критического освещения, каким характеризовалось НТВ в 1994 г. С другой стороны, было бы неправильно рассматривать это как структурное изменение по сравнению с первым президентством Ельцина. Это действительно изменение и отступление от периода начала 1990 гг., но обстоятельства приватизации заставили прессу перейти в руки олигархов задолго до появления Путина на авансцене, а постоянные сделки между Кремлем и бизнесом стали сквозной темой всего переходного периода. Таким образом, СМИ сегодня более плюралистичны, но они не более ответственны в защите интересов общества в целом, чем были в 1996 г.

Здесь мы опять видим ситуацию, когда демократическая телеология не сработата так, как того требует парадигма переходного периода. СМИ плюралистичны, но они даже менее свободы и независимы чем в Польше. Рыночная телеология, с другой стороны, кажется, осуществилась довольно полно, по крайней мере на формальном уровне. Если же все разложить по полочкам, то мы обнаружим, что в то время как большая часть СМИ была приватизирована, некоторая часть осталась в руках государства, а какая-то была выкуплена государством или государственными компаниями, что относится как к прессе, так и к вещанию. СМИ были полностью коммерциализированы, но очень трудно утверждать, что они вошли в рынок. Одним из главных факторов перехода прессы в руки олигархов было то, что когда она начала переход к рынку, выяснилось, что генерировать доходы, необходимые для ее поддержания, невозможно. Чтобы выжить, прессе пришлось искать помощь в виде политически мотивированного субсидирования. В более общем смысле утверждение, что в России уже существует развитый рынок СМИ, кажется очень сомнительным. Непосредственно применить понятие «политический параллелизм» здесь тоже довольно трудно, учитывая, что, хотя СМИ политически ангажированы, крупные национальные СМИ с начала 1990-х гг. были в подавляющем числе на стороне Кремля, даже когда сама элита в политическом смысле была резко разделена. В таких случаях лучше сказать, что российские СМИ скорее проявляют политическую солидарность с доминирующей во власти силой, чем отражают политические различия. Одновременно в российском контексте явно присутствуют низкий уровень журналистской независимости и отчетливое государственное вмешательство.

Китай

Отличительной чертой ситуации в Китае является то, что там компартия чувствует себя уверенно, число ее членов превышает 70 млн человек, и она продолжает сохранять монополию на власть. На политическом уровне понятие «переходный период» в Китае едва ли применимо. То, что происходило в Китае, явилось очень быстрым и вполне успешным движением к рыночной экономике. В терминах парной телеологии можно сказать, что в стране не было никакого прерванного продвижения к демократии, зато телеология рынка была осуществлена очень успешно. Тот же самый парадокс наблюдается на уровне СМИ: партия через Центральный отдел пропаганды и его местные отделения на всех уровнях общества продолжает контролировать СМИ — не просто отрицательно, в смысле цензуры, а гораздо более «утвердительно», издавая инструкции, о чем и как писать51. В то же время, как соглашаются все исследователи, подавляющее большинство китайских СМИ становится более рыночно ориентированными, так же как и вся экономика страны52.

Движение к этому началось с поражения наследников Культурной революции и решения в 1978 г. руководства страны, возглавлявшегося Дэн Сяопином, допустить в китайскую экономику элементы рынка, скорее всего, под впечатлением успеха «рыночного социализма» в Венгрии и Югославии53. На протяжении 1980-х гг. экономика последовательно становилась все более открытой, что включало отмену системы коммун и появление частных предприятий в сельской местности, а также сокращение многих социальных гарантий, обеспечивавшихся государством, в том числе системы пожизненного найма для рабочих на государственных предприятиях54.

Эти социально-экономические изменения вызвали интеллектуальное брожение, особенно среди журналистов. Определенные партийные круги поощряли появление критических расследовательских материалов, частично по причине совпадения последних с их убеждениями, частично для усиления их позиций во фракционной борьбе с противниками реформ55. Журналисты, работающие в официальных СМИ, вспоминают о том времени как о золотом веке свободы от политического контроля и давления рынка. Тогда же появились и некоторые новые издания, такие, например, как «Вестник мировой экономики»56. Даже среди руководства были сторонники серьезной реформы СМИ в сторону большей свободы прессы57.

Результатом экономических реформ и политической либерализации стало общественное недовольство, приведшее к событиям на плошади

Тяньаньмэнь в 1989 г. Начавшееся как неофициальная акция с целью почтить память одного из ведущих коммунистов-реформистов Ху Яоба- на, который выступал за большую свободу прессы, это поначалу студенческое выступление быстро приобрело много сторонников среди журналистов. 4 мая, в день, являющийся важной годовщиной в политической истории Китая, журналисты вышли на марш протеста с транспарантами «Не заставляйте меня распространять слухи, новости должны нести правду»58. Около 500 журналистов из центральной партийной газеты «Жэньминь Жибао» шли с транспарантом, на котором было написано «Свобода прессы». Через два дня официальная пресса начала сообщать о демонстрациях59. Забастовка сотрудников чешского телевидения, которые заставили государственный канал транслировать события на Венцеславской площади, в декабре 1989 г. является очевидной аналогией, хотя и с другим, более счастливым концом.

Так же как в Польше и других странах Центральной и Восточной Европы и в России двумя годами позже, у Китая был свой 1989-й год. Трагическое различие состояло в том, что сторонники жесткой линии в руководстве китайской компартии победили реформаторов, и 4 июня оппозиция была раздавлена военными. Последовали многочисленные жертвы, казни, тысячи людей были арестованы и избиты, многие попали втюрьму или ссылку60. Обшей чистки не избежали и СМИ. «Вестник мировой экономики» и другие подобные газеты были закрыты. Зачинщики из редакции «Жэньминь Жибао», которые требовали свободы слова, были уволены и заменены лояльными журналистами из провинции61. Чжао Цзыянь, премьер-реформатор, был помешен под домашний арест, где оставался до самой смерти в 2005 г.

На первый взгляд, то, что произошло в Китае, было полной противоположностью тому, что случилось в Польше и России. Коммунистическая партия удержала политическую власть, и экономические реформы были остановлены. В реальности же в 1992 г. Дэн Сяопин поехал в Шень- чженьскую особую экономическую зону на юге Китая и объявил о начале новой фазы экономической реформы. Сторонники жесткой линии потерпели поражение и потеряли всякое влияние. Как известно, в результате китайская экономика приступила к новой фазе развития рыночной экономики и экспортно-ориентированного экономического роста.

События 1992 г. сказались на СМИ точно так же, как в Польше и России. Парадокс рыночной ориентации в сочетании с политическим контролем является более или менее прямым отражением общей ситуации в Китае. По мере роста экономики развивались и СМИ, обслуживая разнообразные вкусы своих аудиторий точно также, как любые другие газеты и журналы, зависящие от рекламы и доходов от тиража. Наряду с официально одобренными новостями телевизионные станции показывают импортные мелодрамы (предпочтительно корейские), а также игры и конкурсы в форматах, позаимствованных у Запада (программа «Супердевушка» на телевидении Хунаня, которая отдаленно напоминает конкурс «Поп-идол» на Ай-ти-ви, имеет наибольший успех). Кроме того, в стране существует развитая традиция расследовательской журналистики, которая выжила в период подавления и вернулась с возобновлением экономического развития. Партия не просто терпит такую журналистику, но и всегда ее активно поощряет, хотя следует отметить, что такая журналистика всегда критикует злоупотребления в системе, а не саму систему. По мнению Чжао, «...в противоположность изображению западными СМИ инакомыслящих китайских журналистов, бросающих вызов партийной линии снизу и извне обсуждением насущных общественных проблем и разоблачением коррумпированных чиновников, самый значительный шаг к развитию охранительной журналистики был инициирован на самом верху иерархии партийной пропаганды»62. Китайское партийное руководство оказалось достаточно прагматичным, чтобы позволить разоблачать вопиющие злоупотребления, такие как, например, расследование в новостной программе Си-си-ти-ви убийства местной полицией задержанного работника по наущению управляющего фабрикой63.

Сосуществование работающих в рыночных условиях СМИ с политическим авторитаризмом длится уже больше десяти лет без всяких признаков того, что партия собирается ослабить свое давление. Напротив, за последние два или три года можно было наблюдать ужесточение контроля при режиме Ху Цзиньтао в попытке предотвратить назревающий социальный кризис, вызванный неравномерным развитием. Является ли такая конструкция стабильной системой — вопрос спорный, но Чжан была, безусловно, права, когда написала недавно, что «телевизионные программы текущих новостей в Китае используются в ключевой роли формирования общественного дискурса и создания социального или психологического климата, благоприятного для политической стабильности»64.

Сегодня очевидно, что, по крайней мере до тех пор, пока макроэкономический рост продолжается, партия сумеет оставаться у власти в стране в целом, но дальнейшая перспектива совершенно непредсказуема. Существует, к примеру, массовое недовольство среди крестьян и городских рабочих, которые не получили ничего от экономического роста, но потеряли прежнюю социальную страховочную сетку государственных обязательств65. Можно найти несколько потенциальных причин для напряжения и в области СМИ. Исследователи обратили на них внимание, но не пришли к общему мнению.

Первый вопрос, вызывающий споры, это — статус и роль журналистов. С одной стороны, многие считают, что китайские журналисты испытывают влияние образцов западной журналистики и пытаются найти возможность удовлетворять свои профессиональные потребности в той ситуации, в которой они находятся. Журналисты нового поколения, в частности, «взаимодействуют с отдающим приказы институтом и “отторговывают” границу официальной идеологии, расширяя источники символических ресурсов и разнообразя социальные практики в рамках официальной идеологии».

С другой стороны, некоторые исследователи утверждают, что партия добилась понимания со стороны журналистов, так что когда те «получили экономические привилегии в 1990-е гг., они все больше теряли интерес к политике, и статус-кво их удовлетворял»66. Между этими двумя полюсами имеется и другая точка зрения: хотя журналисты как сообщество получили свою долю богатства в 1990-е и 2000-е гг. и это склонило часть из них к конформизму, осталось много тех, кто даже перед лицом наказания продолжает журналистские расследования и сопротивляется ограничениям, наложенным партией-государством67. Эта точка зрения подтверждается постоянными стычками между журналистами и партией-государством, которое действует особенно жестко, закрывая издания, переводя критически настроенных журналистов в другие СМИ, ставя на их место лояльных журналистов из провинции и даже отправляя людей в тюрьму по сфабрикованным обвинениям, если материалы выходят за рамки критики отдельных злоупотреблений и разоблачают недостатки системы68. Мы знаем, например, судьбу Чен Гуй- ди и Вун Чуньнао, которые в декабре 2003 г. опубликовали книгу, подробно рассказывающую об ужасных условиях жизни крестьян в провинции Аньхой. Книга немедленно получила успех, но была запрещена Центральным отделом пропаганды. Большими тиражами ее распространяли подпольные издательства, но оба автора подверглись угрозам, насилию и официальному преследованию, а Чену пришлось уйти с работы69. Известно о многих подобных случаях репрессий, направленных против журналистов и изданий, перешедших границы дозволенного. По сути, хотя, конечно, не по жесткости, все это похоже на положение в западных странах: многие журналисты вполне удовлетворены системой, которая их так хорошо вознаграждает, и не видят причин бросать ей вызов, часть журналистов недовольна, но подчиняется правилам из соображений карьеры, а некоторые достаточно удачливы или достаточно смелы, чтобы опубликовать то, что они считают жизненной правдой, пренебрегая угрозой санкций.

Второй спорный вопрос — в какой мере китайский рынок функционирует как подлинно свободный? Здесь есть две проблемы. Во-первых, за последнее десятилетие, частично в ожидании последствий от вступления в ВТО, в стране проводилась осознанная политика создания крупных медиаконгломератов в печатных и электронных СМИ70. Как полагают некоторые авторы, вместо перехода к рынку, ведущему к открытию Китая для иностранных СМИ, Китай подходит к возможности стать крупным международным экспортером71. Концентрация его экономической мощи стала результатом не естественного рыночного процесса слияний и поглощений, а бюрократических решений. Вторая проблема касается наличия настоящей конкуренции в СМИ. Центральные партийные СМИ (Си-си-ти-ви, «Жэньминь Жибао», «Синьхуа» и т.д.) занимают на рынке Китая привилегированное положение, так как другие каналы СМИ должны распространять главные новостные выпуски Си-си-ти-ви и не могут развивать собственные конкурирующие службы новостей с общенациональным вещателем. Еще одним примером является трансляция игр Кубка мира по футболу 2006 г., права на которую были только у Си-си-ти-ви, что стало прямым результатом административных мер, а не рыночной конкуренции. Подобные административные ограничения пронизывают всю государственную иерархию72. Эти политические ограничения, которые часто сравнивают с тем, что экономисты называют «рентным поведением», являются родовой чертой китайских СМИ”. Они, однако, приводят к острым конфликтам как между отдельными СМИ, так и между различными частями политического аппарата, которым эти СМИ подчинены. Контроль над СМИ является мощным политическим и финансовым преимуществом для бюрократических групп, которые часто борются за права на определенные системы распространения, направленные на конкретные аудитории74. Можно предположить, что хорошо развитый медиарынок Китая работает в рамках жестких политических ограничений, но эти ограничения являются предметом борьбы и торга между различными частями элиты.

Китайские СМИ, безусловно, подвержены частому, нередко противоречивому и произвольному государственному вмешательству, степень автономии журналистов теоретически очень низка, хотя на практике в некоторых областях она может подлежать обсуждению. В стране существует заметная смычка СМИ с монопольной партией, которая находится у власти. Китайские СМ И не были приватизированы и до сих пор в основном принадлежат партии. С другой стороны, они полностью коммерциализированы и подчиняются очень жестким рыночным правилам.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >