Кризис «транзитологии»

Крах европейского коммунизма в 1989-1991 гг. в основном рассматривался как часть «третьей волны» демократизации, и самым знаменитым сторонником такого подхода был американский политолог Сэму- эль Хантингтон (1991). Теоретические исследования этих событий по большей части велись в рамках научного течения, часто обозначаемого как «транзитология». Разработанное примерно за десятилетие до обсуждаемых событий, оно в основном концентрировалось на конце европейского фашизма и на диктатурах, преобладавших в политическом устройстве Южной Америки до середины 1980-х гг. Понятия и методы, разработанные для изучения этих процессов, были применены для анализа новой волны изменений. Цель транзитологии состоит в четком объяснении политических изменений, которые имеют место при переходе от диктаторских к демократическим режимам, в том числе для самих этих режимов: «Для нас “транзит” — это период между одним политическим режимом и другим»1. При такой интеллектуальной основе неудивительно, что исходная посылка заключалась в том, что посткоммунистические изменения были тем процессом, который вел от тоталитарного коммунизма к демократизации. Большая часть работ, лежащих в этом русле, может быть по справедливости названа «телеологическими», поскольку в них подразумевается, что существовала некая определенная цель — демократия как она практикуется в странах-«ро- доначальницах», т.е. в северо-западной Европе и Северной Америке, — к которой страны, находящиеся в состоянии перехода, с неизбежностью стремятся. Процессы изменений, следовательно, могут быть поняты и оценены той мерой, в какой такие страны продвинулись по пути к демократии. Несмотря на яростные теоретические споры, которые продолжает вызывать термин «демократия», все авторы, работающие в этой традиции, как бы они ни спорили по поводу других вещей, согласны в том, что следует принять взгляд Шумпетера, акцентируя «минималистскую» концепцию демократии2. Как сформулировал один из авторов,

«... переход к демократии завершен, когда 1) существует реальная возможность смены партий у власти; 2) смены во власти могут вести к обратимым изменениям в политике; 3) был установлен гражданский контроль над военными»3.

Для более чистых форм транзитологии проблемы социальной структуры служат препятствием к должному пониманию процессов политического перехода, и, как заявил один автор, транзитология «в качестве исследовательской тактики намеренно исключает любые ссылки на социальные структуры и социально-экономические отношения из базового обозначения демократического управления, считая, что их включение скорее затемнит, а не облегчит сравнительное научное изучение политических режимов».

Даже более критически настроенные авторы, признающие, что демократизация может вести к глубоким социальным последствиям, вычленяют эти проблемы из рассмотрения демократизации как таковой4.

Подобная интеллектуальная смелость позволила транзитологам разобраться с очевидной отличительной чертой посткоммунистического перехода — наряду с политическими изменениями, последовавшими за крахом монополии коммунистической партии на власть, произошли также и радикальные экономические изменения. Политические изменения были охарактеризованы как демократизация, а экономические изменения — как переход к рынку. Таким образом, безусловное требование рассматривать политический уровень изолированно от всех других возможных факторов пришлось смягчить и перейти к утверждению, что политические и экономические изменения взаимозависимы. За несколькими достойными исключениями, авторы считали, что теоретически демократизация невозможна без сопутствующего введения рыночной экономики5. В этом отношении большинство работ тоже могут считаться «телеологическими», поскольку в них предполагается, что цель процесса уже установлена и определена как рыночная экономика и что переходные общества можно изучать с точки зрения того, насколько далеко они продвинулись по пути, ведущему к экономическим отношениям, существующим в «странах-образцах», конкретно — в США. Чистая телеология первоначальной формулировки транзитологии была смягчена и превратилась в «парную телеологию» демократизации и перехода к рынку. Таким образом, социальные изменения в посткоммунистических странах тщательно исследовались с целью найти признаки, свидетельствующие о том, что переходные общества становятся и более демократическими, и более рыночно ориентированными, при том что оба процесса зависят друг от друга.

Дискуссии о СМИ в политологических оценках переходного периода или самой демократии занимают на удивление малое место. С точки зрения логики теория, выводимая из взгляда Шумпетера на демократию, коррелируется со взглядом Липпмана на общественное мнение. Однако явным образом эта связь редко устанавливается, если устанавливается вообще. Какой бы неприятной она ни была в теории и неприемлемой на нормативных основаниях, на практике эта связь обеспечивает удобную рабочую оценку ситуации в самих анализируемых странах. В целом утверждается, что свободные и независимые СМИ являются необходимым условием демократии, но дискуссия никоим образом не затрагивает вопросов, возникающих в этой связи при исследовании СМИ и коммуникации. Существуют одно или два достойных исключения6, однако «Исследователи демократизации часто утверждают, что свободная пресса является одним из главных “столпов демократии”, но эту мысль редко развивают дальше»7.

Исследователи коммуникации, естественно, уделяли больше внимания проблемам СМИ в переходный период, хотя следовало бы отметить, что на Западе эта тема привлекла гораздо меньше внимания, чем другие тенденции медиасферы. Однако на всех этих исследователей более или менее напрямую повлияли парные телеологии демократии и перехода к рынку, разработанные транзитологами. Впрочем, среди них тоже были значимые исключения8, но в целом, существенно различаясь в оценке скорости перемен, авторы излагали историю переходного периода в терминах борьбы за свободу СМИ и рыночную экономику9.

Сегодня, спустя почти два десятилетия, такая оценка траектории как общества, так и СМИ кажется не совсем убедительной. Как указывал один из критиков «парадигмы перехода», только некоторые из обществ, начавших процесс политических изменений в 1989 г., создали к 2002 г. то, что политологи называют стабильными демократиями10. Если при создании этой парадигмы основной упор делался на выборах как определяющей черте демократии, то более поздние исследователи предпочли размыть такую формулировку, приводя другие факторы. Конечный тип государства был уточнен как «либеральная демократия», что отличало его от целого ряда других типов, по-разному определяемых различными авторами как «выборная демократия», «безответственная демократия», «преобладающая политика с позиции силы», «султанизм» и т.д.

Кажущееся бесконечным умножение различных промежуточных стадий между демократией и диктатурой не только делает парадигму переходного периода менее стройной, но и вызывает сомнение в ее способности объяснить что-либо. Вместо веры в простой и более или менее линейный переход к демократии как идеальный тип транзита, при котором все случаи несовершенства рассматриваются как аномалии, Карозерс утверждал, что теория и практика должны «начинаться с предположения, что то, что считается беспокойным и ненадежным промежутком между полноценной демократией и откровенной диктатурой, сегодня есть самое обычное состояние стран развивающегося мира и посткоммунистических стран»".

Существуют некие признаки того, что даже те авторы, которые ранее принадлежали к школе транзитологов, при исследованиях СМИ в переходных обществах приходят к аналогичному заключению. Так, Якубович после детального рассмотрения неудачи в создании общественного вещания в регионе пишет: «Как и по поводу посткоммунистической трансформации вообще, можно было бы сказать, что с какой-то точки зрения изменение медиасистемы будет достигнуто тогда, когда то, что происходит в СМИ Центральной и Восточной Европы, не будет иметь ничего общего с преодолением наследия коммунистической системы — а это произойдет еще очень не скоро»12. Аналогичным образом в последних исследованиях китайской прессы авторы склонны подчеркивать, до какой степени мнимые противоречия между журналистами и государством были разрешены в процессе «рекламирование китайской компартии»13 (речь идет о переходе катайских масс-медиа к рекламной бизнес-модели в медиаиндустрии. — Прим. отв. ред ). В случае же России укрепление президентства Путина рассматривается как создание новой формы авторитарного контроля над СМИЫ.

Очевидная неспособность «парадигмы транзитологии» удовлетворительно описать политическое и экономическое развитие ни в общем политологическом плане, ни в узком, но критически важном контексте СМИ вызывает необходимость пересмотреть наш теоретический подход. Можно было бы попытаться скорректировать модель на манер Тихо Браге, чтобы вписать в нее наблюдаемые аномалии. А можно попытаться посмотреть на проблему свежим взглядом и поискать, в каких формах можно лучше эту проблему объяснить. Автор избирает второй путь.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >