Концептуальные подходы России и США к проблемам нераспространения

Сама по себе альтернативность не означает конфронтации. Но в условиях, когда США претендуют на лидерство в сфере нераспространения ЯО, любой альтернативный подход вызывает подозрительное отношение в Вашингтоне, тем более что объективно активность России на международном рынке расщепляющихся материалов и технологий воспринимается как оппозиция стратегии контрраспространения. Российская элита и общественность не понимают, почему США, позволяя государствам ЕС (прежде всего Франции и Германии) проводить самостоятельную коммерческую политику в отношении «проблемных» стран, отказывают в этом праве Российской Федерации. Российская сторона подозревает, что под прикрытием риторики о необходимости усиления ДНЯО Соединенные Штаты выдавливают конкурентов с ядерных рынков и, по сути, разрабатывают новый вариант сдерживания России. Возникает статусный конфликт, связанный со стремлением Москвы повысить свою роль в международной системе нераспространения и укрепиться на небольшом сегменте сбыта, с одной стороны, и психологической неготовностью Вашингтона согласиться с такой ревизией сложившегося порядка — с другой.

Рассматривая отношения России с государствами—нарушителями ДНЯО, важно отметить, что понятие «аутсайдер международной системы нераспространения ядерного оружия» условно. Традиционно эксперты включали в него три группы государств: не подписавших ДНЯО (Израиль, Индия и Пакистан), вышедших из этого договора (КНДР) и подозреваемых МАГАТЭ в осуществлении военных ядерных программ (Иран, до 2003 г. Ирак и Ливия)6. Однако условия ДНЯО нарушали не только эти страны7. ЮАР осуществляла военную ядерную программу и свернула ее только под давлением «международного сообщества». Бразилия, Аргентина, Югославия и Румыния осуществляли военные ядерные программы и свернули их под воздействием совокупности внутренних факторов и внешнего воздействия. Не задеклариро- ваные в МАГАТЭ эксперименты по обогащению урана и выделению плутония проводили Египет, Алжир, Южная Корея и Вьетнам. Саудовская Аравия в 2005 г. на спорной основе помешала инспекциям международного агентства на свои протоядерные объекты8. Немецкие, японские и австралийские политики периодически заявляли о возможности присоединения своих стран к «ядерному клубу»9.

Но к началу 1990-х годов общественное мнение и политические элиты стран Запада негласно поделили нарушителей ДНЯО на «респектабельных» и «опасных». В первую группу вошли страны, сотрудничавшие с США в годы «холодной войны», — Пакистан, Израиль, Южная Корея, Бразилия, Аргентина, ЮАР. Во вторую — государства, ориентировавшиеся на СССР или враждебно относившиеся к Соединенным Штатам: Ирак, Иран, Ливия, Египет, Сирия, КНДР. Промежуточное место занимает Индия: в разное время она относилась то к первой, то ко второй категории. Аутсайдерами системы нераспространения стали, таким образом, «опасные», с точки зрения США и стран ЕС, нарушители условий ДНЯО10.

Похожее разделение было произведено и в отношении нарушителей режима контроля над ракетными технологиями11. К «злостным» распространителям относятся страны, запустившие свои ракетные программы на основе советских ракетных комплексов Р-17 «Scud» (КНДР, Египет, Ливия, Ирак) или импортировавшие их (Алжир, Сирия, Йемен). К «респектабельным» производители ракетных технологий относятся государства, чьи баллистические ракеты были созданы на базе американских ракетных комплексов MGM-52 «Lance» (Южная Корея, Израиль) или чьи вооруженные силы были оснащены ими (Аргентина, Пакистан, Турция). На Западе издано немало работ о закупке Ираном и Ираком советских и северокорейских ракетных технологий. Об участии западноевропейских инженеров в создании иракских ракет средней дельности «Аль-Аббас» и «Аль-Хусейн» упоминается в немногих исторических исследованиях12.

Россия занимает в этой системе сложное положение. После распада СССР она попыталась сначала интегрироваться в западное сообщество, затем следовать его правилам в сфере нераспространения ядер- ных и ракетных технологий. Однако на этом пути у Москвы возник ряд объективных трудностей.

Во-первых, к началу 1990-х ядерные рынки «респектабельных» нарушителей были поделены между американскими, западноевропейскими, канадскими и австралийскими компаниями. Россия могла рассчитывать только на рынки «опасных» нарушителей13. Это обстоятельство открывало для Москвы перспективы сотрудничества с такими странами, как Иран, Индия, Алжир и Ливия. Но одновременно оно порождало новые трения между Россией и западным сообществом.

Во-вторых, авария на Чернобыльской АЭС 1986 г. закрыла для России те немногие «респектабельные» ядерные рынки, какие были доступны СССР. Одни покупатели советских технологий (Чехословакия, Венгрия) свернули программы развития атомной энергетики, другие (Финляндия) переориентировались на считавшуюся «более безопасной» французскую продукцию. У России не оставалось других рынков, кроме стран третьего мира. Это ухудшило ее имидж в области нераспространения.

В-третьих, в начале 1990-х в США и странах ЕС появились публикации о ненадежности систем хранения расщепляющихся материалов на территории постсоветских государств14. Авторы подобных комментариев ссылались на недоказанные случаи утечки высокообогащенного урана и плутония на российском Северном флоте и из научно-исследовательских центров в 1993-1995 гг. (Факты утечки делящих материалов из американских исследовательских лабораторий в Лос-Аламосе и Ливерморе, немецких и голландских ядерных центров в таких публикациях, как правило, замалчивались.) Одновременно американские и западноевропейские эксперты заговорили о том, что российские предприятия поставляют атомные и ракетные технологии Ирану и Индии15, хотя у истоков ракетных и ядерных программ этих стран стояли сами США и страны Европейского сообщества. Отсюда следовал тенденциозный, но понятный массовому сознанию вывод: в рамках сотрудничества с Россией «государства-изгои» получают доступ к технологиям создания ЯО.

В-четвертых, у российского руководства сохраняется настороженное отношение к американской стратегии контрраспространения16. В Вашингтоне ее рассматривают как систему принудительных мер по разоружению недружественных по отношению к Соединенным Штатам субъектов и/или пресечению попыток приобретения ими ОМП. В рамках этой стратегии сформировалось несколько вариантов воздействия на потенциальных нарушителей: от свертывания программ создания ЯО в обмен на ряд экономических и политических льгот «одумавшемуся» государству до разоружения потенциальных нарушителей с помощью силы и взаимодействия с ведущими поставщиками уранового сырья.

Неудачными оказались и переговоры об участии России в ГНЭП. Официально о присоединении Москвы к инициативе было объявлено на саммите президентов В. В. Путина и Дж. Буша-младшего в Кенне- банкпорте 1-2 июля 2007 г. Но конгресс США отказывался ратифицировать российско-американское соглашение о партнерстве в сфере мирного использования атомной энергии (Соглашение 1-2-3). К моменту его ратификации в декабре 2010 г. Соединенные Штаты заморозили развитие программы ГНЭП. На этом фоне создание на территории России международного центра по обогащению урана в Ангарске было воспринято в Вашингтоне как попытка Москвы создать альтернативу программе ГНЭП'7. (Доказательством этого для американской стороны служил тот факт, что президент В. В. Путин объявил о создании центра в Ангарске 15 января 2006 г. — за три недели до официального запуска программы ГНЭП.)

Еще в 1996 г. Москва выступила с пакетом инициатив по усилению ДНЯО, предложила расширенную трактовку термина «ядерная безопасность», включив в нее вопросы безопасности гражданских ядерных реакторов, ответственности за нанесение ущерба ядерным объектам и совершенствования систем управления атомной энергетикой в странах с переходной экономикой18. 6 сентября 2000 г. президент В. В. Путин предложил: 1) исключить использование в мирной ядерной энергетике обогащенного урана и чистого плутония; 2) решить проблему радиоактивных отходов с помощью полного сжигания плутония и других радиоактивных элементов; 3) разработать и реализовать с участием МАГАТЭ международный проект уничтожения радиоактивных отходов и 4) предотвратить милитаризацию космоса19. Российская сторона утверждала, что реализация этих мер снизит риски приобретения ЯО «пороговыми» государствами и попадания расщепляющихся материалов в террористические сети.

В 2004 г. Россия не без некоторых колебаний присоединилась к ИБОР и согласилась ввести временный мораторий на поставки атомных технологий странам, не имеющим в своем распоряжении технологий замкнутого ядерного топливного цикла20. В 2006 г. на саммите «восьмерки» в Санкт-Петербурге российская сторона выступила инициатором дискуссий по проблемам безопасного развития атомной энергетики21. Россия как один из инициаторов принятия Международной конвенции ООН по борьбе с актами ядерного терроризма (2005) с 1993 г. участвует в разработке Договора о запрете производства расщепляющихся материалов в военных целях.

Однако до середины 2000-х годов Москва предлагала не целостную стратегию, а набор отдельных инициатив по усилению ДНЯО, носивших «вторичный» характер, выступая как реакции на соответствующие проекты США. В 2006—2007 гг. ситуация изменилась. Россия выдвинула серию собственных инициатив в сфере нераспространения ЯО. предлагая:

  • ? создать на российской территории международные центры по обогащению урана;
  • ? возвратить отработанное атомное топливо из советских реакторов, расположенных на территории других государств;
  • ? содействовать программе МАГАТЭ, доведя обогащение ядерно- го топлива до уровня ниже 20% в исследовательских реакторах стран третьего мира;
  • ? ускорить переговоры по заключению Договора о запрещении производства расщепляющихся материалов в военных целях;
  • ? расширить принятый в 2003 г. план МАГАТЭ по защите от ядер- ного терроризма;
  • ? соблюдать принятые ООН Международную конвенцию о борьбе с актами ядерного терроризма (2005) и Глобальную контртеррористическую стратегию (2006);
  • ? стремиться к повсеместной ратификации Дополнительного протокола МАГАТЭ”.

Такая стратегия близка «мирной» политике контрраспространения, которую с 2003 г. пытаются проводить страны ЕС. Подобно своим европейским партнерам Россия выступает за усиление международного контроля над оборотом уранового концентрата и атомного топлива, поддерживая предложения Вашингтона о необходимости частичной интернационализации ядерного топливного цикла. Москва предлагает ужесточить отчетность всех стран перед МАГАТЭ, включая предоставление агентству права устанавливать допустимые уровни обогащения реакторного топлива, и вместе с США настаивает на ужесточении международных стандартов защиты ядерных объектов. Поэтому российские предложения по усилению ДНЯО были с пониманием встречены и в Вашингтоне, и в Брюсселе.

Но в целом российские инициативы воспринимаются в США как оппозиция стратегии контрраспространения. Москва выступает против применения силы в отношении Ирана, Ливии и КНДР и предлагает создать центры по обогащению урана на российской территории, в то время как США рассматривают это как свою прерогативу. Российские предложения не запрещают сотрудничать со странами изгоями в том случае, если подобное сотрудничество осуществляется под контролем МАГАТЭ.

Ситуация не была сглажена и в период президентства Б. Обамы. Россия и США 24 апреля 2009 г. возобновили переговоры о сокращении стратегических наступательных вооружений. Но Москва настороженно отнеслась к Пражской речи Б. Обамы (5 апреля 2009 г.) с его призывом к строительству «безъядерного мира»23. Официальным ответом было (помимо одобрения любых проектов сокращения вооружений) только предложение постоянного представителя РФ при НАТО Д. О. Рогозина представить американские инициативы письменно. Примечательно, что в программном интервью министра иностранных дел России С. В. Лаврова 6 апреля 2009 г. не содержалось упоминаний о них: подробный анализ был дан только итогам встречи президентов Б. Обамы и Д. А. Медведева в Лондоне (1-2 апреля 2009 г.), проблемам нового договора СНВ, ПРО и ядерной программы Ирана24. Вступление в силу 11 января 2011 г. российско-американского Соглашения 1-2-325 также не привело к обсуждению проектов интернационализации ЗЯТЦ. 12 января 2011 г. на встрече с главой Росатома С. В. Кириенко президент Д. А. Медведев указал на необходимость избежать политизации сотрудничества России и США в области атомной энергетики26.

Но сближения концептуальных позиций обеих стран по проблемам нераспространения ЯО не произошло. В Концепции внешней политики Российской Федерации (2008), Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 г. (2009) и Военной доктрине Российской Федерации (2010) зафиксированы необходимость укрепления российско-американского сотрудничества в сфере нераспространения. Похожие проблемы содержались в Стратегии национальной безопасности-2010 и Обзоре ядерной политики США (2010). Возможности сотрудничества с Москвой в области нераспространения ЯО в них, правда, отводилось не меньше места, чем в российских документах. Однако ни один из упомянутых документов не содержал плана преодоления противоречий в отношениях Москвы и Вашингтона по проблематике нераспространения.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >