«Аргуровская легенда» и «аргуровская» традиция: в поиске новых концептуальных видений

Легенда - понятие, часто противопоставляемое мифу. Многие ученые согласны в том, что легенда - это литературное произведение, опирающееся на факты о предположительно существовавшем историческом лице, либо событии, и подлежащее всеобщему прочтению[1]. Легенда, как правило, содержит элементы мифа, измененные средствами фольклора в ходе исторического становления культуры народа (Левинтон 1988:45-47; Чистов 1987:177; Willis 1992:15; Momer 1991:119). Корни «Артуровской легенды» уходят в глубокую древность, ее «герои действуют <...> на рубеже двух эпох - <...> героической и легендарно-исторической» (Ващенко 2008:20). Однако дисциплинарное понятие «Артуровская легенда» (The Arthurian Legend) формируется лишь в конце XIX - первой половине XX века благодаря исследовательской работе кельтологов, мифологов, фольклористов (Rhys 1891; Rolleston 1917; Loomis 1956). Д. Рис в конце XIX в. выпускает книгу под названием «Исследования в области Артуровской легенды» (Studies in the Arthurian Legend); некоторое время спустя Т. Роллестон пишет «Очерк развития Артуровской легенды» и включает его в капитальный труд под названием «Мифы, легенды и предания кельтов» (1917). Этот авторитетный английский ученый первым приходит к выводу о синкретичности образа Артура «Артуровской легенды», в котором предания об Артуре-военачальнике слиты с мифами о кельтском боге Артае и «почти божественное величие приписывается герою, живущему в конкретном месте в конкретное время» (Роллестон 2004:284, перевод Е.В. Глушко). Со ссылкой на работы конца XIX - первой половины XX вв. исследователи гораздо более позднего времени создают тематические статьи с названием “The Arthurian Legend”, помещая их в специализированные справочные издания. Так, Р. Уиллис пишет об «Артуровской легенде», оформившейся вследствие «многократного помещения Артура в фольклорный и мифологический контексты в «артуровских» повествованиях» (Willis 1991:15, перевод наш).

Изученная литература вопроса показывает, что, несмотря на отсутствие отчетливой границы между понятиями «Артуровская легенда» и «легенды о короле Артуре», отличие все же существует. Следует обратить внимание на то, что в «Словаре современного английского языка и культуры» издательства «Лонгман» приводятся такие значения слова “legend”: 1) старый рассказ о великих событиях и людях давно прошедших, либо древних времен, который не обязательно должен быть правдой; 2) совокупность подобных рассказов, объединенных одним «характером» (DCTLC 2005, перевод наш). Эти два определения, казалось бы, призваны снять предполагаемое терминологическое разногласие. Более того, есть англоязычные исследования, в которых выражения “The Arthurian Legend” и “The Legends of King Arthur” используются во взаимозаменяемой порядке (Cavendish 1978). Тем не менее, авторы, пишущие об «Артуровской легенде» (в отличие от авторов, исследующих легенды о короле Артуре), подразумевают, как правило, не конкретные текстуальные воплощения, а «культурные смыслы», вкладываемые в легенды об Артуре различными историческими «разработчиками»: кельтскими и бретонскими бардами, хронистами, авторами рыцарских романов, прозаических эпопей и т.д. «Артуровская легенда» интегрирует повествовательный материал о Граале, Тристане и Изольде, Гарете и т.д., который соотносим с идеей и «духом» Артура (и рыцарей Круглого Стола), но является прецедентным текстом относительно собственно «артуровского» текста, либо его продолжением в терминах нарративной логики.

Другой (и не менее важный!) вопрос состоит в том, почему правомерность (и аутентичность) американского культурного пласта, связанного с «Артуровской легендой», стала предметом научной дискуссии, которая длиться с 70-х гг. XX века, и настоящее исследование можно рассматривать в качестве российского голоса в этой дискуссии. В США действительно существуют специфические «артуровские» общественные институты, книги. Есть «артуровская» живопись, архитектура, музыка, «артуровские» фильмы, потребительские артефакты, и это дает повод к разговору об американской артуриане. Конечно же, кто-то может относиться к американской артуриане как курьезному («Зачем Америке король Артур?») страноведческому факту. Но культурологически мыслящий исследователь увидит в американской артуриане научную проблему.

Есть все основания считать, что американская артуриана уже рассматривалась в качестве культурологической проблемы в США и Великобритании. Труды, ей посвященные, начали заполнять книжные страницы с начала 70-х гг. XX века и представляют несомненный научный интерес. Некоторые из них носят полемический характер (Pachoda 1971; Girouard 1981; Goodman 1988) и содержат, в первую очередь, анализ правомерности и органичности бытия традиционного, британо-европейского «артуровского» материала в американском культурном контексте. Другие исследования (написанные в различных научных жанрах и имеющие различную дисциплинарную направленность - Knight 1983, Slocum 1992, Higham 2002) посвящены изучению функционирования «артуровского» материала в ходе культурной истории США в XIX и XX вв. В них рассматривается социокультурный контекст формирования американской артурианы и анализируются формы и результаты взаимодействия «Артуровской легенды» с американской мифологией (на национальном и индивидуальном уровнях).

Самой традиции освоения Америкой легенд об Артуре и его рыцарях уже более 200 лет. Она берет начало в памфлетах времен Войны за независимость (Leigh 1807) и произведениях фольклорного характера (Anonymous 1844); набирает силу в контексте литературы периода национальной культурной идентификации; воплощается в организационных концепциях молодежных сообществ на рубеже веков; обретает научно-популярный характер в 20-30 гг. XX века и вливается в лоно массовой культуры во второй половине XX века, находя свое воплощение в многочисленных «артуровских» фильмах, поп- и рок-музыке, теологии «нью-эйдж». Сооответствено, приходит время, когда присутствие Артура в американском общественном сознании, американской культуре, становится заметным и требует объяснения. Осознание этого долгосрочного присутствия в качестве культурологической проблемы происходит в исследованиях 1980-х - 2000-х гг. - очевидно, в связи с изменением понимания самими американцами их культуры, ее исторического пути и содержания.

Дело в том, что «Артуровская легенда» отражает опыт древних культур, в частности - культуры кельтов, а интерес к древним культурам (наряду с интересом к традиционным культурам) углублялся на протяжении второй половины XX века - в связи с переоценкой места человека в бытии. Кроме того, американские, британские и европейские «артуроведы» осознали в начале 80-х гг. прошедшего века, что поразительное богатство и разнообразие «артуровского» материала в мире почти не повлияло на методологию его исследований в 1900-1970 гг. В обозначенный период доминировал исторический подход к Артуру. Приверженцы исторического подхода (Loomis 1959; Barber 1973; Clancy 1972; Miller 1973), независимо от аудитории, на которую были рассчитаны их труды, были солидарны в плане предпочтения одной методологии. Они, за малым исключением, занимались обзорами литературы. Общим местом работ сторонников исторического подхода видится определенный идеализм: и сама легенда, и литература, связанная с ней, представлены таким образом, словно они существуют в своем собственном мире, а вовсе не были созданы в те времена и в том социальном окружении, которые породили и, в конечном счете, «потребили» их.

Очевидно, подобный литературный «идеализм» долгое время был привлекателен для исследователей - он служил своего рода убежищем от беспокойного мира истории и социума. Но в 80-е гг. XX века мир гуманитарных наук (как и мир литературы) был бы уже немыслим (и несостоятелен) без учета социального фактора. Артуроведческие работы «новой волны» (назовем временем их появления начало 80-х гг. XX в.) были во-многом реакцией на упомянутый методологический застой. Появились новые проблемные публикации в научной периодике, новые монографические исследования и справочные издания (Taylor, Brewer 1983; Froula 1989; Lacy 1991; Day 1992).

В России также существовала и существует «артуровская» исследовательская традиция, имеющая, правда, литературоведческий, по преимуществу, характер. У истоков этой традиции находится раритетный труд А.Н. Веселовского «Где сложилась легенда о Св. Граале» (1900), отразивший характерную парадигму культурноисторической школы. В результате многолетнего подвижнического труда, А.Д. Михайлов создал качественные монографические исследования (Михайлов 1976, 2006); отредактировал и

прокомментировал издания средневековых текстов (Г альфрид Монмутский. История Бриттов. Жизнь Мерлина. М., 1984; Легенда о Тристане и Изольде. М., 1976; Кретьен де Труа. Эрек и Энида. Клижес. М., 1980; Томас Мэлори. Смерть Артура. М., 1974; Средневековый роман и повесть. М., 1974). Легенды о короле Артуре становились предметом исследования в главах ряда

литературоведческих работ, посвященных средневековой литературе (Алексеев 1984; Мельникова 1987; Матюшина 2002; Попова М. 2003). Отражение американской литературой сюжетных схем традиционной артурианы исследовалось русскоязычной украинской исследовательницей И.И. Горбачевской (Горбачевская 2002). Популяризации «артуровского» литературного пласта способствуют публикации И. Поповой (Попова И. 2003), которая является членом Международного Артуровского общества. «Артуровская Легенда» обретает новые измерения в сознании исследователей и читателей благодаря переводчикам - прошедшее десятилетие принесло два российских перевода валлийского Мабиногиона (В. Эрлихман, Л. Володарская) и два перевода английского рыцарского романа «Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь» (В. Бетаки, Н. Резникова). В первой российской энциклопедии, посвященной королю Артуру (Комаринец

2001) можно найти полные и глубокие тематические статьи, касающиеся корней, литературных воплощений, топонимики и прагматики «Артуровской легенды»; в энциклопедии приводится большая тематическая библиография. Однако судьба «Артуровской легенды» в США, даже в описательном плане, освещена там далеко не полно.

Методологический универсализм (от интерпретации данных археологии до социологического анализа) характерен для книги Вадима Эрлихмана «Король Артур», который, в попытке написать «биографию» легенды, дает впечатляющий обзор концепций Артура в исторической науке с начала XIX века до наших дней. Культурологический подход к легендам о короле Артуре прослеживается в мини-исследовании О.М. Ладыгиной «Легенды о короле Артуре и мифотворчество XX века» (Ладыгина 2000). Е.Г. Кратасюк рассматривала легенды «артуровского» цикла в культурологической кандидатской диссертации «Репрезентации прошлого в массовой культуре последней трети XX века», построенном на материале «артуровского» кино и рекламы (Кратасюк

2002) . Оба исследования, несомненно, заслуживают внимания и уважения, но отражают лишь частные аспекты феномена кульурного наследования литературной традиции, порожденной «Артуровской легендой» в целом, и ее наследования в контексте американской культуры - в частности.

До недавней поры, исследователи легенд об Артуре сосредотачивали свои усилия на произведениях, созданных в Средние века; и по сегодняшний день библиография-ежегодник Bibliographical Bulletin of the International Arthurian Society[2] включает только библиографический материал, относящийся к произведениям, появившимся не позже XVI века. За исключением произведений таких литературных гигантов, как Спенсер, Теннисон и Твен, все, написанное об Артуре после Средних веков - до сравнительно недавнего времени - считалось недостойным внимания серьезного критика. Одним из причин такого предубеждения против артурианы Нового и Новейшего времени кажется вполне ясной. К концу XV века, во многом, благодаря изобретению книгопечатания в Англии, легенда об Артуре прочно укоренилась в сфере популярной (массовой) культуры и почти вся авторская артуриана, появившаяся в последующие века, автоматически относились учеными к области, не достойной изучения на академическом уровне. Однако в 1987 году, Норрис Д. Лейси (бывший, на тот момент, президентом Североамериканской ветви Международного Артуровского общества), открыл съезд этой организации призывом расширить поле «артуровских» исследований и включить в него современные произведения - как «серьезные», так и популярные. Но процесс изменения предмета «артуровских» исследований был в пути давно, и этот процесс разворачивался в русле тенденции академического интереса к массовой культуре в целом, которая зародилась еще в 1970-е годы. Как отмечают Даниэль П. Нестели и Филлип С. Боэрдмен, «к 80-м гг. XX века курсы в колледжах, предлагаемые профессорами, специализирующимися на легендах об Артуре, уже включали современную поэзию, романы, фильмы и новое поколение ученых уже начало публиковать критические исследования по традиции, оформившейся после Средних веков» (Ыа81еН, Воагбтап 2004:1 :ХШ). Появились специализированные библиографии, в которые теперь были включены не только сведения об «артуровских» романах, рассказах, пьесах и поэмах авторов «первой величины», но и сведения о мультфильмах, комиксах, играх на сюжеты легенды об Артуре. Примерно в это же время исследования в области массовой культуры стали котироваться на уровне академических исследовательских школ, и теперь поле поисков ученых могло простираться до изучения массовых вкусов, массовых ценностей. В этой точке времени «артуровская» филология встретилась с

«артуровской» социологией культуры, и «Артуровская легенда» стала исследоваться с точки зрения функционирования в контексте породившего исторического социума.

Интерес к социокультурному функционированию «артуровского» пласта очевиден, во-первых, в исследовании Элизабет Т. Пакода «Артуровская пропаганда. «Смерть Артура» как исторический идеал жизни» (Pachoda, Elizabeth Т. Arthurian Propaganda: Le Morte Darthur as an Historical Ideal of Life. Chapel Hill: The University of North Carolina Press, 1971). Центральной проблемой этого исследования становится возможность возрождения и воссоздания - средствами литературы - определенной культурной модели. Элизабет Т. Пакода находит новый способ прочтения романа “Le Morte Darthur” Томаса Мэлори и ряда других «артуровских» текстов. Рыцарские романы Кретьена де Труа, по мнению исследовательницы, выполняли функцию саморекламы куртуазного общества; произведения Мэлори служили пропагандой должного и достижимого порядка вещей в Англии XV века, а также воссоздавали культурную модель общества, могущего привести страну к интеграции - политической, экономической, национальной. Модель «артуровского общества» (Arthurian society) у Мэлори воссоздается, по мнению Элизабет Т. Пакоды, при помощи более ранних моделей. Исследовательница поднимает общий вопрос о культурной функции подобного возрождения и частные вопросы о пригодности именно легенды об Артуре (не об Александре Македонском, не о Фридрихе Барбаросса) для подобного «узуса». Кроме того, автор открывает амбивалентность в отношении Мэлори к легендарному материалу, который он «воскресил с характерным чувством миссии» (XI). Мэлори, по ее мнению, изначально замышлял «артуровский» идеал в соответствие с магистральными положениями средневековой политической теории, но, при этом, снял покров с вещей, противоречащих понятию идеала. Исследовальница проводит различие между мифом и легендой об Артуре, определяя первый в качестве «мифа о социальном единстве и сплоченности» (“myth of social unity and cohesiveness” p. 102).

Социокультурный подход прослеживается и в исследовании британца Марка Жиро «Возвращение в Камелот. Рыцарство и английский джентльмен» (Girouard, Mark. The Return to Camelot. Chivalry and the English Gentleman. New Haven and London: Yale University Press, 1981). В нем рассматривается то, как рыцарство в широком смысле слова - рыцари, замки, доспехи, геральдика, искусство и литература, произведенные рыцарством - возрождались и адаптировались в Британии с конца XVIII века до времен Первой Мировой войны (1914-1918). По свидетельству автора, рыцарство оказало огромное культурное воздействие на британцев XX века - тысячи рыцарей описывались в литературе, изображались художниками, ваялись скульпторами и мастерами витражей, появлялись верхом и в доспехах в дни традиционного Эглинтонского турнира (Eglinton Tournament). Интересный аспект монографии М. Жиро состоит в определении характера и путей воздействия рыцарского возрождения на формирование идеалов джентльмена. Результатом этого воздействия становится джентльмен викторианской и эдвардианской эпох, манеры и поступки которого узнаваемы в школах и бойскаутских лагерях, в Тойнби-холле и на удаленных постах Империи. Америка упоминается в исследовании лишь от случая к случаю, но интересен и смыслозначим ехидно-завистливый тон этих упоминаний: «было бы замечательно, например, проследить влияние рыцарства на тот тип американского джентльмена, который так стильно умирает на «Титанике»; «большинство популярных изданий, основанных на Мэлори, циркулировавших в поздневикторианской и эдвардианской Англии, были написаны американцами»; «в Англии никогда не было создано ничего столь же амбициозного, как цикл «артуровских» полотен Эбби в Бостонской публичной библиотеке» (Girouard 1981TX).

Полное, комплексное исследование взаимовлияния «артуровской» литературы и социума представлено в книге Стивена Найта «Литература об Артуре и общество» (Knight, Stephen. Arthurian Literature and Society. N.Y.: Macmillan, 1983). Стивен Найт считает, что правильно было бы исследовать историческую функцию легенд об Артуре - не историю легенды как таковой, а «историю ее интеграции с историей» (Knight 1983:XIV). В силу того, что «артуровские» тексты, по мнению исследователя, отображают феномен власти исторично и правдоподобно, он берется проанализировать отношение «артуровских» текстов к власти в отдельно взятых обществах и государствах. В поле исследования попадают Уэльс в IX и X вв., норманнская Британия XII века, Франция XIII века, Англия XV в., Англия викторианской поры, Соединенные Штаты Америки времен становления «индустриального общества». «Артуровские» тексты также представляют для него богатый материал в аспекте изучения роли культуры в жизни обществ различных периодов. Эти тексты проясняют, как культура становилась «вспомагательной системой» государства, призванной рассеивать тревогу властных элит. Поэтому история «артуровской» литературы, которая феноменально отзывчива к переменам исторического и общественного характера, может, по мнению С. Найта, занять особое место в истории литературной культуры, игравшей - в различные периоды - важную роль в деле защиты и легитимизации власти в любом отдельно взятом государстве. Он пишет: «Исследование «артуровской» литературы и не является, и не должно быть походом по музею, привлекательность которого состоит в его древности; исследование «артуровской» литературы может и должно быть изучением идеологического процесса, который не прекращается и сегодня» (Ibid, XV).

С неофрейдистских позиций исследуют англоязычные тексты «Артуровской легенды» XX века Беверли Тейлор и Элизабет Бруэр в работе, носящей название «Возвращение короля Артура. Британская и американская литература о короле Артуре после 1900 года» (Taylor, Beverly and Brewer, Elizabeth. The Return of King Arthur. British and American Arthurian Literature since 1900. Totowa, NJ: Barnes and Noble Books, 1983). Исследовательниц привлекают мифы, лежащие в основе англоязычной артурианы XX в. Сила артуровских легенд, их достопамятность, их воздействие на воображение объясняются, по мнению Б. Тейлор и Э. Бруэр, не только мифической подоплекой, но и символами, которые, несмотря на их древнее происхождение, имеют эквиваленты в современном мире (меч в камне, меч и ножны, чаша Грааль, Круглый Стол) и превосходят, по своей глубине, символику классических мифов.

Самостоятельность концепции и смелость выводов характеризует монографию Н. Дж. Хайэма «Король Артур: история и становление мифа» (Higham N.J. King Arthur: History and Myth- Making. New York: Routledge, 2002). Исследователь рассматривает ряд проблем, связанных с традициями «локальной» и «региональной» идентичности Артура как «кельтской» иконы - в противоположность иконам «английской» и «германской». В исследовании трансформация «артуровской» традиции ассоциируется со спецификой форм культурной памяти в различные эпохи, доминирующее содержание которых определялось в процессе самоутверждения тех или иных групп и сообществ, искавших путь к влиянию и власти. Исследователь считает, что каждый «очередной»

Артур (с IX века по XIX век) задумывался, создавался и использовался в зависимости от конъюнктуры текущего момента, и, следовательно, был ликом услужливой традиции, а не сущностной составляющей культур.

Наконец, культурно-семиотический подход сопрягается с когнитивно-лингвистическим подходом в монографии Томаса Грина «Концепты Артура» (Green Th. Concepts of “Arthur”. Chalford Stroud: Tempus Publishing, 2007), характеризующейся высокой степенью абстрагирования как от исторической, так и «легендарной» моделей; здесь Артур рассматривается в качестве «сгустка культуры» в индивидуальном и групповом сознании.

Таким образом, «Артуровская легенда» может рассматриваться как культурологический конструкт, а не совокупность текстов, составивших «артуровский цикл» в ходе эволюции сюжетнообразного комплекса ряда британо-европейских сказаний и преданий. «Артуровская» традиция, схожим образом, оказывается понятием социокультурного характера, так как отражает трансформацию «послания» «Артуровской легенды» в культуре, рассматриваемой, в статическом измерении, как сложный системный объект,

распадающийся на множество подсистем, функционально связанных между собой, и, динамически, в пространстве взаимодействия «культур» - традиционной, элитарной, массовой.

Частные аспекты исследования «артуровской» традиции, представленные в отечественных и западных трудах, приводят, среди прочих вопросов, к вопросу о том, кто «заказывал» и «спонсировал» «Артуровскую легенду» до ее переноса в Америку и от чьего имени она «творилась». Ответить на этот вопрос помогает

культурологический анализ ключевых британских текстов «Артуровской легенды» XII - XIX вв.

  • [1] Легенда - от лат. legenda - «то, что надлежит прочитать».
  • [2] Международное Артуровекое общество (International Arthurian Society - IAS)было сформировано в ходе работы Второго Артуровского конгресса, который былсозван в 1948 г. по инициативе ученых Жана Фрапье, Р.Ш. Лумиса, О. Винавера.В первом номере библиографического бюллетеня IAS был опубликован«Манифест общества», в котором говорилось о назревшей необходимостивыделения «артуровских» штудий в самостоятельтую дисциплину, посвященнуюисследованию «артуровской» литературы и «Артуровской Легенды» из-за их«широкой распространенности и большого числа подходов и проблем, к которымони нас отсылают» (Bibliographical Bulletin of the International Arthurian Society. - #1. - 1949. - p.5, перевод наш). Три главных задачи общества состоят в созыве
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >