Ключевое слово в авторском мифе Л.Е. Улицкой

Современный постреализм, демонстрируя многообразие вариантов жизни «маленького человека», раскрывает самоценность личности, прибегая к ключевым словам, отображающим основные черты внутреннего состояния, характера героя. Функционирование ключевых текстовых элементов исследовали Л. Шпитцер, Ю.И. Левин, Л.Г. Бабенко, И.Е. Васильев, Ю.В. Казарин. В.А. Лукин указывает на термин «ключсвой знак» как синоним «ключевого слова»[1] в плане обозначения текстового элемента, служащего для понимания произведения. Определяя теоретические проблемы семантической структуры текста, лингвист останавливается на своеобразной традиции «ключевого момента», представляя целый ряд имен: В.В. Одинцов («опорный элемент»), Л.В. Пузырев («ключевой элемент»), А.Н. Соколов («смысловые вехи»), А.А. Смирнов («смысловые опорные пункты»), А.Р. Лурия («смысловые ядра»), Л.В. Сахарный («набор ключевых слов»). И.В. Фоменко в учебном пособии «Практическая поэтика», подробно описывая функции слова в художественном контексте, выявляет признаки ключевого слова как частотного, «несущего в себе целый пучок значений»'. В отличие от классических художественных текстов словесные конструкции постреализма сложно подчинить единой семантической структуре. Содержание, представленное внутренней и внешней формами, обладает пластичностью, способно перетекать из одной тематической (проблемной) субстанции в совершенно другую, при этом смысловая мно- гоуровпевость поддержана некими соседствующими знаками.

Смысловые опорные точки присутствуют в прозе Л.Е. Улицкой, стремящейся следовать от частного к общему, от временного к вечному, от бытового к бытийному. Данная черта стиля мышления художника передается знаковой последовательностью используемого слова. Ее произведения могут быть рассмотрены через основные единицы текста, которые выполняют структуро- и смыслообразующую функции. Такие знаки актуализированы автором в сборнике, в цикле или в отдельном рассказе, причем на каждом уровне их набор может изменяться. В повествование постреалист вводит многочисленные детали, редуцирующие основной смысл, авторскую идею. Некоторые из заявленных, чаще описательных подробностей, повторяясь в различных сегментах текста, приобретают смысловую нюансировку на уровне фразы, сказанной героем, авторского комментария, фрагмента, абзаца, шире социокультурного контекста. В цикле «Тайна крови» сборника «Люди нашего царя» частотными словами являются «отцовство», «сын», «хор», «тайна» и ряд производных от них.

«Отцовство» - в разрез общепринятому, негенетический статус, который пытается обрести главный герой одноименного рассказа, «роста невысокого, полноватый, лысоватый, с полуулыбкой на лице и очками» (112). Для него, имеющего незаконченное высшее образование и, по определению окружающих, «дурачка» (вариант мотива юродства), оказывается важным иметь жену, детей. Это раскрывает его потребность заботиться о слабых, «хрупких, ранимых». Отцовство есть сублимация внутреннего «я» человека, невидимого «двору» - окружающим. Движение персонажа (уезжать, переезжать, возить) продиктовано стремлением найти не среду обитания, а уют, сближающий людей. В данном случае благополучие повседневной жизни не касается деталей интерьера, как, например, у Л.С. Петрушевской или драматурга Н.В. Коляды. Даже условного «райского места-сада» (42) в ограниченном квартирой пространстве у человека нет. Бытовой модус заменен духовной парадигмой, точнее, состоянием психологического комфорта. Создание семьи для персонажей Л.Е. Улицкой есть подспудный поиск ответа на вечный вопрос о вечном благе. Героине, ошибающейся в мужчинах, в конце концов, открывается если не благородство, то преданность супруга: «Инга, откинув занавеску, смотрела из кухни. Опять пришел Леня, отец ее детей, лучший человек на свете, любивший и любящий, и всегда и впредь... Нет слов...». Будучи объективной и беспристрастной исследовательницей связующих людей уз, Л.Е. Улицкая пытается выяснить суть внешних фактов, за которыми скрывается истина, успеть уловить в человеке то состояние внутреннего перелома, когда за разочарованием наступает душевный покой. Условно знаменательным событием в рассказе «Установление отцовства» становится противоречие, но не души и тела, как принято, а желания и плоти. Автор cjjobho рассказывает притчу, возводя житейские передряги в ранг маленьких трагедий, видя в любовных историях нечто труднообъяснимое. Слово «отцовство» становится вводной частью, приглашающей читателя к последующим разговорам на темы семьи и любви, заявленные в цикле. Неожиданно возвращаясь или уходя из семьи, человек то обладает сокровенным, то теряет лучшее на свете. При отсутствии страсти в наличии у персонажей лишь неловкое, необъяснимое притяжение, возникающее между людьми. Семантически отцовство Л.Е. Улицкой идентифицирует мужчину как мужчину по отношению не только к своим детям. Данное ключевое слово разрушает кровное родство между отцом и ребенком, персонифицируя естественное состояние, в котором желает пребывать человек, отнюдь не стремясь к семье как к устойчивой форме отношений. Для автора традиционное отцовство как символ любви двух людей не актуален. Отцовство сопрягается с постоянным поиском, семантика которого — брак, развод, дети.

«Сын». В цикле слово становится многозначным, отвечающим на вопрос о кровной связи, и обличен автором в бинарную оппозицию «родной — чужой». С проблемой кровного родства и отношений сталкиваются герои рассказа «Старший сын». Колоссальные усилия родителей, скрывающих факт существования настоящего отца мальчика, демонстрируют принципиальную относительность родовой принадлежности ребенка. Сюжетно автор доводит до логического завершения абсурдность страха некровного родителя. Будучи ключевым, часто употребляемое в тексте слово «сын» представляет «мысль семейную» как самостоятельную тему, открытую для читательского понимания. Благодаря частотности употребления названного слова происходит уплотнение смысла. Оживленную дискуссию между старой приятельницей и «горе-отцом» вызвала очередная годовщина свадьбы родителей Дениса, родившегося от постороннего человека. Эта страшная новость, сообщенная отцом сыну, нс впечатлила последнего: «Ну и что?» - спросил он. При всей банальности вопрос становится знаком редкой любви к родителям. Об этом и мечтал отец. Проблема решена, со страхом покончено. Искусственно созданная драматическая ситуация, пусть по логике вещей, но выявила суть маскарадное™ прозаического в обход бытайности. Л.Е. Улицкая выражает протаворечивый родительский дух и определяет главное в жизни человека - продолжение рода: «Тут открылась дверь и вошла четырехлетняя Малышка. На четвереньках. Она изображала собаку» (125). Семантика слова «сын» проницательно обьнрана автором, использующим неоригинальный сюжетный каркас. Концентрация ключевых знаков, заметная в начале рассказа, очерчивает тематическое иоле слова «сын»: «малышка», «последний ребеночек», «старшие братья», «немолодые родители», «добрые родители», «трое мальчиков», «дети из хорошего дома». Тематическое поле передает смысл человеческого единения, поиска гармонии и чувства полноценности жизни. Старший сын, олицетворяющий растерянность родителей перед тайной его рождения, оказывается способным ухватить суть отцовского откровения, духовно возрождая его к жизни. «Немедленное усыновление годовалого мальчика» переплетается с ощущением чистоты отцовства и его уязвимости бытовыми обстоятельствами. Привычные для общества взгляды на семью, подробности появления ребенка на свет изменены и поданы Л.Е. Улицкой через настоящую иерархию ценностей, не носящую декларативный характер. Автор отмечает неприемлемость подобного подхода для «маленького человека» по разным причинам. В рассказе «Сын благородных родителей» по сравнению с предыдущим ситуация усложняется. Отец «секретный» и отец «воспитывающий» знакомятся при трагических обстоятельствах - автокатастрофе. По стечению обстоятельств у одного из них законнорожденный ребенок погибает, случайно родившийся оказывается на грани между жизнью и смертью. Автор связывает это событие с хрупкостью бытия и второстепеиностъю бытовых обстоятельств, сужая художественное пространство. Используемый Л.Е. Улицкой художественный прием сжатия пространства помогает выявить философский аспект ценности человеческой жизни. Локализация устанавливает порядок. Оба отца встречаются. Несмотря на то, что страдающий Гриша, воспитывающий ребенка и усыновивший его по обоюдному согласию с женой, наконец увидел его биологического отца, он «сжался еще больше, так что дальше - только исчезнуть». Вместе с тем, ощущения пространственной сжатости нс возникает: Миша выживает. Благородство двух отцов (Андрея Ивановича и Григория Наумовича) и матери (Белы), спасающее «узкий семейный круг», в дальнейшем передастся ребенку, который, дабы не тревожить никого, сам сорок лет хранит тайну своего рождения. С общечеловеческой позиции Л.Е. Улицкая, описав нехитрую историю рождения ребенка, избегает философских опусов в тексте, но поднимает вопросы эстетики семейных отношений как неотъемлемого атрибута человеческого взаимопонимания. Совпадение семантики заглавия рассказа и названия цикла с семантикой ключевого слова выявляет авторскую позицию: выше социального и биологического закона оказывается духовное единение родных людей.

«Хор». Под знаком этого слова происходит сюжетное развитие рассказа «Певчая Маша». В церковное песнопение вторгается жестокая правда жизни: гармоничные отношения супругов, певших при Рождественском храме, разрушаются. Авторская прорисовка судьбы покорной певчей Маши сводится к ситуации недоверия. Супруг усомнился в своем отцовстве. На самом деле Л.Е. Улицкая раскрывает некую постепенную духовную деградацию человека, напоминая драматические рассказы А.П. Чехова. Приметы быта автор исключает полностью. Создается впечатление, что человек, жадно вбирающий в себя разноцветье жизни, наслаждаясь ею. сталкивается с удушающей обыденностью и ложью духовности: «Только глазами все сияла и улыбалась с утра до вечера: сыновьям Ванечке и Коленьке, маме Вере Ивановне, окошку, дереву за окном, снегу и дождику» (128). Ивана, супруга Маши, решившего поступить в духовную академию и посвятить жизнь служению церкви, «постоянная улыбка» на лице жены раздражала.

В тексте автор выводит проблему, заданную словом «хор» и имеющую самое непосредственное отношение к церкви - проблему отчуждения людей. Люди, имеющие музыкальное образование, обладающие тонким слухом, должны понимать друг друга и уметь любить. Супруг, ставший жить в Лавре, обвиняет жену в обмане, отказывается от детей, требует развода. Молодая женщина стремится вернуть утраченные мир и покой, счастье и любовь, напоминая себе и супругу о церковном таинстве брака. Деградация отцовского чувства очевидна: «Иван стал перечислять все машины прегрешения: как ходила к подруге на третий день после свадьбы, а была ли там, проверить теперь нельзя...» (132). Спасти любовь этого человека к себе и детям Маше не удается, впрочем, как и брак. Церковь как средоточие сакрального изменяет восприятие окружающего мира в сторону отрицания радости жизни. Между когда-то любящими друг друга людьми растет пропасть, но это неминуемо. Смыслообразующая функция церковного песнопения неоднозначна. Во-первых, герои изначально оказываются в музыкальном пространсгве для избранных, будучи «Иваном да Марьей. Иоанном и Марией. Для русского уха просто сказка...». В этом фрагменте угадывается некая оппозиционность. Сначала имена звучат обыденно, по- мирскому, затем возвышенно-торжественно, по-церковному. Объяснение подобного наименования в том, что далее автор разоблачает лже- духовпость Ивана, разрушившего не только свою семью, но и собственную жизнь («...прошел слух, что достиг большого положения, а потом и повесился...»). Во-вторых, герой оказывается изгнанным из «певчего» пространства Маши как иллюстрации настоящей жизни, ее естества. В-третьих, не случайно героиня противостоит окружающим, «молится Божьей Матери, чтобы она ей 11окров дала от чужих глаз». В- четвертых, женщина не исполняет роль жертвы, несмотря на кротость («Она не столько даже горевала (после ухода мужа — О.С.), сколько недоумевала... Она надела черный платочек... от черного платка пекло голову, и Маша недолго его проносила: надоел»). Она удачно связывает жизнь с реставратором иконостаса, который «однажды, под самое Рождество, после долгой службы» сделал ей предложение. Обратим внимание на церковный праздник, не отрицающий благовести. Изначально «хор», хорал — церковное песнопение, становится ключевым словом, косвенно фиксируется автором в заглавии, задавая смысловую перспективу сюжету рассказа.

Традиционная модель семьи, воссоздаваемая Л.Е. Улицкой в цикле «Тайна крови», выдвигает в качестве ключевого слово «тайна», в котором угадывается мотив сокрытия. Формально речь идет о причинах появления ребенка на свет, но в дальнейшем этот мотив трансформируется в «нечто», еще не познанное человеком. В образах героев названных рассказов преобладают чуткость, страдание, страх, вдохновение. Существование индивида, лишенного жизненной силы, нуждается в авторском «допущении» как возможности воскрешения, созидания из ничтожного настоящего. Человек должен отстаивать свое право жить на земле и быть счастливым. Несмотря на информативные заглавия рассказов Л.Н. Улицкой, семантические оппозиции выявить сложно, так как автор моделирует семантику слова в зависимости от жизненной коллизии, представленной в тексте. Рассказы-истории, входящие в цикл, могут быть нс единожды расшифрованы ключевым словом, которос «может встретиться на любом участке линейного текстового пространства», хотя «далеко не каждое его употребление совпадает с сильной позицией или образует ее» (183). Обозначенные ключевые слова, играя смыслообразующую роль, создают метатекстовое пространство за счет ключевых знаков. В их качестве выступают и имена собственные. Семантика имени помогает понять мотивы поступков героев. В ряде случаев нарушение значения имени говорит о необходимости жизненной коррекции обстоятельств. Обращение автора к именам собственным предполагает взаимодействие «текста имени» с авторским текстом. Так имя Маша, означающее «горькая», соотносится с ее судьбой, представленной в вышеназванном рассказе. Сюжетная роль, отведенная автором Ивану, искажает толкование имени («божий дар»).

Но народной сказке дети Иван да Марья принесли счастье родителям: «... решили на лодочке на ту сторону нашей речонки переплыть, черникою полакомиться», там и уснули под кустом. Когда родители их нашли, они твердили: «будто ночью совсем рядом птицы огпеннопе- рые песок клевали». Как оказалось, на том месте был рудник, в дальнейшем принесший славу их отцу. Имена героев Л.Е. Улицкой опровергают сказку о неразлучных брате и сестре. Автор не исключает сакральной символики имени. В сюжетный центр рассказа положена история о том, как Иван «сподобился монашеского чина». Включение в текст художественной детали - иконы. - выполняющей смыслообразующую функцию, объясняет авторский выбор имени через библейский текст. «Осенью Иван приехал навестить жену с детьми, привез подарков, но больше духовного содержания, чем практического. Подарил икону заказную, двойную - Иоанн Воин и Мария Магдалина», «Магдалина ты и есть, только нераскаянная», «реставрировали иконостас». Указанное отсылает к образам святого мученика и благочестивой жены, сопровождавшей Господа во время его земной жизни. Святой мученик Иоанн Воин служил в императорском войске Юлиана Отступника. Оказывал гонимым христианам помощь: схваченных освобождал, других предупреждал о грозящей опасности, содействовал их побегу. Был милосердным не только к христианам, а ко всем бедствующим: посещал больных, утешал скорбящих. Узнав об этом, Юлиан

Отступник повелел заключи ть святого Иоанна в тюрьму. После смерти гонителя святой мученик вышел па свободу и посвятил жизнь служению ближним. Жил в святости и скончался в глубокой старости. Со временем место его погребения было забыто. Однажды Иоанн Воин явился благочестивой женщине и указал место своего упокоения. Его обретенные мощи были положены в константинопольской церкви св. апостола Иоанна. Господь даровал мощам св. Иоанна Воина благодатную силу исцеления. 11о молитвам св. Иоанна получают утешение обиженные и скорбящие. В Русской Православной церкви св. Иоанн Воин чтится как помощник в скорбях.

Мария Магдалина была исцелена Господом от злых духов («семи бесов»), и потому в чувстве благодарности к Господу присоединилась к числу тех немногих жен, которые служили ему своим именем. При крестных страданиях Господа Мария Магдалина, вместе с другими лицами, стояла при кресте и присутствовала при его погребении. По прошествии некоторого времени она поспешила к гробу помазать тело Учителя принесенными ароматами. Стоя у гроба, она плакала. Ее любовь к Господу удостоилась величайшей награды: Мария Магдалина была первою, которой явился воскресший Спаситель.

Противопоставляя ключевые сакральные знаки житейской истории, художественный текст оказывается далек от «иконического» прочтения, и выглядит как прямая противоположность. Л.Е. Улицкая рассматривает сложные явления человеческого существования по отношению к семье. Забвение святого в человеке («Так венчанный брак, Ваня!») приводит его к смерти («...прошел слух... повесился»). Автору дорого счастье героини, поэтому судьба женщины складывается («А ведь если б он не бросил нас таким жестоким образом, и Сашу (стар, значение - «защитник людей» - О.С.) бы нс узнала ... Ах, Слава Богу за все!»). Выявленные аспекты «достраивают» текст рассказа на содержательном уровне, формируя «внутреннюю форму умозрительного пространства текста - его семантическую структуру» (187). Имена выступают кодовыми знаками, обусловливающими расшифровку текста, участвуют в осмыслении конфликта и проблематики рассказа. Главный мотив цикла «Тайна крови» связан с идеей соборности и сведен к необходимости человеческого единения, воссоздания гармонии, возрождения души.

Ключевые слова, встречающиеся в цикле Л.Е. Улицкой, таят семейные секреты и лаконично фиксируют внутреннее состояние героев: «Миша не знал, что сидящий напротив пего человек, академик и Герой Социалистического труда, один из отцов советского ракетостроения, разглядывает его с весьма сложным чувством: когда-то он дал слово этой трогательной, влюбленной в него много лет женщине, отдать ребенка ее мужу и забыть, что он произвел его на свет, и теперь, по прошествии стольких лет, он просил, чтобы она познакомила его с этим мальчиком» (145). Авторское видение действительности, преобразующее знакомые житейские истории во имя мудрости высшего порядка, обосновывает ее внешние проявления, заданные не только и не столько сюжетом, сколько аксиологическими конструкциями ключевых слов. Некоторым героям Л.Е. Улицкой удается осознать ограниченность житейской логики, выявить ситуации, в которых линейные законы мышления теряют свою монополию. Добро - зло, красота - уродливость, свой - чужой как критерии истинной жизни не всегда определяют правду жизни.

В отличие от структурообразующей роли ключевых слов их смыслообразующая функция обусловлена довольно «слабым контролем автора над компонентами собственного текста (в сфере осознанного конструирования только композиция и референтная область). Несомненно, тем не менее, что по ходу работы над текстом автор так или иначе держит в поле внимания вес компоненты текста, кроме структуры» (360). В этом случае нельзя не учитывать высказывания самого писателя, проясняющего авторскую позицию в отношении отмеченных ключевых слов и их семантического поля: «В условиях сошедшего с ума общества - вроде нашего - семья остается почти единственным основанием для нравственного выживания». Образы, рожденные ключевыми знаками, нс подчиняются шаблонам. В душевной драме героев Л.Е. Улицкой оказываются одинаково виновными вес персонажи. Возможная причина семейного кризиса видится автором в угасании гуманного.

Заветная тема семейного счастья заставляет писателя вести неустанный поиск общечеловеческих ценностей. По-прсжнсму нет того идеала, который жаждет обрести несколько тысячелетий человек- отец. Мотив грехопадения ряда героев соотносится с мифологическим дискурсом, отсылающим к легендам об изгнании из рая, предательстве, обмане, страшном суде, скитании. В структуре подобного тематического цикла, состоящего из четырех рассказов, определяется группа ключевых слов, связанная событийной цепью рассказов.

Специфика авторского дискурса — в создании авторского мифа на избранные культурные темы, в основе которых лежит мифологема или мотив. Задействованы мифологемы библейского порядка: дар отца, самоотречение, крестная смерть, блудный сын. План их выражения задается ключевыми словами, не допускающими полное сходство с первоисточником, обогащающими художественный текст ассоциациями. Каждое ключевое слово цикла Л.Е. Улицкой наделено смыслообразующей функцией, «передающей информацию не только о наиболее важных для автора концептах (т.е. концептуальных представлениях о картине мира), но и представляющей структуру, которая как бы в «снятом» виде передает структуру всей книги»[2]. Ключевые и кодовые знаки, представляющие авторский миф Л.Е. Улицкой, обладают специфическими семантическими свойствами, а потому не «самопонятны». Их уникальность и нацеленность полигепетичпостыо (В.М. Жирмунский) активизируют металитературный уровень текста, сохраняющий сложность и трагизм судьбы человека. Авторский миф Л.Е. Улицкой - бунт против бытовых фетишей, утверждение ценности естества жизни.

  • [1] Лукин В.А. Художественный текст. Основы лингвистической теории. Аналитический минимум. М.: Ось-89, 2005. С. 174. Далее текстцитируется по данному изданию с указанием страниц. " Фоменко И.В. Практическая поэтика. М.: Академия, 2006. С. 41.
  • [2] Фоменко И.В. Практическая поэтика. М.: Академия, 2006. С. 43. 90
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >