«Культурное вещество» и «вещество существования» в повести В.А. Пьецуха «Письма к Тютчевой»

Письмо как вид бытовой речи известно на Руси с давних времен, однако широкое распространение эпистолярный жанр получает в России в XVIII веке. Трансформация эпистолярных жанров, их варьирование становится откликом на новое качество жизненного материала, своеобразным разрешением, но не решением бытийных вопросов на интуитивном уровне.

Повесть В.А. Пьецуха «Письма к Тютчевой» - пример пародийной коннотации, связанной с ценной художнической находкой писателя, его заявлением «Русские — народ книжный». Данное обстоятельство объясняет авторский выбор эпистолярного элемента в качестве пародийного повествования, исследующего культурные деформации в России.

Пенсионер, главный герой повести, ведет воображаемую переписку со старшей дочерью известного поэта, дневники которой он воспринимает как «письма издалека», которые могут объяснить культурные метаморфозы современного общества. Иронизируя по поводу письма как средства «полировки обиходной речи», В.А. Пьецух сожалеет об отсутствии связи между поколениями и стремится понять причины ее разрушения. Проблематика первого письма повести связана с ситуацией отсутствия непосредственного контакта с адресатом. При описании современной модели общения, отвергающей жанр письма, путевых заметок, повествователь переносит акцент с идеологии в бытовую плоскость, исчерпавшую себя средствами мобильной связи. Автор представил «Письмо 1-е» как архаичную форму личного рассказа о житейских сценах и как собственный дискурс, в котором циркулируют осмысление «современного декаданса», размышление о духовном и плотском.

«Культурное вещество», о котором идет речь во втором письме, смыкается с идеей «вещества существования», высказанной в конце 1920-х гг. А.П. Платоновым. Идея связана с поиском смысла жизни и истины: «Зачем ему теперь нужен смысл жизни и истина всемирного происхождения?», — вопрошал Вощев, герой повести «Котлован», после смерти сироты Насти.

По наблюдению исследователя Н.М. Малыгиной: «Главный мотив «Котлована» обозначен в самом начале повествования. С первых страниц повести ясно, что автор испытывает сострадание к своему герою - человеку, который оказался ненужным и лишним: «почувствовал сомнение в своей жизни». Вощев «задумался» и отказался быть слепым исполнителем чужих замыслов. Ему стыдно жить без истины - без осознания смысла своей жизни и своего труда» 1.

В тексте А.П. Платонова, как утверждал С.Г. Бочаров, центральная оппозиция «жесткого существа» и «чуткого вещества» не означает противопоставление техники «мякоти» человеческих чувств». Конфликтуют «силы рассеяния, разрушения, хаоса, энтропии и тихо сопротивляющаяся сила сосредоточения, концентрации, укрепления, накопления энергии и смысла»'.

Восприятие героем В.А. Пьецуха событий культурной и литературной жизни страны носит пародийный характер. Философствующего персонажа не меньше занимает содержимое мусорных контейнеров.

Точки зрения о высшем смысле и предназначении человека у Мар- кела, соседа героя-рассказчика, и героя-рассказчика расходятся: «-Вот еще одну зиму пережили. А зачем? - То есть как зачем? - удивился я. - Ну, вот скоро наступит форменная весна, потом будет лето, потом осень, потом снова придет зима. Вы находите в этой периодичности какой-нибудь высший смысл? — Нахожу! Вернее, не то что бы нахожу, а не навязываю гуманистического значения чисто физическим процессам. вроде круговорота воды в природе. Во всяком случае, смена зимы [1]

весною нс отрицает для меня значения личного бытия»[2] (12). Философские рассуждения в проиллюстрированных выше оппозиционных отношениях — естественные бытовые наблюдения, являющиеся частью процесса современной жизни. Тленность «культурного вещества», не раз отмеченная В.Л. Пьецухом в интервью, тесно связана с «частным».

Герой-повествователь пытается вспомнить, «какой сегодня день». Пятница, четвертое марта, годовщина смерти Гоголя. Будучи жителем Москвы, персонаж письма привносит то «бренное культурное вещество» в сумрачное столичное пространство, о котором никто не помнит. Факт смерти великого писателя не был сохранен и современниками гения: «Много позже, когда я уже переписывался с Линой Федоровной Тютчевой, мне внезапно пришло на мысль, что в ее посланиях от 1852 года, ни в марте, ни в апреле, ни когда бы то ни было не упоминается о кончине величайшего русского писателя, который открыл настоящую русскую литературу...» (13). Обращаясь к конкретному адресату, автор письма вскрывает противоречивость культурного бытия XIX столетия: «Возьмем Александра Сергеевича Пушкина: страна погрязла в дурости и нищете, а тысячи русаков ходили на Мойку справляться о здоровье поэта зимой 1837 года, и вот даже государь Николай Павлович остался в истории как слабый администратор, заплативший его долги» (15).

Специфика эпистолярного послания позволяет насытить текст экспрессией, а главное, с позиции автора, преднамеренно культивировать отношение к литературе как к «священнодействию». Указание на де- 1радацию и «измельчание русского читателя» становится намеком на глубокие литерату рные корни России, противостоящие бездуховности.

Речь идет не только об особых условиях развития изящной российской словесности, но и о феномене ее влияния: «настоящая европейская проза именно с Гоголя в России и началась», «нс было в России такого гимназиста, который не знал бы наизусть: «Шепот, робкое дыханье, трели соловья...», «оттого разговорный язык тогда был красоч-

ным и богатым, люди понимали обхождение и в огромном большинстве случаев были порядочны, ибо сверяли свои поступки с эталонными персонажами у Тургенева, лица были не такие красивые, как у нынешних, но одухотворенные, словно светящиеся изнутри...» (выделено нами - О.С.). Литература, способная предложить человечеству «иерархию духовных ценностей, тысячелетиями синтезируя культурное вещество», обладает чертами национального менталитета русского народа.

Второе письмо представляет собой вариант функционирования литературы на уровне живого языка.

Ключевая дидактическая направленность очередной epistole базируется на признаках угасания культуры: во-первых, «эффективно работает принцип «чем хуже, тем лучше», то есть у нас чем свирепее цензура, тем утонченней литература, чем страшнее власть, тем прекрасней песни, чем безнадежнее перспектива, тем шире пьется и веселей», во- вторых, «нестяжательство стало диагнозом, а романтизм уделом городских сумасшедших и сумасшедших как таковых» (20). Обращение к романтизму в контексте третьего письма не факультативно. Как отмечает В.В. Прозоров, «авторское самосознание достигает апогея в эпоху расцвета романтического искусства, ориентированного на обостренное внимание к неповторимому и индивидуально-ценностному в человеке, в его творческих и нравственных исканиях...»[3].

Ироничное письмо-обращение к Анне Федоровне позволяет трактовать духовность с бытовой позиции: «...дикие песни нашей родины теперь заменяют все», «...причем дикие не в смысле изначальности, а в том смысле, что противно-монотонные, как у папуасов, и приторноглупые, как отроческие стихи» (21). На основе данных принципиальных умозаключений повествователь строит метафорическую модель отношений в мире.

Метафора 1. Холод - Сон («прекрасный сон»), при этом первый компонент означает «бездуховность», второй - «книгу».

Метафора 2. Хаос - Космос («Вселенная»), где в первом случае имеется в виду «действительность», во втором - «искусство».

Метафора 3. Русская армия - Лермонтов («жизнь»). Ассоциации распределяются как «материальное» и «духовное» соответственно. Выявленные оппозиции в пародийном ключе представляют собой угасание культуры.

Исследование тайны жизнестойкости русака, «задавленного сугробами», «век сидящего на тюре с луком», но «поющего величественные песни, впрочем, полные безысходности, как окончательный приговор», подкрепляется ироничным авторским выводом: «вся художественная культура России есть противостояние, естественный контрапункт угрюмой нашей природе...» (19).

Раздумья автора о гармонично развитой личности отсылают читателя к образу Пушкина.

Устойчивость общества, его движущую силу В.А. Пьецух видит прежде всего в искусстве слова: «...у нас же, из-за нашей вечной отсталости, литература до самого последнего времени была предметом сакральным». Рассказчик сообщает условному адресату о появлении «нового типа соотечественника», приближенного к европейскому образцу - «оболтус, неначитанный, узко образованный..., расчетливый, энергичный, туповатый, жуликоватый, большой любитель футбола, пива и адаптированного кино», таким образом комментируя некоторые реалии XX века. Субъект-объектный культурный ряд включает беспрецедентные мировые имена: Сервантес, Спиноза, Лейбниц, Достоевский, выступающие кладезем духовности. Нидерландский философ Б. Спиноза видит цель философского познания в совершенствовании человека. Монадология Г.В. Лейбница опирается на положение о монаде - единице бытия - прежде всего как духовный атом. Ф.М. Достоевский пытается наделить творческий процесс активностью - реальным воздействием литературы на жизнь. Речь Ф.М. Достоевского о Пушкине принято определять как политическое событие, так как писатель сумел отчетливо сказать об отзывчивости как «залоге священной миссии России научить другие народы, как жить»[4]. Примитивная стадия псевдо- развития, к которой подошел человек XXI века, отрицает нравственную соразмерность культурного движения как испытания человека. Автора печалит ситуация отречения современного человека от культурных завоеваний прошлого: «...это все было лишнее, избыточное, не по Сеньке шапка и пятое колесо». Серьезный культурный конфликт, позволяющий проникнуть в глубины исторического процесса, подвергается горькому осмеянию, напоминая о смехе Н.В. Гоголя («алогизм в речи повествователя»).

Пародийная эпистолярная переписка позволяет понять культурный кризис России: «Коли так, нужно ждать второго пришествия, но не в смысле конца света, а как бы промежуточного, нацеленного на приведение новых возможностей человека в соответствие с извечной сущностью Божества» (28).

Особое место в повести занимает поток ироничных наблюдений над возвышенными свойствами души человека, которые связаны с понятием «потомственная культура». В сознании повествователя-пенсионера происходит совмещение прошлого и настоящего, отражающее историческое движение общества через культурную парадигму: «...прежде, когда существовала культура, понимаемая как система условностей, считалось, что красть - это нехорошо; а человек гражданского стиля спрашивает себя: а, собственно, почему? И действительно — почему? В том-то все и дело, что ни по чему, просто существовала такая условность, что красть предосудительно и нельзя. Или так: десять тысяч лет считалось, что человеку следует как-то прикрывать срамные места, а приверженец гражданского стиля интересуется: а зачем? И действительно - зачем? Вон собаки ходят так, не прикрывшись, и при этом никого нс вгоняют в шок» (29-30). Ссылка В.А. Пьецуха на пророчество Д.С. Мережковского об установлении царства Хама, исповедующего «агрессивный гражданский стиль», в сознании героя соотносится с позицией символиста, критиковавшего социальную революцию, «считая ее порождением хамства бездуховных масс»1.

В.А. Пьецух выявляет противоречивость натуры русского человека: «господствующим элементом оказывается Сидоров, не знающий своих прадедов по именам и, стало быть, не владеющий потомственной культурой, который при случае полезет в прорубь спасать тонущего ребенка, но при случае и зарежет за кошелек» (32).

Пародийный образ ученического пера, появляющегося на страницах повести, воспринимается как инструмент анализа общественноморальных противоречий в контексте «романтических заблуждений» в свое время государя Александра Николаевича. Созданный автором фарсовый историко-культурный миф, облаченный в пародийную эпистолярную историю, становится неким универсальным обобщением абсурда современной жизни.

В эфире радиостанции «Эхо Москвы» (2006) В.А. Пьецух сказал: «В культурной жизни меня огорчает отсутствие культуры... Россия так работала в культуре последние триста лет, что, может быть, ей надо просто немного передохнуть поколения два, а потом она очухается и возьмется за прежнее, за свое настоящее... Это процесс общемировой, который подметил первым еще Александр Иванович Герцен, который в середине XIX столетия писал, что нужно, в конце концов, прийти к тому убеждению, что цель всего развития человечества — мещанин».

Авторская трактовка веры в повести подана через призму культуры, которая в шестом письме опрощается введением в текст псевдоанекдо- тичсских обстоятельств: «...накануне я вычитал в очередном послании Тютчевой презабавный анекдот про фрейлину Марию Анненкову, выдававшую себя временами за принцессу Бурбонскую, временами за несчастную французскую королеву Марию-Антуанетту...» (34). До знакомства пенсионера с тютчевскими записками он склеивает осколки чашки с изображением Марии-Антуанетты.

  • 1 Смирнова Л.А. Русская литература конца ХТХ-пачала XX века: учеб, для студентов пед. ин-тов и ун-тов. М.: Лаком-книга, 2001. С.
  • 236.

Структурирование содержания философской категории «духовное бытие» в качестве центра обнаруживает «веру», состоящую из мелких элементов, «чудес». Вера пародийно определена автором как «упование, которое не опирается ни на что». Художественное исследование феномена веры не исключает двойственности: «Но вот какое дело: если способность к поэтическому творчеству — это аномалия с точки зрения органической химии, то, может быть, и вероспособность представляет собой в некотором роде отклонение или дефект... Или, наоборот: дар веры - это такая же фундаментальная составная понятия «человек», как нравственность и душа» (35). В интервью журналу «Эксперт» (№16, 2008) В.Л. Пьецух сказал: «Верую ли я? Человек верующий ходит в церковь, чает Царствия Небесного и не ест в пост яйца. Я ем все, крайне редко хожу в церковь перекрестить лоб, не верю в загробную жизнь... Но я принимаю полностью этическое учение Христа. Вера - это представление о Боге». Миссию литературы писатель видит в формировании внутреннего культурного пространства человека.

  • [1] Малыгина Н.М. Андрей Платонов: поэтика «возвращения». М.:Теис, 2005. С. 283-291. " Бочаров С.Г. «Вещество существования» // Проблемы художественной формы социалистического реализма в двух т. М.: Наука,1971. Т. 2. С. 310-350.
  • [2] 2 Пьецух Вяч. Жизнь замечательных людей. М.: Глобулус, 2006. С.12. Далее текст цитируется по данному изданию с указанием номерастраницы.
  • [3] Введение в литературоведение. Литературное произведение: Основные понятия и термины: учеб, пособие / Под ред. Л.В. Чернец. М.:ВШ, Изд. центр «Академия», 1999. С. 13.
  • [4] Кулешов В.И. История русской литературы XIX века. М.: Академический Проект, Трикста, 2004. С. 541.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >