Глава 1. СОВРЕМЕННАЯ ПРОЗА: ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ОРИЕНТАЦИЯ И КУЛЬТУРНЫЕ МОДАЛЬНОСТИ

1.1. Признаки декадентского мироощущения в рассказах Т.Н. Толстой

«Русский ренессанс начала века, затронувший решительно все области искусства... сочетал черты расцвета и упадка... Расцвет декаданса - вообще оксюморон...»[1]. — дальновидная характеристика настроений, витающих среди интеллигенции в первое десятилетие второго столетия, данная Д.Л. Быковым. Носители декадентских идей начала XX века осознаваш временность элементов повседневной жизни. Неудержимо изменяющаяся Россия закономерно «выводила» признаки «элитарно-ориентированной культуры переходного типа»'. Литература начала третьего тысячелетия с ес нс менее встревоженным взглядом на патетические реалии прошлого не обходит декадентские парадигмы, «опредмечивая» их и превращая в своеобразные фобии современного человека, наделенного особого рода чутьем жизни.

Культурные модели и концепты, разработанные новыми художественными системами, становятся своеобразной реинтерпретацией декадентской системы взглядов исключительно в рубежном контексте истекших столетий. Это соответствует сложно организованному историко-литературному процессу рубежа веков и характеризуется весьма изощренными формами отчуждения людей друг от друга, мутацией культуры.

Методика декодирования текста разработана современным исследователем текста Л.Г. Кайдой. Декодирование текста представляет собой «выявление (с точки зрения читателя) реального смысла языковых единиц, отражающих авторскую идею выступления»[2]. Обратившись к основным положениям данной методики, представим постмодернистский код декадентского мировоззрения в рассказе Т.Н. Толстой «Пламень небесный».

Код 1. Язва - хворь - контекст «крик души»

Разочарованный в жизненных идеалах, некто Коробейников, оказавшийся в санатории «по поводу язвы», пребывает в болезненном состоянии. Он не может оправдать свое существование в безнадежной повседневности. Персонаж болен не столько физически, сколько духовно. Подобного рода хворь А.А. Блок определял как «иронию», при которой человек душевно «надорвался», «выкричал душу»'. Функционально-смысловую нагрузку в тексте выполняет строго отобранная автором лексика. В семантическое ядро лексико-семантического поля «болезнь» входят слова: «язва», «оперировали», «разрезали», «свои боли», «пичкать лекарствами» и др. Важный момент в смысловой структуре рассказа - неприятие героя окружающими, их подчеркнуто отрицательное отношение к нему, вызывающее сардонический смех автора: «У кого что болид, тот о том и говорид». В изображении Т.Н. Толстой нездоровье плоти оказывается провокативным элементом, «заставляющим» героев показать свою внутреннюю суть, полую душу: «Ну, каждому свое. Зато у него язвы нет». Физический недуг философски раскрывает связь между телом и душой, «меж небом и землей». Философское звучание получают многие внешние детали: «прогулка», «тихо, без крика и паники, подступает осень», «лист желтеет и валится». Хромой скульптор Дмитрий Ильич, включенный автором в событийную линию как будто случайно, превращается в режиссера и сценариста. Он задает новый тон общению, ломая его привычный порядок, заведенный на короткое время Коробейниковым. Роковая встреча мужчин (скульптора с главным героем) — разрушительный сдвиг в сюжете рассказа. Ваятель заставляет окружающих отвернуться от язвенника, нс слушать его, нс замечать, как он «курит себе или так молчит, смотрит сквозь окна вдаль, на небо, а там закат играет всеми цветами, то красную полосу пустит, то лиловую, потом золотая корочка загорится на туче, или все морозной зеленью подернется, лимоном, блеснет звезда...» (здесь и далее курсив наш. - О.С.). Уничтожение Коробейникова носит моральный характер. Появляется пропасть, разрастающаяся бездна, провал, который Коробейников «заключал» в себе раньше. Автор обыгрывает болезнь героя. Декадентская тема наполняется символикой «зияния», гротескного разложения души и плоти.

Код 2. Приношение — трапеза — контекст «евхаристия»

Т.Н. Толстая пишет, что Коробейников регулярно приходит на «расположившуюся» недалеко от его местопребывания дачу со своим «приношением» (гриб). Отбор лексики соответствует описанию вечернего чаепития, перекликающегося с мотивом евхаристии: «Тут хозяйка... несет чайник под ватным колпаком, режет кекс, включает свет... Коробейникову курить не стоило бы, с его-то язвой, но он курит, заводит беседы о таинственном» '. Трапеза, особенно «вечеря», с древних времен считается священным обрядом вкушения пищи, дающей жизнь благодаря Господу. «Новая» евхаристия с кексом и чайником на плитке пародийно обыграна автором и развенчивает пошлость жизни.

Постоянные визиты Коробейникова в дачный поселок отсылают к мотиву паломничества, скитальчества и завершаются, казалось бы, «обретением мечты». Герой встречает Ольгу Михайловну. Однако ее образ далек от образа святой девы. Она напоминает герою красавицу в замке: «выглядывает в окно и говорит...», «глаза у нее блестят». Женщина признательна Коробейникову за забавные истории, называет его «чудным». Традиционный для русской литературы мотив юродства автор изменяет, помещая в плоскость современных бытовых реалий. Герой оказывается способным соответствовать примитивным интересам дачников. Он умеет лишь развлекать своих собеседников. В этом суть его чудаковатости, не имеющей ничего общего со страданиями святого безумца, обладающего даром прорицания. Наивность и нспо- [3]

средственность становятся качествами, отличающими героя от окружающих. Появление скульптора Дмитрия Ильича с желтыми ястребиными глазами, смотрящего «как-то пристально», напоминает явление сатаны. Детали его портретной характеристики можно расценить как демонические. Визит скульптора влечет за собой поругание «вечернего таинства». Таинственный Дмитрий Ильич имеет явные признаки искусителя. Он соблазняет Ольгу Михайловну. Автор сообщает о «юридическом казусе», случившимся с героем. Дмитрий Ильич оказывается обыкновенным мошенником. Сакральная тональность «вечери» снижена. Автор осмеивает обряд чаепития.

На фоне псевдосвятого причастия проясняется функция заголовка рассказа - углубить общественный кризис, сделать его грандиозным по отношению к конкретному индивидууму. Пошлость, лицемерие, ханжество и снобизм грозят герою гибелью. Дачное культурное общение героев, объединенных ненадолго рассказами Коробейникова, обрывается. «Новый гость» его оболгал, обвинив в плагиате. Чудак отвергнут обществом.

Любопытное развитие мотива евхаристии завершается казнью- бойкотом, негласно объявленной Коробейникову. Над ним измываются знакомые люди, выказывая неприязненное отношение: «Вот он сидит в плетеном кресле и плетет свою чушь про чудеса. Вот он хлюпает чаем и чавкает кексом». В контексте символики литургии чаепитие становится знаком редкой бездуховности и низости. Месть персонажей Коробейникову свидетельствует об их отречении от нравственных основ. Людское презрение к недавно еще желанному гостю достигает апофеоза в следующем описании: «Пепельница Коробейникова полна окурков, ишь, сколько накурил, все многозначительно провожают пепельницу глазами, когда муж Ольги Михайловны идет опорожнять се, эта горка пустых вонючих трубочек - словно мера вины нечистого человека» (131).

Современный человек нс видит смысла жизни. Герои Т.Н. Толстой не находят опоры во внешнем мире и. будучи этическими нигилистами, замыкаются в собственном примитивном мире. Прочтение рассказа в контексте евхаристии приводит к мысли о бессмысленности ритуальных форм поведения, отрицании ценностей несоциального порядка.

Код 3. Фонарик - летающая тарелка - бледная звезда - поэзия - контекст «небесный пламень»

Комический, даже фарсовый перекос действительности, в которой культура иссякает, а человек деградирует, неудержимо катится вниз, рождает романтическое желание испытать чувство упоения жизнью. Метафизическая дрожь, охватившая героя, переводит его из разряда чудака в разряд «лишнего человека», интуитивно догадывающегося о неограниченных возможностях человека, который должен спасти себя сам. Фальсификация человеческих ценностей, примирение персонажей с цинизмом и жестокостью позиционируют всех действующих лиц рассказа как грешников. Израильский литературовед М.Я. Вайцкопф, изучая религиозно-философскую систему Н.В. Гоголя, усматривает в ней «семиотический отголосок гностической идеи спасения через вхождение в грех...»'. Прокомментируем данное замечание.

В рассказе Т.Н. Толстой неожиданно появляется неопознанный летающий объект, осветивший ленинградское небо. «Пламень небесный»

связан с поэтикой игры света и тени, образом бледной звезды, характерных для декадентского мироощущения. Униженный друзьями Коробейников пытается привлечь к себе внимание окружающих и «бормочет о том, что вот... над Петрозаводском в один прекрасный ясный вечер исказились небеса и сошел пламень небесный, нестерпимой силы столп, и стало светло как днем, а в небе метались багровые полосы, и все это хозяйство сверкало и трепетало...». По сути дела перед нами апокалиптическая картина, являющаяся кульминацией «крика души» технаря Коробейникова.

Героя свет завораживает. Он всегда ходит с фонариком: «Ровно, задумчиво плывет луч среди строгих белых стволов, не взлетает вверх, не шарит по сторонам, не пляшет в темноте». Незначительная, на первый взгляд, авторская фраза «только белая звезда на том месте, где стоял Коробейников» приобретает дополнительную смысловую глубину в контексте образа звезды, имеющего литературную традицию. В целом ряде сборников П.С. Гумилев соотносит жизнь небесною свети- [4]

ла с дорогой жизни человека. Так, в стихотворении «Я весело преследую звезду» («Мечи и поцелуи», сб. «Путь конквистадоров», 1905) лирический герой находится в пути и жадно стремится к цели через огонь. В другом - «И стань, как ты и есть, звездою, / Огнем пронизанной насквозь!» («Костер», 1918) - герой ищет свое место в мире, где небо волнующего красного цвета. В стихотворении, начинающемся строкой «Он бежал, бежал через равнину, на колени падал, поднимался, как подстреленный метался...» («Звездный ужас», сб. «Огненный столп», 1921), лирический герой блуждает в поисках духовного, потерянного человечеством навсегда, пытается «не пропустить что-то настоящее и неведомое во внутреннем бытии людей»[5].

Сборник поэта «Огненный столп» окрашен декадентским настроением, которое созвучно внутреннему состоянию героя Т.Н. Толстой.

Мотив небесного света как «божьего огня» следует рассматривать и в более широком поэтическом литературном контексте, который раскрывает авторский поиск смысла человеческого существования. Автор обеспокоен исчезновением человека в пространстве бытия.

Заметим, игра Т.Н. Толстой культурными кодами направлена на разработку мировоззренческих установок современного человека и призывает отказаться от стереотипов восприятия. Один из вариантов прочтения рассказа через культурный код, отрицающий догматический способ мышления, представлен ниже.

В стихотворении 11.11. Ершова «Первая любовь» (1835) звучат традиционные мотивы одиночества, скитания, близкие страдающему персонажу Т.Н. Толстой:

Пустыней казался мне мир. На пути Нигде не слыхал я привета,

Зачем же, я думал, сей пламень в груди,

И сердце восторгом согрето?

Коробейников понял, что знакомые обрекают его на одиночество, смирился с тем, что больше никогда нс увидит понравившуюся ему Ольгу Михайловну. Он «с удовольствием курит прощальную пагшро-

су, — постукивает сю об стол, сминает мундштук, зажигает спичку; бледное пламя освещает его желтоватое лицо...». Одухотворить образ Коробейникова у постмодерниста не получается. Жизнь в герое угасает, да и «стемнело за окном», «огни пригашены». Авторское указание на портретную характеристику героя не обманывает читательского ожидания: «...он посидит в полупустой санаторской столовой, задумчиво смахивая крошки со скатерти, поглядывая в черные стекла на свое лохматое отражение, прислушиваясь к горчичной боли где-то внутри, к боли, что просыпается с темнотой и гудит, гудит, как далекий трансформатор» (126). Т.Н. Толстая воспроизводит в образе Коробейникова «патологические признаки психо-физического вырождения» человека. Герой становится иллюстрацией «телесного» упадка человеческих и общественных отношений, о которых писал Г.В. Плеханов в статье «Искусство и общественная жизнь».

Представленный выше фрагмент рассказа воскрешает эпизод из повести Л.Н. Андреева «Жизнь Василия Фивейского» (1903). Андреевский персонаж переживает свое одиночество: «Один он был затерянный среди частых колосьев, перед лицом высокого пламенного неба. О. Василий поднял глаза кверху, - они были маленькие, ввалившиеся, черные, как уголь, и ярким светом горел в них отразившийся небесный пламень, - приложил руки к груди и хотел что-то сказать. Дрогнули, но нс подались сомкнутые железные челюсти: скрипнув зубами, поп с силою развел их, - и с этим движением уст его, похожим па судорожную зевоту, прозвучали громкие, отчетливые слова: - Я - верю. Без отзвука потерялся в пустыне неба и частых колосьев этот молитвенный вопль, так безумно похожий на вызов». В крике души, сближающем абсолютно разных героев, - Коробейникова и отца Василия - проступает отношение каждого из них к факту собственного пребывания на земле. Болезненное разочарование Коробейникова, растратившего себя по мелочам («коробейник» - странствующий по деревням торговец мелочью), дополнено многочисленными аллюзийными отступлениями и напрямую не связано ни с верой, ни с религией. Мотив вечного странничества, угадываемый в фамилии персонажа, свидетельствует о бесприютности души героя.

Культурный контекст рассказа «Пламень небесный» закодирован. Кроме выявленных смысловых параллелей, заглавие и цитаты, представленные в рассказе, отсылают к текстам А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, Дж. Байрона. Упадническое умонастроение главного героя, сбившегося с ритма настоящей жизни, близко декадентскому мироощущению.

«Пламень небесный», в котором К.Н. Батюшков видел поэзию, входящую в состав души человека, олицетворяет тоску по гармоничной жизни.

Код 4. «Пламень небесный» - обман - наказание - контекст «возмездие»

«Другие времена», - произносит скульптор, цинично рассказывающий лживую историю о присвоении Коробейниковым его рукописей, резюмируя сказанное словами «Бог простит, а я простил», по среди присутствующих нет верующих. Ольга Михайловна не желает прощать «гнусного» Коробейникова. Болезнь, по ее мнению, это «пламень небесный», наказание свыше за совершенную подлость. Узнав, что весь рассказ ее друга Дмитрия Ильича о «воровстве стихов» шутка, она вес равно желает Коробейникову смерти: «Вот так. И всем будет спокойнее». Выстраивая незатейливую теорию о небесном наказании, персонажи рассказа, проклиная «подлеца», как «честные» люди, ждут закономерного финала. Это нс означает, что Т.Н. Толстая пишет о постепенной, но закономерной гибели, исчезновении мира. Автор различает двоякую полярную данность жизни: А1) «милый человек» Коробейников, приносящий в дом «кусочек природы», А2) муж-материалист Ольги Михайловны, сводящий «мечту прогрессивного человечества к какой-нибудь какашке» и В1) гнусный, желтый, черный, волочащий ноги Коробейников, несущий поганый 1риб, В2) Дмитрий Ильич, обнимающий Ольгу Михайловну в березовом лесу. Театрализованное Т.П. Толстой саморазоблачение всех без исключения героев рассказа свидетельствует о переоценке жизненных ценностей, о кризисе гуманистической культуры. «Нет, я нс Байрон, я другой», - восклицает Дмитрий Ильич, отнюдь не имея в виду размышления поэта. Авторское упоминание романтика актуализирует поэтические строки: «В душе моей как в океане/ Надежд разбитых груз лежит./ Кто. может, океан угрюмый?/

Твои изведать тайны, кто/ Толпе мои расскажет думы?/ Я — или Бог — или никто!»

З.Н. Гиппиус, характеризуя состояние культуры в России того времени, указывала на кризис религиозных постулатов жизни, разрушение идеалов «золотого века» и описывала нарушения жизни в «Литературном дневнике» (1908). Художник слова, по ее мнению, должен активно вмешиваться в жизнь, радикально изменяя сложные общественные отношения. Мотив человеческой ссоры[6] звучит в «Походных песнях» петербургской Кассандры, вошедших в сборник «Стихи: Дневник 1911-1921»: «И пусть вины своей не знаем,/ Она в тебе, она во мне;/ И мы горим и не сгораем/ В неочищающем огне». Так З.Н. Гиппиус экспрессивно комментирует события гражданской войны. В тексте Т.Н. Толстой нет декадентских призывов. Разрастающийся до вселенских масштабов пессимизм, безграничная скорбь, бесконечная тоска одолевают души персонажей. Лукаво мудрствующие, герои-марионетки, не забывшие о прошедших культурных эпохах, называют имена Лермонтова и Байрона. С Байроном сравнивается скульптор. Внешнее сходство Дмитрия Ильича с английским поэтом-романтиком выглядит комично: «И как бы получается, что он все-таки отчасти Байрон - и хромает, и стишки пописывает, и в Греции был полтора дня во время круиза». «Мировая скорбь», стремление к свободе, отсутствие веры в разум человека — чепуха для Дмитрия Ильича. Его визуальное сопоставление с поэтом-романтиком подчеркивает искалеченность и деформацию души персонажа.

Чудовищное проявление духовного распада человека фокусируется автором рассказа в следующем фрагменте: «Коробейников идет неприютной рощей, стволы берез озябли и земля холодит сквозь ботинки, впереди тлеют огни санатория, юдоли скорби; кровати там белые, и тумбочки белые, и стены выкрашены белой масляной краской, и белые лампы свисают с потолков, а на лестничной площадке, куда Коробейников ходит покурить, в белом стеклянном шкафу свернулся пожарный шланг... и ночью, когда Коробейников заснет, в палату вплывут...

безголовые санитары и велят... проглотить шланг.. .»' (131). На образ больной души накладывается образ души страдающей и низвергаемой в небытие с некоторым подобием очищения, носящим пародийный характер: «Так уж полагается перед операцией, - и он будет заглатывать, давясь, эти долгие, долгие метры тупой шершавой ленты» (131). Идея опустошенности души пародийно выражена Т.Н. Толстой через психофизиологическое.

Над причинами внутреннего опустошения человека размышлял Д.С. Мережковский. В книге «Больная Россия» (1910) мыслитель выводит образ «грядущего хама», разрушающего русскую культуру, за чем следует порочный хаос. Мотив неизбежной смерти, звучащий в стихах поэта «Темный ангел», «И снилось мне...», «Короткий вечер тихо угасает...» близок смысловой установке рассказа Т.Н. Толстой: «Темно вокруг... Кого люблю с бессмертной нежностью, и те - враги»; «Но тайна слов тех не разгадана... Гори, последний свет, гори...», «Курись, кадильница зари!»; «Короткий вечер тихо угасает/ И пред смертью ласкою немой/ На одно мгновенье примиряет/ Небеса с измученной землей...», «И порой в безжизненном молчаньи,/ Как из гроба, веет с высоты/ Мне в лицо холодное дыханье/ Без1раничной, мертвой пусто- [7]

ты...». Мотив безвременья виден в тексте Т.П. Толстой через культурный код декаданса. Негодование декадентов старшего поколения (Д.С. Мережковского. З.Н. Гиппиус, Ф. Сологуба, К.Д. Бальмонта), направленное на фальшивую мораль, общественный упадок в целом сменяется у Т.Н. Толстой чувством растерянности, природного и физического угасания человека: «Ночи холодны... опавшая листва... Скоро, уже скоро. Хорошо бы до конца лета. Она долго стоит и смотрит, как бледный огонь фонаря пересчитывает больничные стволы берез, как смыкается световой коридор, как сгущается тьма, как во тьме пламень небесный вслепую нашаривает свою жертву» (136). Декадентское мироощущение. просматривающееся в рассказе «Пламень небесный», ряд эпизодов, удивительно точно совпадающий по тональности и образам со стихотворениями Н.С. Гумилева, Д.С. Мережковского, З.Н. Гиппиус; мотивы болезненности, скитальчества, символика света, резюмированные лейтмотивом смерти, соответствуют трагическому тону, основным характеристикам мировоззренческих постулатов декадентов. Т.Н. Толстая модифицирует «тягостное одиночество» человечества, по-новому ощущая утерю жизненных основ.

  • [1] Быков Д.Л. Борис Пастернак. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 71. " Долгенко А.Н. Русский декаданс как социокультурный и литературный феномен /V Русский язык за рубежом. 2007. №2.
  • [2] Кайда Л.Г. Композиционный анализ художественного текста. М.:Флинта, 2000. С. 83. ' Блок А.А. Ирония /У Собр. соч. в 8 т. М.: Художественная литература, 1997. Т.5. С. 337.
  • [3] Толстая Т.Н. Река Оккервиль. М.: Эксмо, 2003. С. 124. Далее текстцитируется по данному изданию с указанием номера страниц.
  • [4] Вайцкопф М.Я. Сюжет Гоголя. Морфология. Идеология. Контекст.М.: Радикс, 1993. С. 422.
  • [5] 2 Смирнова Л.А. Николай Гумилев // Русская литература конца XIX-начала XX века. М.: Лаком-кпига, 2001. С. 366.
  • [6] Захаров А.Н. О поэтическом мире Зинаиды Гиппиус // Российскийлитературоведческий журнал. 1994. №5-6. С. 65.
  • [7] В свое время А.П.Чехов также высказывал свое видение некоторых проблем человеческой жизни, искусства, духовности, достаточновспомнить отрывок из «Чайки»: «На большом камне сидит Нина Заречная, вся в белом. ...Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно». «Показываются болотные огни. Аркадина (тихо). Это что-то декадентское» (1895-1896). Иронизируя надпьесой Треплева или оправдывая ее, персонажи по-своему разыгрывают трагикомедию о человеческой судьбе. По этому поводу В.И. Кулешов отмечает: «Но неожиданно за похороненную, казалось бы. пьесуТреплева вступается далекий от искусства Дорн. Он подымается вышебрани: «декадентский бред», «никаких тут новых форм нет...» По егомнению, Треплев выше и обывательски-мелочных советов учителяМедведенко... И получается, что Треплев дерзает в искусстве, затронул большую идею...» «важное и вечное» // Кулешов В.И. Историярусской литературы XIX века. М.: Трикста, 2004. С. 774-775.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >