ВАРЬИРОВАНИЕ АССОЦИАТИВНЫХ СВЯЗЕЙ ОБРАЗА

Специфику функционирования метафорического образа ярко представляет варьирование его ассоциативных связей, рассматриваемое в нашей работе как особая разновидность варьирования образа. Образ в составе ассоциативной связи традиционный объект лингвопоэтики: при описании образной системы произведения, идиостиля, поэтического языка в целом ассоциативные связи (чаще именуемые образными параллелями, образными мотивами) используются как одна из центральных классификационных единиц наряд)' с тропами (метафорой, олицетворением, сравнением и т.д.). В отличие от последних ассоциативные пары рассматриваются как «содержательные» единицы поэтического языка. Для поэтического языка с его известной формульиостыо (Иванова 1982, Кожевникова 1986, Ревзина 1989 и др.) характерна традиция использования этих параллелей, аллюзивность. Как показатель системности в поэтическом языке образные параллели, по мнению Н.Н. Ивановой, могут быть «достаточно лаконично описаны лексикографическим способом» (Иванова 1982: 133). Именно ассоциативная параллель избрана в качестве единицы лексикографического описания поэтического языка в книге Павлович 1995, а также в готовящемся к изданию словаре Н.Н. Ивановой (Иванова 1994). Совокупность инвариантов многообразных ассоциативных параллелей именуется автором «словарем» поэтического языка. Взятая за единицу описания, образная параллель позволяет исследователям показать специфику образной системы, ее эволюцию (работы И.А. Кожевниковой, И.В. Павлович, 3.10. Петровой, Н.Н. Ивановой, И.А. Кузьминой и мн. др.). В книге Н.Н. Ивановой «Поэтические номинации в русской лирике» прослеживается история развития поэтической ассоциативной параллели «пахота, сев — человеческая жизнь» на протяжении почти полутора столетий.

Особый статус образных параллелей выражается и в том, что эти единицы некоторыми исследователями признаются единицами художественного мышления. Позднее когнитологи объявили устойчивые ассоциативные параллели единицами речемыслительной деятельности. Так, Дж. Лакофф и М. Джонсон считают, что они определяют как универсальные, так и национально-культурные особенности мышления, понятийной системы, восприятия действительности (Лакофф, Джонсон 1990: 389 390), выполняют регулятивную функцию по отношению к человеческому поведению. Иллюстрацией этого положения служат материалы «Словаря русских политических метафор» А.Н. Баранова и Ю.Н. Караулова. Показательно, что и само лексикографическое представление метафор политического дискурса авторы словаря осуществляют с опорой на ассоциативные параллели терминологически определяемые как соотношение «сигнификативный дескриптор — денотативный дескриптор». В работе С.И. Добровой образные параллели, запечатленные в народных лирических песнях, рассматриваются как проявление особенностей русского народного менталитета (Доброва 1998).

В семасиологии интерес к изучению ассоциативных связей слов-метафор также очевиден. Начальным этапом в исследовании варьирования ассоциативных связей можно считать изучение направлений метафорических переносов, опыты их типологии. Так, С. Ульман выделяет три универсальных типа переноса: антропоморфизм, перепое от конкретного к абстрактному и синестезию (Ульман 1970); В.Г. Гак отмечает в качестве универсального перенос по модели «пространство -» время —» состояние» (Гак 1988); Дж. Лакофф и М. Джонсон установили ряд базовых метафор (по сути — именно ассоциативных связей), определяющих аналогии, характерные для мышления носителей английского языка (Lakoff, Johnson 1980, Lakoff 1987, Lakoff, Esperson, Goldberg 1989).

Опыт детальной систематизации ассоциативных связей метафорической лексики предпринят Г.Н. Скляревской. На основе анализа субстантивных языковых метафор (исключая генетические и художественные по ее классификации), распределенных на шесть глобальных тематических групп («Предмет», «Человек», «Физический мир», «Психический мир», «Животное», «Абстракция»), Г.Н. Скляревская строит типологию регулярных метафорических переносов «направлений, по которым осуществляется перенесение признака из одной семантической сферы в другую» (Скляревская 1993а: 79). Она констатирует регулярный характер следующих типов переноса: «Предмет» —» «Предмет», «Предмет» —> «Человек», «Предмет» —» «Физический мир», «Предмет» —» «Психический мир», «Предмет» —» «Абстракция», «Животное» —> «Человек», «Человек»—» «Человек», «Физический мир» —» «Психический мир» (Там же: 93).

Типологию, построенную на материале субстантивных метафор, она распространяет на всю лексику. «Материалы, попавшие в поле нашего зрения, — пишет Г.Н. Скляревская, свидетельствуют в пользу такого предположения: свойства предметов и характерные действия переносятся из одной семантической сферы в другую на основании тех же принципов и в тех же направлениях, которые были определены применительно к существительным. ...Изложенные факты дают основание предположить, что разработанная применительно к метафорам существительным типология переносов имеет универсальный характер, отражая пути образования языковой метафоры вообще. Именно такие типы переносов придают метафоре те свойства, которые и воспринимаются как общеязыковые. Они воспроизводимы в процессе речевого общения и по своей регулярности могут быть причислены к семантическим моделям. По сути дела, рассмотренные здесь типы метафорических переносов отражают сближение элементов действительности, характерное для коллективного языкового сознания. Другие типы метафорических переносов либо относятся к нерегулярным, либо представляют индивидуальное языковое творчество и принадлежат сфере художественной (особенно поэтической) речи» (Скляревская 1993а: 98 — 99).

Вывод Г.И. Скляревской об однотипности метафорических переносов слов разных частей речи, связанных с номинацией одной реалии, по нашему мнению, справедлив лишь отчасти: глаголы, прилагательные, наречия, действительно, своеобразно «повторяют» направления переноса основного (субстантивного) названия реалии, но вместе с тем не ограничиваются ими. Достаточно сравнить высокую частотность глагольных метафор типа обуздать инфляцию, преступность, цены и редкость (либо отсутствие) соотносительных субстантивных метафор кони (лошади) инфляции, преступности, цен. Этот пример показывает, что опора лишь на субстантивную лексику не позволяет в полной мере учесть регулярные переносы в лексике. Более того, типология регулярных метафорических переносов Г.И. Скляревской, выполненная па материале субстантивной лексики по данным словарей и к тому же принципиально исключающая из поля зрения, с одной стороны, генетические (стертые), а с другой — художественные метафоры, в свете выявленной нашим исследованием картины выглядит весьма схематичной. В силу этого она не вполне адекватна картине метафорического функционирования образов (лексики, их эксплицирующей), не отражает в полной мере механизма функционирования метафорических образов, одной из сторон которого является варьирование ассоциатов образа. Некорректной такая постановка вопроса представляется и по другой причине: предлагаемая Г.Н. Скляревской систематика лексических метафор (дифференциация их па шесть тематических сфер) не учитывает специфики глагольных метафор, которые называют отношения между реалиями разных сфер (типа оседлать, запрячь, пришпорить, ехать, идти на поводу; разжечь; шить и ми. др.) и которые поэтому не могут быть отнесены к одной сфере: животного, человека или предметов.

При создании типологии метафорических переносов (которая, на наш взгляд, может рассматриваться как часть более общей проблемы — исследования варьирования ассоциативных связей) более органичной является опора на категорию образа (взятого в совокупности разночастеречных средств экспликации), диалектически объединяющего натурфакты, артефакты, человека в их ситуативных связях. Как показали наблюдения, логика переноса лексики (образования ассоциативной связи) определяется ие таксономическими отношениями реалий (отнесенностью их к сфере человека, предмета, животного и т.д.), а общностью признака, подлежащего ассоциативной интерпретации, который оказывается общим у реалий разного типа.

Результаты исследования не позволяют согласиться с выводом о том, что в качестве регулярного ассоциата образы животных имеют только человека, — выводом, вытекающим из типологии переносов Г.Н. Скляревской. Этот вывод опровергается и данными статьи Петрова 1995, которая исключительно на материале БАС (с привлечением слов разных частей речи названий животных, частей их тела, свойств, действий, жилищ и т.д.) выделяет большее число регулярных переносов для лексики, относящейся к сфере «животное»: «животное —» человек», «живые существа —» неживая природа», «живые существа —» артефакты», «живые существа —> интеллектуальный, социальный, эмоциональный план человека».

Обратимся к варьированию ассоциативных связей образа коня как одному из аспектов общей картины варьирования образа в процессе его функционирования.

Наиболее частотным ассоциатом данного образа действительно является человек, которым, однако, его ассоциативные связи не ограничиваются. Богатый семантический потенциал образа коня лошади дает основания для его ассоциативного сближения с самыми разными реалиями, с логической точки зрения часто не имеющими между собой общего. Следствием этого является принципиально открытый спектр ассоциативных связей образа с человеком, натурфактами, артефактами, абстрактными понятиями, т.е. реалиями всех выделенных выше шести тематических сфер. Эти ассоциативные связи (в том числе их конкретную лексическую реализацию) можно дифференцировать по разным линиям, высвечивающим их различия, в частности, противопоставить среди них

высокочастотные, регулярно воспроизводимые и редкие, «разовые»;

характерные для языка в целом и относящиеся к поэтизмам ;

сохраняющие семантическую двуплановость и представляющие собой стертые метафоры (т.е. ассоциации, переставшие быть живыми для носителей языка).

Большей регулярностью воспроизведения среди ассоциатов коня отличаются (фиксируются словарями, отмечаются специалистами как традиционные для поэтической речи) следующие: человек, народ, организация, государство, Россия, революция, преступность, инфляция, время, наука, история, жизнь, эмоции, интеллект, автомобиль, велосипед, поезд, самолет, трактор, природа, звезды, месяц, волны, река, океан, ветер, метель, облака, тучи, спортивный снаряд, животные, птицы, насекомые и другие. (Воплощение образа коня в функции характеристики названных реалий многократно иллюстрировалось выше, при демонстрации семантического варьирования образа в предыдущих разделах данной главы, а также при демонстрации семантического потенциала образа в 3-й главе.)

Единичными примерами зафиксированы такие ассоциаты, как планета Земля, снежные лавины, выступы гор, гонимые ветром листья, льдины во время ледохода, дредноут, танк, НЛО, Арбат, денежная единица (украинский купон), лозунг («модный лозунг оседлав, каждый самокритикуется» Маяковский), стихотворная форма («Я вновь ей вздернул удила» — Есенин) и мн. др. В последнем списке преобладают поэтические употребления.

На общем фоне выделяются ассоциаты коня, в большей мере характерные для определенного стиля: с одной стороны, общественные группы, социальные явления, процессы (революция, инфляция, преступность и т.д.), экономика и др. объекты преимущественно публицистической рефлексии; с другой стороны, ветер, волны, облака, звезды и др. — объекты преимущественно поэтической рефлексии[1]. Время, история, жизнь одинаково характерны для поэтической и публицистической речи.

Данный перечень дает представление о широте ассоциатов образа, иначе говоря, о варьировании его ассоциативных связей, позволяет судить о том, что с разной степенью регулярности ассоциативные связи образа коня включают все возможные по систематике Г.Н. Скляревской типы переносов, а не только перенос «животное —> человек» (указанный ею в качестве единственного регулярного для семантической группы «Животное»: копь — человек, конь — предмет (транспортные средства, спортивный снаряд и т.д.), конь — абстракция (время, социальные явления и т.д.), конь — психический мир (эмоции, интеллект, нрав и т.д.), коиь — физический мир (море, ветер и т.д.)[2], конь — животное (вороны и т.д.).

Однако тенденция к варьированию не ограничивается приведенной схемой, которая представляет ее крупнопланово.

Перенесение внимания на конкретный ассоциат из числа регулярно воспроизводимых обнаруживает иные проявления варьирования. Проследим это на примере базовых для образа ассоциативных связей.

Центральное положение среди них занимает ассоциация «конь — человек». Образ коня в процессе метафорического функционирования соотносится с человеком по линии практически всех входящих в его семантическую структуру смыслов. В результате этого в рамках данной ассоциативной связи образ многоаспектно характеризует человека: с точки зрения его внешности (черт лица, фигуры, размеров, осанки, позы и др.), походки, скорости ходьбы и бега, многообразных физических качеств и состояний (силы, выносливости, здоровья, усталости), темперамента, сексуальных качеств, силы голоса, смеха, возраста, психологического склада, интеллекта, эмоций, поведения, опыта, отношения к моральным нормам, власти и социальным институтам, с точки зрения межличностных отношений, работы, повседневных обязанностей, условий жизни и т.д.[3] [4] [5]

При сужении ракурса наблюдения до одного аспекта характеристики человека обнаруживается развитие частных ассоциативных связей образа. Выберем для наблюдения такой аспект, как внутреннее состояние человека. Тенденция к варьированию ассоциативных связей образа ярко проявляется в условиях лексической экстериоризации психических составляющих, т.е. при их субстантивном обозначении. Использование существительных типа гнев, мысль, темперамент означает осмысление соответствующих реалий как неких самостоятельных сущностей, которые ассоциируются с образом коня.

В результате на базе ассоциации «конь человек» появляется множество частных ассоциаций типа «конь — гнев», «конь мысль», «конь — темперамент», включая самые разные психические составляющие: желание, страсть, радость, восторг, гнев, жестокость, алчность, самодурство, любовь, гордость, самолюбие и др. (полнее их состав см. в следующей главе). Эти частные ассоциативные связи запечатлены в выражениях типа необузданный нрав, обуздать фантазию, мысль наша в шорах, осадить свои тайные думы.

В общей картине варьирования ассоциативных связей показательна и вторая ипостась — варьирование состава компонентов самого макрообраза-сигнификата.

Картина варьирования ассоциативных связей образа усложняется способностью его как ассоциата к собственному варьированию к воплощению в разных аспектах: конь и всадник, конь, возница и пассажир, конь и воз, конь и вожжи, конь и кнут, конь и шоры и т.д. Это дает возможности в рамках одной ассоциации образа коня широко варьировать ассоциативные связи других микрообразов (всадника, узды и др.), актуализирующих разные смыслы. Иначе говоря, воплощение образа коня в объеме макрообраза расширяет диапазон метафорической характеристики реалии, позволяет по-разному ее структурировать и устанавливать разные ассоциативные связи компонентов двух ситуаций — характеризуемой и характеризующей.

Показательна картина варьирования метафорического образа при характеристике одной сферы. В следующей главе коммуникативные возможности варьирующегося образа показаны на примере сферы внутреннего состояния[6]. Здесь проанализируем фрагмент картины его варьирования на примере традиционной параллели «конь — человек в браке».

В результате варьирования состава макрообраза и варьирования частных ассоциативных связей его элементов человек в аспекте брачных отношений получает дифференцированную характеристику. При метафорическом соотнесении человека с лошадью брак образно определяется как упряжь в целом, как хомут или ярмо, как узда, как воз, актуализирующие разные комплексы смыслов, доминирующим среди которых является «несвобода»: И не женись. Что тебе за неволя хомут то на шею надевать! (А. Островский); ...Выбравшись из одного тяжелого брака, я не хотел бы снова влезать в ярмо (Бэлза); Я сам охотно бы зануздал себя узами Гименея, но увы! обстоятельства владеют мною, а не я ими (Чехов Лейкину).

Посредством этого образа осуществляется характеристика и другой стороны брачных отношений взаимоотношений супругов. При метафорическом соотнесении одного из супругов с конем (лошадью) второй характеризуется через варьирование частных ассоциативных связей — может иметь ассо- циатом разновидности или элементы всех трех микрообразов, т.е. соотноситься

со второй лошадью в составе парной упряжки, с элементами упряжи, прежде всего с уздой и хомутом,

с человеком в его отношении к коню — с всадником, наездником (берейтором), возницей, хозяином.

Таким образом, отношения со «спутником жизни» осмысляются в ракурсах, отражающих психический склад, распределение ролей, отношения в семье и др. Так,

второй супруг, определяемый образом второй лошади в парной упряжке, оценивается в качестве человека, с которым связан одной судьбой: Постоянное тяготение полов к семейной жизни должно подкрепляться... таким... высоконравственным качеством, как ...уважение к личности... того, кто со-впряжен с тобою в общую телегу совместных дел, забот, хлопот, за нятий и т.д. (Андреев)[7];

супруг, определяемый образом узды, оценивается в качестве сдерживающего фактора: Очень важно... чтобы жена, кроме случаев, чреватых серьезной опасностью, не играла роль узды (Моруа);

супруг, определяемый образом хомута, оценивается в качестве тяготящего фактора: Мысль о Лерке не угасала, наоборот, подступала ближе. Как на душе смутаона тут как тут... Баба! Жена. Крест. Хомут на шее (Астафьев);

супруг, определяемый образами всадника, возницы, .го зяина, оценивается в качестве властвующего, управляющего жизнью своего супруга или использующего его как рабочую силу: ...я бы первый перевешал всех тех дурней, которые позволяют себя седлать бабам (Гоголь): Это был неосновательный, ненадежный мужик, и, быть может, если бы она [жена] не понукала его постоянно, то он не работал бы вовсе (Чехов); — Только ты имей в виду, Дом покину, а не буду У тебя на поводу (Яшин); ...Лидиямоя дражайшая супруга — Ужасно горяча... Покорно ей вручив правления бразды, Я скоро подчинил ей волю и рассудок... (Некрасов); Кто в вашем-то свете господствует — соблазн; кто властвует — жены. Развожжали вы, сударь, ваших баб (Сухово-Кобылин); Ленчик был здоровый, с гладким лицом, казался моложе своей жены. Видимо, она везла, а он погонял (Токарева); А я ему [мужу] не нужна. То есть нужна, конечно, но иначе. Мой реальный труд. Руки, горб, лошадиные силы. Но не глаза (Токарева); Жена - что кобыла, до той поры ездишь, покеда зубы в роте держатся... Мы табе молодую сыщем (Шолохов); И научилась думать обо всем — О счастье, гордости, плохом, хорошемЛишь так, как тот, чей был и двор, и дом, Кто век тебя кормил, бил и берег, как лошадь (Твардовский).

В иной образной конфигурации — отношений кучера и пассажирки с актуализацией соответствующих смыслов супружеские отношения интерпретируются в следующем развернутом фрагменте: Марина не очень им [мужем] дорожила. Он был кем-то вроде кучера, который вез ее от одной станции к другой, а в дороге забавлял песнями и ласками. Но ему надоело быть кучером, он бросил вожжи, соскочил с пролетки и пошел прочь, а она смотрела ему в спину. И ей стало страшно. Он ушел. Она одна на дороге, по сторонам — лес и вьюга метет. И показалось, что конечной станции, к которой она ехала, нет. Есть только дорога (Токарева).

Таким образом, закономерным для метафорического функционирования образа в речи является широкое варьирование ассоциативных связей одного характеризуемого денотата (человека-супруга) с элементами макрообраза копя.

В целом по отношению к функционированию образного комплекса можно констатировать закономерное варьирование его ассоциативных связей, состав которых является открытым. Наше исследование, исследования в области поэтического языка, материалы Словаря русских политических метафор подтверждают общеязыковой характер этой закономерности, проявляющей себя в разных стилях языка[8].

На фоне широкого спектра ассоциативных связей образа системными выглядят наиболее устойчивые, типовые, или традиционные, образные параллели. Устойчивость ассоциативной связи выражается в связанности двух конкретных ассоциатов (например, копя и человека, коней и волн), отличающейся регулярной воспроизводимостью в речи, имеющей силу «семантического закона» (Н.В. Павлович).

К числу традиционных ассоциативных связей образа коня в общеязыковом аспекте следует отнести не имеющую себе равных по регулярности воспроизведения ассоциацию «конь человек». Среди остальных наиболее регулярных связей можно отметить в общеязыковом аспекте «конь — социальные процессы, явления» и «конь — средства транспорта», а в поэтическом языке связи «кони — волны», «кони — время», «кони — ветер», «кони — облака», «кони — звезды».

Вместе с тем любая, даже стереотипная, ассоциативная связь, воспроизводимая как своеобразная формула — вследствие общей тенденции образа к варьированию, — не остается неизменной, имеет тенденцию к варьированию в других отношениях, представляет единство устойчивого и изменчивого. Это выражается

в разном лексическом воплощении ассоциативной связи, в варьировании способов ее фиксации,

в ее семантической иррадиации в варьировании «основания сравнения»,

в «обращении» ассоциативной связи, т.е. в варьировании взаимных функций ассоциатов в рамках одной связи,

в разных видах контаминации (взаимодействия, комбинации) нескольких связей в пределах одного текста.

Наиболее многопланово ассоциация варьируется в поэтическом тексте с характерным для него развертыванием образа.

Поэтому данное явление получило описание прежде всего в лиигвопоэтике: в работах Н.А. Кожевниковой, Е.А. Некрасовой, Н.В. Павлович, А.Д. Григорьевой, ЗЛО. Петровой и др.

Не ставя целью специальное описание намеченных аспектов процесса варьирования, сошлемся на анализ некоторых из них в лингвистических работах и, в свою очередь, остановимся лишь на двух из числа названных.

Факт лексического варьирования при воплощении одной ассоциативной связи констатируется в работах многих исследователей (или вытекает из представленного в них материала). Полностью подтверждается он и результатами нашего исследования (см., например, лексическое воплощение ассоциативной связи «конь — технические средства транспорта» словами конь, лошадь, скакун, табун, лошадный, безлошадный, запрячь, распрячь, оседлать, под уздцы, стойло и т.д. па с. 116 — 118, а также воплощение ассоциации «кони — волны» далее, на с. 241—244).

Анализу варьирования способов фиксации ассоциативной связи в хзщожествеппой речи посвящен ряд работ Н.А. Кожевниковой, в которых в рамках одного идиостиля прослеживается варьирование способов фиксации конкретных ассоциаций, называемое автором варьированием, или обратимостью, тропов. Она пишет об этом так: «В поэзии XIX века обратимость тропов — явление сравнительно редкое. ...В начале XX в. этот прием активизируется. Движение тропов в тексте может идти в разных направлениях в зависимости от характера тропов. Один тип отношений основан на вариации открытых конструкций. Распространенный способ преобразования тропов преобразование сравнения в другие тропеические конструкции, в результате которого возникают разные соотнесенные пары: сравнение — перифраза... сравнение — предикативная метафора... сравнение — метафора-сравнение, ...сравнение сравнение-приложение... Второй путь преобразования основан на смене открытой конструкции (сравнения, метафоры-сравнения, перифразы-приложения, предикативной метафоры) мета- форой-загадкой...» (Кожевникова 1986: 106—107). В другой работе Н.А. Кожевникова пишет об этом как о способе организации текста, особенно характерном для Е. Замятина: «Замятин как бы выясняет возможности приема, расширяя круг способов выражения идеи сравнения. В его прозе представлены союзные сравнения, творительный сравнения, сравнение- приложение (именительный сравнения), метафора-сравнение, метафора-загадка, метафорическая перифраза, метафорический эпитет, глагольная метафора, метафорическое наречие, конструкция тождества» (Кожевникова 1997а: 45).

Красноречивой иллюстрацией варьирования способов фиксации ассоциативной связи являются наши материалы, содержащие разные типы метафоры, сравнения, аллегории и т.д. (специальное рассмотрение этого вопроса см. Илюхина 1996). Ограничимся одним примером фиксацией уподобления ладони копыту посредством сравнения и метафоры: ...Пантелей Прокофьевич... поднимал торчмя широкую, что лошадиное копыто, черную ладонь (Шолохов); У нихруки, а у меняот старых му злейкопыто! (Шолохов); Он поднимал торчмя копытистую ладонь... (Шолохов).

Подвижность ассоциативной связи (в сочетании с устойчивостью) имеет и такое проявление, как варьирование функционального соотношения ассоциатов. По отношению к традиционным образным параллелям известен факт мены функций их компонентов, когда сигнификат и денотат, связанные устойчивой ассоциацией, при речевом функционировании меняются ролями: дождьслезы и слезыдождь; волны кони и кониволны; ветер — конь и конь — ветер. Как обоюдные, или обращенные, тропы такие выражения рассматривал А.А. Потебня.

Чаще исследователи пишут в этой связи о сравнениях (хотя и в сфере метафор это явление наблюдается), например, Е.А. Некрасова: «Обратим внимание на принцип «взаимозаменяемости», как бы наоборотности, связанный с двучленной структурой сравнений. Этот принцип сводится к тому, что некоторые сопоставления, реализующиеся в сравнениях, могут выступать во взаимозаменяемых позициях» (Некрасова, Бакина 1982: 167). Сравните также наблюдения Н.А. Кожевниковой над «обратными сравнениями, в которых образ сравнения представлен как его предмет» (Кожевникова 1986: 17), типа лермонтовского Буре плач его подобен, слезы брызгами летят («Дары Терека»), «В поэзии начала века, — пишет ученый, — такие конструкции — один из способов размывания реального мира» и приводит пример из стихотворения И. Анненского: «И ревниво клочья ваты Льнут к сапфирам облаками» (Там же).

Это явление обращает на себя внимание исследователей в разных отношениях. Н.В. Павлович рассматривает его как один из критериев устойчивости конкретной ассоциативной связи. Н.А. Кожевникова указывает па обратные сравнения как на способ создания новых тропов: «Новые тропы появляются в результате того, что предмет и образ меняются местами: не только цветы как снег, но и снег как цветы, не только люди как птицы, но и птицы как люди, не только листва как одежда, но и одежда как листва, не только время как вода, но и вода как время» (Кожевникова 1995: 79). Е.А. Некрасова отмечает этот прием как один из способов создания эффекта «двоемирия» в творчестве А. Блока.

См. обращение ассоциативной связи на примере исследуемого образа — «женщина — кобылица»: Григорий сбоку оглядел ее полные, как выточенные, ноги, волнующе тугой обтянутый живот и широкий, как у кормленой кобылицы, зад — подумал: «Казачку из всех баб угадаешь. В одежде — привычка, чтоб все на виду было...» (Шолохов); Кто выдумал хмельных лошажьих Разгульных девок запрягать? (Васильев).

Два оставшихся аспекта варьирования ассоциативной связи ее семантическую иррадиацию и взаимодействие (контаминацию) нескольких связей продемонстрируем на материале образной параллели «кони волны», многообразно представленной прежде всего в поэтической речи.

Признак, лежащий в основе ассоциации и формирующий ее, обычно отличается относительной устойчивостью. Однако он тоже подвержен изменению, отражая общую тенденцию образа к варьированию.

В основе традиционной связи «кони волны» лежит сходство впечатления от бегущих коней с развевающимися гривами и накатывающихся волн с пенистыми гребнями. Это нерасчле- ненное эмпирическое впечатление в разных воплощениях образа представлено с акцентировкой отдельных деталей картины в их различных вариациях: актуализироваться может признак «движение», либо признак «гривастый», либо признак «конфигурация» (характерный изгиб шеи), либо одновременно несколько признаков в их разных комбинациях, ср.:

«гривастый»: Седою гривой машет море... (Гумилев); Седые гривы волн чисты... (Высоцкий); ...И перед глазами его почему-то встала взлохмаченная ветром- суховеем грудь Дона, зеленые гривастые волны... (Шолохов); Плясал на Дону ветер, гриватил волны (Шолохов); Водопад белогривый (Ахматова); В седой оправе пенных грив (Волошин);

«конфигурация коня». «движущийся»: И кони морские, все в пене, Бросались в пучину, зажмурив глаза, За брызгами пряма колени (Брюсов); Волны Аму, как пустынные копи неслись (Луговской);

«конфигурация». «гривастый», «движущийся»: Вот взды- мится, мча коней гривистых, волна (Вяч. Иванов).

Образ в составе ассоциативной связи может развертываться, обогащаться деталями. В результате в основе ассоциации могут оказаться иные признаки, дополняющие те, которые отмечены в качестве базовых, или даже перекрывающие их по яркости. В частности, в рамках рассматриваемой ассоциации актуализируются следующие признаки общего образа:

«медленно перемещающийся». «в большом количестве»: По разливу, затопившему лес, табунились белорунные волны (Шолохов);

«встающий на дыбы конь» (характерное движение и общая конфигурация животного): Большие волны... вздымались на

дыбы (Арсеньев); Гребней взвивы. Струй отливы. Копей взвивы. Пены взвизг (Волошин); А там на мыс — уж бело гривый / Высоко прянул конь морской (Вяч. Иванов);

«конь, приникающий к песку, лижущий валуны»: И океана пенистые кони Бегут к земле и лижут валуны (Волошин). В приведенном примере (как и в приведенном выше отрывке из стихотворения В. Брюсова) актуализируется признак «взмыленный», ассоциирующийся с морской пеной.

В стихотворении Ф. Тютчева «Конь морской» в рамках анализируемой ассоциации актуализируется комплекс признаков, в состав которого входят «конфигурация», «гривастый», «бегущий», «взмыленный», «издающий характерный звук» (ржание), «особенности характера и поведения» и другие:

О рьяный копь, о конь морской,

С бледно-зеленой гривой,

То смирный, ласково-ручной,

То бешено игривый!

Ты буйным вихрем вскормлен был В широком божьем поле;

Тебя он прядать научил,

Играть, скакать на воле!

Люблю тебя, когда стремглав В своей надменной силе,

Густую гриву растрепав И весь в пару и мыле,

К брегам направив бурный бег,

С веселым ржаньем мчишься,

Копыта кинешь в звонкий бег И — в брызги разлетишься!..

Наблюдения показывают, что даже при близкой поэтической интерпретации иррадиация основного признака резко разводит варианты образа в семантическом отношении. Сравните, например, стихотворения К. Бальмонта и В. Высоцкого, в которых падающие волны метафорически характеризуются образом падающих на скаку коней: в одном случае это образ коней, умирающих после дикой погони, в другом — образ коня, ломающего голову у барьера.

Я стою на прибрежье, в пожаре прибоя,

И волна, проблистав белизной в вышине,

Точно копь, распаленный от бега и боя,

В напряжете предсмертном домчалась ко мне.

И за нею другие, как белые кони,

Разметав свои гривы, несутся, бегут,

Замирают от ужаса дикой погони И себя торопливостью жадною жгут.

Опрокинулись, вспыхнули, вправо и влево,

11. пред смертью вздохнув и блеснувши полней,

На песке умирают в дрожании гнева Языки обессиленных белых огней.

(Бальмонт. Белый пожар)

...Я наблюдаю свысока,

Как волны голову ломают.

Я слышу хрип, и смертный стон,

И ярость, что не уцелели,

Еще бы — взять такой разгон,

Набраться сил, пробить заслон

И голову сломать у цели?..

А ветер снова в гребни бьет И гривы пенные ерошит.

Волна барьера не возьмет —

Ей кто-то ноги подсечет И рухнет взмыленная лошадь.

(Высоцкий. Штормит весь вечер...)

В приведенных примерах развертывание образа (иррадиация признака, лежащего в основе традиционной ассоциации) отражает тенденцию к семантическому варьированию[9]. Исходный смысл, формирующий ассоциацию, служит отправной точкой интеракции — фокусирует внимание на факте уподобления двух реалий: опираясь на него, сознание обнаруживает в них иные общие признаки, в том числе неявные, извлекая их из «глубин» структуры того и другого образа, моделируя признаки одного ассоциата по образцу второго.

Аналогичный вывод о существовании противоположно направленных тенденций к поддержанию и разрушению устойчивой ассоциативной связи делает Н.Н. Иванова на основе анализа ассоциации «пахота, сев, жатва — жизнь человека»: «Обращение к канонизированным образным формам отражает систематизацию художественного познания действительности, облегчающую восприятие путем обобщения. ...Вместе с тем изучение жизни образа в поэзии позволяет увидеть не только его канонизированную семантическую основу, но и многообразие форм конкретизирующего искусства, обращающегося к условности с тем, чтобы ее разрушить. Специфика этой конкретизации состоит в том, что при всех формах конкретизирующего разрушения образной схемы (канона, образца) семантическая модель не стирается окончательно, не перестает вовсе существовать, а сохраняет в той или иной степени связь с исходным образом (даже если последний существует в качестве затекстовой ассоциации), обеспечивая преемственность поэтических форм» (Иванова 1982: 133).

Мысль об изменчивости признака, актуализирующегося в разных воплощениях одной традиционной ассоциации, еще более категорично формулирует Н.В. Павлович. Она утверждает отсутствие признака, играющего роль инварианта по отношению к разным случаям воплощения одной ассоциативной связи, иллюстрируя свое положение ассоциацией «жизнь вода» (см. ее высказывание, приведенное на с. 27 настоящей работы). Единственным семантическим законом, по ее мнению, служит сама связь двух реалий. Думается, что образы двух реалий сопоставляются во всем семантическом объеме, при этом роль исходного признака, сформировавшего традиционную ассоциацию, даже в условиях его тенденции к иррадиации, остается значимой. Лингвокогнитивный механизм этого сопоставления интерпретируется, как известно, интеракцио- нистской теорией метафоры М. Блэка и А. Ричардса. Убедительная (в большей мере лингвистическая) конкретизация этой теории осуществлена В.Н. Телией (Телия 1988а).

Одним из проявлений динамизма в сфере ассоциативных связей можно считать взаимодействие нескольких ассоциативных связей в рамках одного текста, свободные сближения ассо- циатов на основе общности формирующих их смыслов и образование более сложных, в частности тернарных, комплексов ассоциатов. Отметим три вида тернарных соотношений.

1. Чаще наблюдаются случаи, когда общим для двух ассоциаций выступает денотат, т.е. объект, метафорически определяемый посредством двух (реже — более) разных образов, выполняющих по отношению к нему роль сигнификата (метафоры). Поэтический прием определения денотата с использованием множественных ассоциативных связей отмечается многими исследователями. Однако при этом «полиассоциативные высказывания» (Н.Н. Иванова 1994), «сложные тропы» (Н.А. Кожевникова 19976) в конкретном тексте обычно представляют собой результат нанизывания или «срастания» неразвернутых сравнений, метафор и др.[10]

Проиллюстрируем такой тип соотношения ассоциатов стихотворением К. Бальмонта «Белый пожар», приведенным выше, в котором волны метафорически определяются образом коней и образом огня. На протяжении текста эти ассоциаты, развертываясь, несколько раз сменяют друг друга, демонстрируя варьирование ассоциативных связей денотата. На базе общности одного из ассоциатов (денотата волн) происходит контаминация двух связей: «волны — кони» и «волны — огонь» и формирование тернарного ассоциативного комплекса — «кониволны огонь». Денотат предстает в фокусе разноплановой характеристики — сквозь призму двух эмпирических впечатлений.

В таких случаях образы-сигнификаты могут вступать в отношения синонимии, актуализируя в своем воплощении соотносительные смыслы и характеризуя денотат в одном аспекте, либо в отношения взаимной дополнительности.

2. Более редки случаи, когда общим является сигнификат (метафорический образ), обращенный в качестве средства характеристики к разным денотатам. В этом случае образ-сигнификат в рамках одного текста варьирует свои ассоциативные связи. Соотношение такого типа можно наблюдать в произведениях «Копи» Л. Татьяни- чевой и «Копи привередливые» В. Высоцкого. Приведем одно из них.

Я в один из самых синих дней Из загона выпущу копей.

Для отрады,

Не для похвальбы

Выпущу копей своей судьбы.

Выбежит, игрив и легконог,

Золотого детства стригунок,

Я его горбушкой угощу И на луг зеленый отпущу.

Явится

Внезапный, как стрела,

Конь-огонь,

Не знающий седла.

Серебром уздечек и копыт Юность моя дробно прозвенит.

Положу я сахар на ладонь:

— На, поешь,

Мой норовистый конь! —

Выйдет зрелость —

Конь мой коренной,

Крепкогрудый, масти вороной,

Умница,

Послушный седоку,

Он меня подхватит на скаку.

Дам ему отборного овса И с надеждой загляну в глаза:

— Конь мой сильный,

Конь мой коренной,

Расставаться не спеши со мной!

У меня есть и четвертый конь.

Он устал от скачек

И погонь.

Чуть бредет,

Недугами томим,

Это — старость,

Конь студеных зим.

Но пока еще не время мне О последнем Говорить копе!

( Татъяпичева)

В результате варьирования ассоциатов сигнификата «конь» происходит контаминация двух связей «конь — время» и «конь человек в определенном возрасте» и образование тернарного ассоциативного комплекса — «время — конь — человек». Выступая в роли метафоры (сигнификата) по отношению к двум объектам, один образ в составе разных ассоциативных связей актуализирует два разных комплекса смыслов, разными сторонами поворачивается к двум разным денотатам: в одном случае образ определяет время и актуализирует смысл «движение», в другом определяет динамику самоощущения человека на протяжении жизни и актуализирует комплекс смыслов «психофизическое состояние».

Такое соотношение ассоциатов характерно для поэтической речи и неоднократно отмечалось исследователями, однако чаще, в отличие от приведенного текста, имелись в виду случаи соотношения образов, представленных неразвернуто[11].

Рассмотренные два типа соотношения ассоциатов, когда один денотат определяется посредством нескольких сигнификатов и, напротив, один сигнификат определяет несколько денотатов («одно через разное и разное как единое»), могут определять, по мнению Н.А. Кожевниковой, принципы организации конкретных текстов в поэзии начала века (Кожевникова 1986: 111).

3. Нами зафиксирован третий тип соотношения развернуто представленных ассоциатов, суть которого заключается в том, что оба компонента ассоциативной связи — денотат и сигнификат оказываются в роли сигнификатов к третьему ассоциату, который вступает в связь с тем и другим и характеризуется посредством того и другого. Иллюстрацией такого типа ассоциативных связей может служить стихотворение В. Высоцкого «Штормит весь вечер...» (фрагмент которого с иными иллюстративными целями использовался выше).

Штормит весь вечер, и пока Заплаты пенные латают Разорванные швы песка

Я наблюдаю свысока,

Как волны головы ломают.

И я сочувствую слегка Погибшимно издалека.

Я слышу хрип и смертный стон,

И ярость, что tie уцелели,

Еще бы — взять такой разгон,

Набраться сил, пробить заслон

И голову сломать у цели!..

И я сочувствую слегка Погибшим, но издалека.

Л ветер снова в гребни бьет И гривы пенные ерошит.

Волна барьера не возьмет,

Ей кто-то ноги подсечет

И рухнет взмыленная лошадь.

И посочувствуют слегка Погибшей ейиздалека.

Придет и мой черед вослед:

Мне дуют в спину, гонят к краю.

В душепредчувствие, как бред,

Что надломлю себе хребет

И тоже голову сломаю.

Мне посочувствуют слегка —

Погибшемуиздалека.

Так многие сидят в веках На берегахи наблюдают Внимательно и зорко, как

Другие рядом па камнях Хребты и головы ломают.

Они сочувствуют слегка Погибшимпо издалека.

В приведенном тексте переплетаются три ассоциативные связи: «волны — кони», «люди — кони», «люди — волны», которые в конечном счете характеризуют человека в аспекте его взаимоотношений с другими людьми.

Таким образом, варьирование ассоциативных связей в самых разных его проявлениях демонстрирует важную ипостась общей картины варьирования образа в процессе его метафорического функционирования.

  • [1] Этот перечень ассоциатов образа коня представлен также в работах Н.А. Кожевниковой, Н.В. Павлович, ЗЛО. Петровой.
  • [2] 131 Указанный тип ассоциации характерен не только для поэтического языка, ср.: Речка в уздечке (заголовок в «Коме, правде»).
  • [3] Сошлемся и на данные Словаря образных выражений русскогоязыка: идиомы, воплощающие образ коня (темная лошадка, не в конякорм, вожжа (шлея) под хвост попала, закусить удила и др.), представлены в следующих тематических рубриках: «внешние свойства и
  • [4] положение», «физическое состояние», «чувство-состояние», «деятель
  • [5] ность», «интеллектуальные способности и состояние», «речевая деятельность», «поведение», «характеристика событий, явлений», определяющих соответствующие стороны человека.
  • [6] См. в этой связи нашу статью, в которой анализируются возможности образа в характеристике другого денотата — понятия «человеческая жизнь» (Илюхина 1996: 75 — 89).
  • [7] 117 В рамках этой ассоциации акцентируется также психологическаясовместимость супругов, их обреченность на совместную жизнь и т.д.
  • [8] Ср. выводы Н.А. Кожевниковой на основе анализа ассоциативных связей образов в идиостиле А. Блока: «Разные образные ряды развиваются неравномерно. Одни из них имеют множество разных проявлений, другие, напротив, ограничены лишь небольшим кругом обозначений и сочетаний. Тем не менее все они стремятся к универсальности,к расширению сферы своего влияния при дифференциации и дробностиконкретных точек приложения. Развитие образных рядов определяется сочетанием центростремительных и центробежных тенденций: с одной стороны, образ стремитсярасширить круг связей и ассоциаций, распространиться на возможноболее широкий круг предметов и явлений. С другой стороны, некотораячасть его применений закрепляется как более или менее устойчивая. Врезультате этого образные ряды представляют собой единство устойчивого и изменчивого. В разных циклах одни и те же образные ряды представлены, с одной стороны, разными образами, которые сменяют другдруга, с другой стороны, повторяющимися образами, специфичностькоторых в том, что, оставаясь неизменными в своей основе, они каждый
  • [9] Аналогичную картину иррадиации демонстрирует образ Пегаса,традиционно использующийся при характеристике поэтического вдох
  • [10] Сошлемся на свидетельство Н.А. Кожевниковой: «Объединениеразноплановых образов, прямо или метонимически связанных с определенной темой, не менее характерно для поэзии этого времени, чем
  • [11] См., например, наблюдения Н.А. Кожевниковой: «Смысловыеотношения в тексте осложняются, если реалия становится источникомдвух однотипных образов, относящихся к разным предметам речи» (Кожевникова 1986: 128). В качестве примера она приводит стихотворениеИ. Анненского «Небо звездами в тумане не расцветится...», в котором«слово звезды... повторяется трижды — один раз как обозначениереалии, другой — в метафорической перифразе к слову снежинки и,наконец, как метафорическое обозначение глаз» (Там же).
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >