О принципах репрезентации семантики образа

Проблема интерпретации семантики образа, по нашему убеждению, принципиально соотносится с концепцией значения слова. При определении параметров семантического потенциала образа целесообразно опереться на категории лексической семантики, поскольку этот потенциал реализуется в многочисленных лексических воплощениях и при его реконструкции складывается из этих реализаций.

Одним из дискуссионных вопросов теории лексического значения, непосредственно связанных с вопросом о семантическом потенциале образа, является вопрос об его объеме и границах. По этому вопросу сложились два противоположных взгляда: первоначально возник узкий взгляд, который в крайних проявлениях буквально сводит лексическое значение к словарной дефиниции, и широкий подход, нашедший свою опору в когнитивных изысканиях последних десятилетий, исходящий из признания «постоянной тенденции углубления системного значения в направлении к энциклопедическому» (Стернин 1979: 143)[1].

Узкий подход, реализованный в так называемой дифференциальной концепции лексического значения, отражает взгляд на семантику слова по аналогии с представлениями о структуре грамматических единиц — как на структуру, организуемую исчерпывающим числом дифференциальных элементов. Этим объясняется стремление представить ее в обозримом виде как ограниченный набор признаков. Однако уже в рамках этой теории была осознана узость такого подхода. С этих позиций известным компромиссом выглядит выделение потенциальных сем (В.Г. Гак и др.), ассоциативных признаков (Д.Н. Шмелев и др.), коннотативной части значения слова (В.Н. Телия, Г.Н. Скляревская).

В рамках широкого подхода к значению слова эти факты получили интерпретацию через понятия нелимитируемости значения, полевой структуры значения с присущим ей принципиальным отсутствием четких границ (работы Э.В. Кузнецовой, И.А. Стернииа, М.В. Никитина, А.П. Чудинова, З.Д. Поповой и др.).

Ограниченность дифференциальной теории лексического значения со всей очевидностью выявилась в отечественной семасиологии при изучении семантического варьирования лексики в процессе функционирования. Обнаружилась иесводи- мость значения к набору дифференциальных признаков и отсутствие принципиальных границ, отделяющих лексическое значение от знаний о соответствующей реалии. Диапазон коммуникативно релевантных признаков оказался далеко выходящим за рамки дифференциальных сем и охватывающим «несистемные» элементы. По оценке И. А. Стернииа, «кроме дифференциальных семантических компонентов, число которых, как правило, невелико, в значении выделяется значительное число недифферепциальных компонентов разного типа, которые не нужны для построения каких-либо оппозиций, структурно значимых для данного языка. Такие компоненты, однако, весьма активно проявляют себя в лексическом значении они являются вполне реальными для языкового сознания носителей языка элементами языковой компетенции, часто актуализируются в речи, ложатся в основу семантического варьирования слова и его семантического развития в диахрон- ном плане, в значительной степени обусловливают сочетаемость и ассоциативные связи слова. Важная особенность таких компонентов — их необходимость для коммуникации, высокая коммуникативная релевантность» (Стернип 1985: 14).

Стало очевидно, что дифференциальная модель лексического значения не позволяет непротиворечиво описывать закономерные процессы семантического варьирования. Так, Н.В. Багичева подчеркивает, что элиминирование ассоциативных компонентов при описании семантики слова приводит к существенной ее схематизации, неполноте, делает необъяснимыми многие речевые модификации лексического значения (Багичева 1995: 32). Она убедительно демонстрирует высокую степень коммуникативной релевантности потенциальных (ассоциативных в ее терминологии) признаков при семантическом варьировании терминов родства.

Для интерпретации семантики функционирующего слова потребовалась принципиально иная модель, описывающая соотношение значения слова и знаний о реалии в сознании носителя языка, позволяющая показать роль слова в хранении и актуализации информации в процессе речемыслительной деятельности.

Широкий подход к лексическому значению воплотился в интегральной теории значения, выросшей на базе исследований семантического варьирования слова (работы М.В. Никитина, И.А. Стернииа, А.П. Чудинова и др.).

Теоретическим итогом исследований варьирования значения слова в процессе функционирования и явилась интегральная (коммуникативная) концепция лексического значения, показывающая контуры реального содержания слова™. Исход- [2]

ным положением этой теории является признание того, что «значение не имеет жестких и четких границ и иррадиирует в конечном счете все знание» (Никитин 1983: 23)[3]. Слово в коммуникативном акте в прямом и в переносном значении актуализирует объем разнородной информации, ограниченный знанием о реалии. При этом широкий диапазон семантического варьирования представляет собой закономерность, определяющую функционирование слова. Высокая степень коммуникативной релевантности оказывается решающим аргументом при констатации языкового статуса этой информации при фиксации значения в толковом словаре.

Суть интегральной концепции в теории И.А. Стернина предстает в следующих основных положениях:

  • 1. Лексическое значение слова есть психическая реальность, локализованная в сознании человека и имеющая отражательную природу.
  • 2. Лексическое значение несводимо к небольшому количеству дифференциальных сем, отличающих данное значение от значений ограниченной группы противопоставленных ему в системе языка слов; оно включает многочисленные семантические компоненты, фиксирующие все признаки предмета номинации, отраженные общественным сознанием.
  • 3. Лексическое значение слова членимо на компоненты, которые образуют структуру значения. В значении выделяются многочисленные компоненты разных типов и разной степени сложности.
  • 4. Лексическое значение характеризуется нелимитируемо- стыо, выражающейся в невозможности четко определить его границы и исчерпывающе исчислить образующие его структурные компоненты (подробнее см. в работе: Стернин 1985: 157 — 158).

Эта концепция позволяет адекватно описать семантику функционирующего слова, интерпретировать процессы и механизм семантического варьирования слова и хорошо согласуется с данными психологической интроспекции говорящего, с результатами психолингвистических экспериментов (см., па- пример, противопоставление «словарного» и «психологически реального» значений слова в работе Першаева 1982).

В принципиальных аспектах с этой теорией соотносится «континическая концепция слова» Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова, отразившая результаты сопоставительного изучения лексической семантики и ставшая органичной моделью интерпретации слова в рамках «страноведческой» проблематики. Рассматривая слово как «вместилище знания», авторы включают в его значение не только ядро («лексическое понятие»), но и «лексический фон»: «Хотя по своей природе лексический фон прежде всего отражает не внутриязыковую, реляционную семантику, а связь внеязыковых предметов и явлений действительности, он все же должен быть признан «частью языка» и отнесен к сфере ведения лингвистики... Фон ответственен за ассоциативные (парадигматические и синтагматические) связи слова. Именно фон определяет место слова в лексико-семантическом поле. Таким образом, лексический фон, наряду с лексическим понятием, — это способ существования общественного сознания, способ фиксации внеязыковой действительности преимущественно на обыденном, массовом, традиционном уровне ее отражения» (Верещагин, Костомаров 1980: 179 180). По мнению авторов этой теории, «взгляд на

лексический фон как па вместилище, которое стабильно и прочно удерживает в себе совокупность единиц общественного знания... позволяет считать слово важным носителем информации о внеязыковой действительности, в том числе... и об особенностях национальной культуры страны изучаемого языка» (Верещагин, Костомаров 1980: 193).

Достоинством интегрального подхода к лексическому значению, опирающегося на признание отражательной природы лексического значения[4] и в полной мере реализующего эту идею, является последовательный учет своеобразия лексических единиц на фоне единиц других уровней языка, которое заключается в большей детерминированности их значения экстралингви- стическими факторами (наряду с системно-языковыми).

Семантическая специфика лексических единиц детерминируется прежде всего их денотативной отнесенностью. Этот факт подчеркивают многие лексикологи, в том числе исповедующие «дифференциальный» взгляд на лексическое значение. «Лексическое значение слова, — пишет Э.В. Кузнецова, определяется рядом факторов виелингвистических и внутри- лингвистических. Вне лингвистические факторы являются наиболее важными [выделено нами. — Н.И. ]. К ним относятся: 1) связь лексического значения слова с явлениями реальной действительности (денотатами); 2) связь лексического значения слова с понятием как формой мышления, отражающей эти явления действительности. Оба фактора тесно между собой связаны, хотя преломление их в содержании слова различно» (Кузнецова 1989: 18).

На решающую роль денотативного фактора в лексическом значении указывает Д.Н. Шмелев: «Непосредственная обращенность лексики к внеязыковой действительности является ее существенной особенностью по сравнению со всеми другими областями языка... Конечно, возможно изучение значений слов па основе их лексической и синтаксической сочетаемости, т.е. рассмотрение лексических контекстов и синтаксических конструкций, в которых они выступают. Но такое изучение, очень важное для семасиологии, не является само по себе изучением значений слов. Оно дает возможность объективно харастеризовать и в известной мере классифицировать эти значения, но не может раскрыть подлинной природы существующих между ними различий [выделено нами. Н.И.]»

(Шмелев 1973: 15).

Последовательная опора на этот принцип реализуется в исследовании семантического варьирования (см. работы И.А. Стер- иина, А.П. Чудинова, Э.В. Кузнецовой, Н.В. Багичевой и др.). И.А. Стернин пишет: «При содержательном изучении значения важно подчеркнуть необходимость тщательного изучения отношения «значение — предмет>> и в этой связи необходимость тщательного анализа признаков реальных предметов, обозначаемых тем или иным знаком, в целях составления возможно более полного перечня тех их признаков, которые находят отражение в значении и в разной степени актуализируются в различных контекстуальных условиях. Совершенно неправомерно, на наш взгляд, игнорировать предметный ряд языка на основании его «экстралингвистичности»: предмет неразрывно связан со словом, а язык в целом — с предметным миром. Нельзя отрывать язык от его основы. Назначение языка и заключается в идентификации и дифференциации предметов; в предметах и их (отраженном) разнообразии начало языка и мышления, в осуществлении практических операций с ними — смысл существования языка в обществе. Изучение значения слова в тесной связи с обозначаемым предметом — важнейшая предпосылка семантического исследования [выделено нами. — Н.И.]>> (Стернин 1985: 42 — 43).

Осознание широты информации, реализуемой словом, и стремление «обойти» вопросы соотношения значения и знания приводят лингвистов к когнитивным принципам интерпретации семантической реализации слова, в том числе при анализе его метафорического использования[5]. В частности, А.Н. Бараков и Ю.Н. Караулов интерпретируют метафорическую модель, соотносящуюся с метафорическим образом в нашем понимании, как смысловую категорию «способ квантования семантического пространства». В Словаре это выражается в том, что каждый дескриптор представляется в тезаурусной форме — в виде структуры соответствующей области знания, которая выглядит как перечень лексем, эксплицирующих эту модель, например, строение виды строений: дом, здание, крепость/бастион, мост, пирамида, развалины/руины/обломки, теремок, тюрьма, храм, Эйфелева башня; компоненты строений: балка, внутренние покои, дверь, залы, каркас, квартира, коммунальная квартира, коридоры, лабиринты, несущая конструкция, стена, фасад, фундамент, этаж; а также стройка, архитектор (Баранов, Караулов 1994: 46).

В других работах А.Н. Баранов описывает смысловую структуру метафорической модели через понятия фрейма и сценария30, обосновывая это удобством метаязыка, позволяющего при описании процессов метафоризации, в которые вовлекается широкий круг информации, «не делать различий между лингвистической и экстралипгвистической информацией» (Баранов 1991: 187). Более того, по свидетельству Е.С. Кубряковой и Ю.Г. Панкраца, «в когнитивной грамматике противопоставление семантики прагматике (или знаний лингвистических экс- тралипгвистическим) рассматривается в значительной мере как искусственное. Автономность лингвистической семантики признается ошибочной, а толкование значения слова в словар- [6]

ной статье словаря — недостаточным, узким, далеким от когнитивной реальности и даже неадекватным» (Кубрякова, Де- мьяпков 1996: 50). Преимущество когнитивного подхода в этом случае, по словам А.Н. Баранова, как раз и заключается в сознательном игнорировании «довольно зыбкой границы между лингвистическим и экстралингвистическим» (Там же). Он пишет: «...Две смысловые составляющие метафоры — содержание vs фокус и пр. это знания о мире, а языкознание в традиционном понимании не ставит перед собой цели описания действительности и не обладает соответствующим концептуальным аппаратом». И далее справедливо замечает: «Между тем похвальная попытка самоограничения создает для лингвистики множество проблем, одна из которых метафорическое значение» (Баранов 1991: 185).

В то же время, как было показано, и в семасиологии, обращенной к изучению семантики функционирующего слова, созданы предпосылки для интерпретации и описания такого рода смысловых комплексов. Более того, интегральная концепция лексического значения, в общем виде заключающаяся в признании «несводимости реально функционирующего значения к небольшому числу его ядерных сем» (Стериин 1985: 154), во взгляде па лексическое значение как на «бесконечно сложную и избыточную структуру» (Скляревская 1993а: 14), непосредственно соотносится с лингвокогнитивной теорией, исповедующей методы «сверхглубинной» семантики (Паршин 1996: 30). «Differentia specifica такой когнитивной лингвистики, по оценке П.Б. Паршина, — это не столько введение в исследовательский обиход какого-то нового инструментария и/или процедур, сколько снятие запрета на введение в рассмотрение неких новых «далеких от поверхности» теоретических, модельных конструктов», среди которых он упоминает когнитивные структуры типа фрейма М. Минского и Ч. Филлмора, идеализированную когнитивную модель Дж. Ла- коффа [Паршин 1996: 31]. Названные принципы служат базой для разработки принципов концептуального описания семантики образа в составе метафорической модели. Не случайно самым крупным достижением когнитивного направления в американской лингвистике считаются успехи в анализе метафорической системы языка, в том числе составление «Базового списка метафор» для английского языка (Lakoff, Johnson 1980, Lakoff, 1987, Паршин 1996: 31).

Отечественные семасиологи неоднократно подчеркивали, что для постижения природы языковой метафоры плодотворна именно интегральная теория. Интегральная модель значения обладает объяснительной силой при интерпретации не только общеязыковой (в значительной мере стереотипной), но и художественной метафоры. Она позволяет снять противоречия, возникающие перед исследователем, который пытается интерпретировать образование метафорического значения слова с опорой на толкование слова в словаре, т.е. с опорой на узкое («дифференциальное») понимание исходного (прямого) значения. Подобные противоречия фиксируются в ряде работ. Так, в результате анализа субстантивных метафор Г.Н. Скля- ревская делает вывод: «По нашим наблюдениям, актуализо- ваппый в ЯМ признак, как правило, не фигурирует в толковании исходного значения» (Скляревская 1993а: 49). Отсутствие семантической связи между дефинициями исходных и производных, метафорических значений многозначных слов в их словарных толкованиях отмечают Д.Н. Шмелев (Шмелев 1973: 231), А.П. Чудинов (Чудинов 1986: 10 и далее).

Интегральный подход имеет сторонников и за пределами традиционной лингвистики — среди психолингвистов, психологов, которые подтверждают психологическую реальность для носителей языка широко понимаемого лексического значения. Характерна позиция А.А. Залевской, настаивающей на «требовании последовательно учитывать в лингвистических исследованиях значимость «экстралингвистических» параметров, без которых любое описание языка останется далеким от психологической реальности» (Полевые структуры 1989: 16)г>|.

Обзор работ психологов и психолингвистов по этому вопросу см. в работе Стерни и 1985: 29 и далее.

Предлагая концепцию структуры языковой личности, ориентированную на разделение языковой семантики и тезауруса (знаний о мире) в виде двух разных уровней, Ю.Н. Караулов тем не менее отмечает, что «большинство философов и лингвистов склонны связывать семантический уровень непосредственно с гносеологическим, рассматривая значения как одновременно языковые и познавательные структуры...» (Караулов 1987: 175), что в соответствии с этим взглядом «семантика в лексиконе как раз и воплощает сам тезаурус личности, т.е. полностью тождественна знаниям о мире» (Караулов 1987: 90). Отметим некатегоричность утверждений Ю.Н. Караулова: «...Можно попытаться в самом первом приближении показать схематически взаимоотношения и взаимопроникновение уровней языковой личности, рассмотренных ранее порознь, как самостоятельные, отдавая себе отчет, что подобная схема еще не отражает подлинного взаимодействия уровней, но показывает сложность их отношений и невозможность отражения их в двухмерном (а вероятно, и в трехмерном) пространстве» (Там же). Установка на разграничение когнитивных и собственно языковых категорий и на интерпретацию их соотношения через взаимодействие представлена в работе Васильев 1998[7].

Сторонники и противники отождествления «языковой» и «неязыковой» информации, стоящей за словом, сходятся в одном — в признании того, что в процессе речемыслительной деятельности они смыкаются.

При разработке концепции языкового значения неизбежно возникает вопрос о «стратах» информации, стоящей за словом’’3, о статусе чувственно-наглядного элемента. Результаты изучения семантического варьирования показали высокую степень коммуникативной релевантности информации эмпирического характера при реализации прямого значения слова и в процессе метафоризации. Актуализация может затрагивать различные стороны обозначаемой словом реалии, и актуальный смысл включает не только понятийную часть его значения, но и эмпирическую[8] [9].

О значительной роли чувственного элемента пишут О.И. Блинова, Н.А. Лукьянова, В.С. Тюхтин, А.И. Федоров, М.И. Чере- мисина, О.А. Леонтович, Ш. Балли, Б.М. Гаспаров, Н.А. Илюхина, М.Б. Увижева[10]. Г.Н. Скляревская отмечает безусловное преобладание чувственно-наглядных элементов в качестве основания переноса при метафоризации.

Признанием коммуникативной роли чувственного образа предмета стало включение его сторонниками широкого подхода в состав лексического значения. В работах: Стернин 1985, Э.В. Кузнецова 1989 эта часть значения, представляющая одну из форм психического освоения и хранения денотата, именуется эмпирическим макрокомпонентом. По своей природе он является сложным образованием, включает типовые сенсорные «отпечатки» реалии в виде чувственно-наглядных представлений: зрительных (в словах красный, желтый), слуховых {громкий), вкусовых {горький), тактильных {шершавый, холодный, липкость, боль), обонятельных (аромат) (Стернин 1979, Гаспаров 1996).

Наиболее развернуто эта часть лексического значения рассмотрена в работах И.А. Стернина. Е.М. Верещагин и В.Г. Костомаров в составе лексического значения выделяют лишь зрительный образ реалии (Верещагин, Костомаров 1980: 196 —197). Думается, что эмпирический компонент в сознании носителей языка представлен не только указанными сенсорными представлениями, но и впечатлениями психофизиологического и собственно психологического характера (результатами переживания), описываемыми в понятиях типовых состояний. Эта разновидность эмпирического компонента содержится прежде всего в семантике имен состояний — слов типа радость, нежность, досада, дремота, устать, нездоровиться.

Эмпирический образ формируется в процессе освоения человеком действительности, что обусловливает его динамизм и неодномерность. И. А. Стернин пишет: «Эмпирический компонент — это, с одной стороны, общее в индивидуальных представлениях, связываемых со знаком носителями языка; он языковой структуры должны быть в данном случае пригодны для того, чтобы вне самой вещи представлять ее в человеческом общении и познании, т.е. создавать в своей организации второй мир — идеальный мир, в котором существуют зафиксированные в языковой структуре сами реальные предметы» (Колшанский 1980: 6 — 7).

включает наиболее характерные внешние, чувственные особенности предмета, например, часы — циферблат, стрелки, характерный звук и т.д. Эти элементы уже содержат в себе обобщение, являясь отвлечением от менее выделяющихся, менее заметных признаков. С другой стороны, сознанию человека с его высоко развитым абстрактным мышлением свойственно «рационализировать» чувственное познание. Чувственные данные, получаемые человеком, обязательно подвергаются в той или иной степени логической обработке, упорядочению, поступают в упорядоченную систему наших знаний. По мере накопления информации об объекте происходит усложнение образа, который может достигнуть довольно высокого уровня абстракции, например, в случае с образованием образа-схемы, образа-плана, образа-модели» (Стернин 1985: 133).

О разных уровнях абстрагирования знания пишет и П.Н. Денисов: «В нашей нервной сети, психике, мозге, «душе» есть громадные запасы и залежи сведений о предметном мире, его целостных и фрагментарных «ликах» и абстрагированных признаках предметов, явлений, ситуаций, о людях и вещах, о местах и маршрутах, о запахах, цветах, формах, узорах и т.д.

Эти, так сказать, «нервносистемные энциклопедии и словари» должны причисляться к первому, предметному уровню отражения действительности. Нас не должны особенно смущать уровни абстракции, как бы неизбежные в обоих полушариях. Память на запахи, невербальные звуки (шум, треск...), осязательные ощущения твердости, мягкости, шерсти, тепла и т.п., относясь как бы к правому, предметному уровню, фактически манифестируют абстрактную категорию признака... [здесь и далее выделено нами. — Н.И. ]. В самой высокоорга- низованности мозга заложено достаточное количество уровней абстракции и различных категоризаций» (Денисов 1993: 77 — 78). По мере накопления знаний о реалии ее эмпирический образ в сознании не только абстрагируется, но и, с другой стороны, развивает вариантность^.

36 О вариантности, множественности эмпирического представления пишет Б.М. Гаспаров (Гаспаров 1996: 256, 268).

Понятие образа как эмпирического конструкта разрабатывается в лингвокогнитивных и психологических исследованиях. Ю.Н. Караулов называет образ как одну из основных единиц второго, тезаурусного, уровня57 языковой личности, как единицу «промежуточного языка», который выступает «посредником между биологическими, имеющими физико-химическую природу, языками мозга, т.е. языками взаимодействия нейронов, и артикулируемым человеческим языком» (Караулов 1987: 9). Среди других единиц этого уровня (двигательное представление, гештальт, фрейм, пропозиция, символ, формула, диаграмма и др.) образ, по оценке Ю.Н. Караулова, является «самым распространенным представителем рассматриваемого нами феномена и принадлежностью всех концепций, связанных с психологическим и лингвистическим изучением речемыслительной деятельности» (Караулов 1987: 190).

Приведем фрагмент его обзора лингвокогнитивных и психологических концепций, использующих это понятие: «Образы восприятия — наиболее типичные и чаще всего упоминающиеся элементы промежуточного языка, которые возникают как отражение в сознании реальных предметов, действий и событий, отличаются наглядностью, синтетичностью и синкретизмом, недискретностыо, а значит, отсутствием детализации и известной схематичностью, статистическим преобладанием среди них феноменов зрительной природы... Что касается терминологического обозначения... то все они так или иначе эксплуатируют вынесенный в заголовок общий термин [образ. - Н.И.], снабжая его той или иной дополнительной характеристикой, подчеркивающей одно из существенных его свойств. Так, Н.И. Жинкин говорит об «образах реальных предметов»

  • 57 Ю.Н. Караулов выделяет следующие уровни языковой личности: 1) вербально-семантический, или лексикон личности, понимаемый в широком смысле и включающий фонд грамматических знаний, 2) лингво- когнитивный, или тезаурус личности, система знаний о мире, 3) мотивационный, или уровень деятельностно-коммуникативных потребностей, отражающий прагматикой личности, систему ее целей, мотивов, установок, интенциональностей. См. об этом в работе: Караулов 1987: 238.
  • (ср. у него само название промежуточного языка — «универсальный предмет и ы й код»), зрительных и слуховых образах; С.М. Шалютин оперирует термином «чувственно- наглядные образы»; Ban дер Верден выстраивает ряд из акустических, двигательных и наглядных образов. ...А Пейвио единицу репрезентации знаний называет «имагеном», обозначая таким образом перцептивный аналог внешних явлений, т.е. тот же образ, характеризующийся иконической природой и недискретностыо. Для ряда ученых предпочтительным в том же значении оказывается термин «представление», наглядное представление, конкретное (предметное. Ю.К.) представление, причем в этом случае обязательно подчеркивается первичность данного явления, его иачинательность, зачаточность, потенциальность, я бы сказал своеобразная невербальная за- головочность, чреватая перерастанием в более усложненный образ...» (Караулов 1987: 189-190).

Эмпирическая форма психологического существования денотата находится в неразрывной связи со второй — понятийной формой. Эти разнородные пласты информации, обнаруживающие себя при реализации слова, описываются в рамках интегральной теории лексического значения в качестве основных макрокомпонентов значения — денотативно-понятийного и эмпирического (см. работы И.А. Стериина, Э.В. Кузнецовой).

Соотношение эмпирического и понятийного как форм знания о реалии вполне согласуется с нейролингвистическими данными о функциональной асимметрии головного мозга, что используется в качестве аргументов и в лексикологических работах: «Функцией левого полушария является оперирование вербально-знаковой информацией в ее экспрессивной форме, а также чтение и счет... Левое полушарие функционально специализируется на дискретных и аналитических (алгебраических) процедурах и процессах. Оно осуществляет последовательные операции, которые обеспечивают логически непротиворечивый анализ предметов и явлений по определенному числу признаков.

Функцией правого полушария (в отличие от левого) является оперирование образами, ориентация в пространстве, различение музыкальных тонов, мелодий и невербальных звуков, распознавание сложных объектов (в частности, человеческих лиц), продуцирование сновидений... Правое полушарие функционально специализируется на пространственно-образных, непрерывных (геометрических) процессах. Это мышление симультанное (мгновенно схватывающее) и синтетическое, поскольку оно создает возможность одномоментного «схватывания» многочисленных свойств объектов в их взаимосвязи друг с другом и во взаимодействии со свойствами других объектов, что обеспечивает целостность восприятия. Благодаря такому взаимодействию образов сразу в нескольких смысловых плоскостях они приобретают свойство многоплановости. ...Конечно, оба полушария работают ансамблем, так как они соединены нейрофизиологически так называемым мозолистым телом, которое осуществляет обмен нервными импульсами между обоими полушариями головного мозга, обеспечивая их координированную работу. Таким образом, не исключено, что внутренняя сторона слова может быть как бы «распластана» или «разверстана» в мозгу: компонентная, семная структура значения может находиться в левом полушарии дискретных процедур, а образ, рождаемый словом, в правом полушарии целостных гештальтов [выделено нами. Н.И.], по ввиду связи между полушариями человек субъективно воспринимает значение слова как нечто единое» (Денисов 1993: 72 73).

Двойственность отражения предмета в психике — как понятия и как образа — П.Н. Денисов считает «первой исходной универсалией языка», обусловливающей две главные версии семантики понятийно-аналитическую и образно-чувственную: «Как вербально-знаковая система ...язык опирается на левое полушарие (дифференциальные признаки, система значимостей, чистых противопоставлений, компонентный анализ...), как симультанное целое, как ассоциативный наплыв и порыв, как целостно-образное и пространственно-временное воспроизведение человеческой деятельности... язык опирается на правое полушарие...» (Денисов 1993: 76).

Таким образом, психолингвистический, когнитивный, нейрофизиологический, семасиологический аспекты изучения убеждают в существовании обширного (ограниченного объективными свойствами реалии и возможностями их познания человеком) объема информации, имеющей статус лингвистически релевантной.

Объем денотативно обусловленного знания, составляющего семантический потенциал слова и образа, обозначим как понятийно-эмпирический конструкт, который объединяет две формы психического существования реалии: понятийную форму, отражающую признаки денотата в структурированном виде, и эмпирическую форму, отражающую денотат в виде чувственно-наглядного отпечатка. Этот многослойный и в разной мере структурированный понятийно-эмпирический конструкт рассматривается как способ хранения информации о денотате.

Понятийно-эмпирический конструкт заключает ядерную, денотативно обусловленную часть лексического значения[11] — в противопоставлении ее той части значения, которая отражает системно-языковые (лексические, грамматические, словообразовательные, стилистические и т.п.) характеристики лексемы.

Широкое понимание лексического значения сближает его по линии денотативно обусловленной части — с семантическим потенциалом образа. Средства лексической экспликации образа, объединяемые в ассоциативно-семантическое поле, покрывают одну денотативную сферу, их совокупная семантика образует единый семантический континуум, соотносится со сложным фреймом.

С этим семантическим континуумом непосредственно соотносятся базовые имена — слова дом и здание, огонь и гореть, конь и лошадь как экспликаторы соответствующих образов. Другие слова, входящие в соответствующие АСП и отражающие образ в том или ином ракурсе, соотносятся также с данным семантическим континуумом, актуализируя ту или иную его часть. Например, лексема запрячь отражает знание не только о конкретных действиях человека, но и о ситуации в целом: о копе и упряжи, о цели действий. Лексема узда передает сведения о предназначении реалии, о животном и его свойствах, обусловливающих использование этого элемента упряжи, о способах манипуляции с уздой как средством управления конем и воспроизводит любую часть этой информации, воплощая и образ коня.

Сказанное предопределяет целесообразность обращения к семасиологическим категориям и принципам интегральной концепции лексического значения для интерпретации семантической структуры образа. При очевидном различии таких единиц, как слово и образ, по линии семантики и закономерностей функционирования они обнаруживают соизмеримость по следующим линиям:

объемный характер семантики обеих единиц, представляющих реалию в понятийной и эмпирической форме; понятийно-эмпирическая форма обусловливает разноплановость содержания и, с другой стороны, глубину его развертывания, невозможность исчислить признаки в их конечном, элементарном виде;

динамический характер семантики, выражающийся в постоянном (по мере накопления опыта) усложнении знания о реалии в сознании носителя языка;

широкое семантическое варьирование обеих единиц в процессе их функционирования при прямом и метафорическом воспроизведении.

Образ получает речевую реализацию именно в слове и во всем семантическом объеме воплощается через значение отдельных слов. Иначе говоря, слово является формой и способом вербализации образа, при этом каждое конкретное слово одной из многих форм[12]. Не менее важно учитывать многообразие средств его воплощения и при выявлении статуса конкретных смыслов в структуре образа[13].

Семантический потенциал образа представляет собой чрезвычайно емкое образование, аккумулирующее информацию разного характера, границы которой невозможно очертить с полной определенностью[14].

Безграничность семантики образа очевидна по отношению к эмпирическому представлению, существующему в сознании в виде многообразных вариантов, в разнообразных связях с другими реалиями. Столь же разнопланово представлены структурированные понятийные признаки, отражающие свойства реалии. Эти две ипостаси обусловливают неисчерпаемость семантического потенциала образа, в том числе в метафорическом воспроизведении, его «безграничный полисемантизм».

В частности, семантический потенциал метафорического образа копя — лошади (который при описании семантической структуры лексем АСП характеризовался как набор сем и даже как интегральная сема «конь» в значении многих слов) предстает в виде сложного, многомерно структурированного смыслового комплекса. Вместе с тем направления структурирования знания о коне и основные блоки информации соотносятся с параметрами структуры АСП.

Семантика метафорического образа коня — лошади заключает в себе результаты многоаспектного отражения этой реалии в сознании языкового коллектива. Среди составляющих образа — знания о внешних признаках коня, о его физических характеристиках, о типичных проявлениях поведения, особенностях темперамента, о роли в практической деятельности человека, представления о многообразных ощущениях, свойственных коню (моделируемых по типу человеческих), представления о его связях с другими реалиями в типовых ситуациях и т.д. Конь оказывается представлен в образе сквозь призму отношения к нему человека в разных ситуациях, в свете разных оценок — от утилитарных до эстетических.

Актуализируемые при метафорическом воплощении образа смыслы различаются степенью регулярности воспроизведения, при этом многие из них характеризуются высокой степенью коммуникативной релевантности.

Структурирование семантического потенциала образного комплекса возможно в процессе его анализа и описания в разных направлениях, из которых реализуются следующие.

1. Принятое в работе широкое понимание образа (с учетом ситуативных связей реалии) делает необходимым его структурирование и терминологическое разграничение макрообъекта и его элементов. В этом качестве предлагаются понятия макрообраза и микрообраза. Реалия, взятая в аспекте ее связей с другими реалиями, квалифицируется как образный комплекс {макрообраз), входящие в его состав образы отдельных реалий — как микрообразы (образы коня, всадника, узды и др.).

Макрообраз обычно объединяет 1) базовый микрообраз, отражающий основную реалию (образ коня или растения, дома, огня, вина, водного потока и т.д.), 2) микрообраз человека, находящегося в том или ином отношении к реалии (образ всадника, берейтора, хозяина и т.д. по отношению к коню; образ садовника, сеятеля и т.д. по отношению к растению; образ строителя, обитателя и т.д. по отношению к дому), 3) другие микрообразы, отражающие связи базовой реалии (упряжь, конюшня и т.д. по отношению к коню; почва, влага, оранжерея и т.д. по отношению к растению; строительные материалы, орудия и т.д. по отношению к дому).

Типичной является связь базового микрообраза и микрообраза человека. То есть в семантическом потенциале образа на- турфакта или артефакта отражается его связь с человеком, например: образ коня — всадник, оседлать и т.д., образ дома строить, архитектор, обитать, уютный, житель и т.д., образ огня — зажечь, обжечься, погасить и т.д., образ воды — плавать, окунуться, разлить, мыть и т.д., образ вина хмелеть, трезвый, опьянение и т.д. В этой закономерности проявляется антропоцентризм образа как результата отражения окружающего мира в сознании.

Наличие и типы других микрообразов в составе макрообраза обусловливаются денотативной спецификой реалии, легшей в основу базового образа, и логикой его вовлеченности в связи с иными реалиями в деятельности человека. Взгляд на образ в объеме макрообраза и означенный ракурс его структурирования являются следствием специфики отражения реалии сознанием: любая реалия неизбежно запечатлевается в ее типовых связях с другими, смежными, реалиями, на которые проецируются и в связях с которыми проявляются ее свойства. Иными словами, структурирование образа в гаком разрезе выявляет недискретность как одну из форм его существования и обусловленную этим возможность его лишь условного отграничения от тех, в связях с которыми он запечатлен в коллективном языковом сознании[15]. Иначе говоря, являясь фрагментом недискретной образной картины, образ в полной мере сохраняет в себе это свойство[16]. Для интерпретации образа в свете этого его свойства нами используется понятие макрообраза и понятие варьирования.

В составе анализируемого макрообраза «конь — лошадь» противопоставляются микрообразы коня (занимающий центральное место), упряжи и человека (находящегося в тех или иных отношениях к кошо). Учитывая тесную связь трех микрообразов, отражающуюся в многочисленных фактах их не- расчлеиениой номинации (посредством лексем типа обуздать, понукать, всадник и др.), отметим трудности (а иногда и условность) абстрагирования каждого микрообраза от смежных.

2. В условиях многомерности семантики макрообраза и микрообразов встает вопрос о единицах ее «измерения», единицах описания его семантических компонентов. В поисках единиц параметризации образа мы обращаемся к опыту систематизированного описания семантики слов, многоаспектность которой (особенно по отношению к существительным) подчеркивается многими лингвистами (Д.Н. Шмелев, А.П. Чудинов, М.В. Никитин, И.А. Стер- нин и др.).

В качестве единиц использованы понятия аспекта, семантического признака и сеяного конкретизатора, обоснованные в таком соотношении в работах И.А. Стернина и используемые применительно к значению слова другими учеными[17].

Категорию аспекта И.А. Стернин ввел в качестве единицы инвентаризации в «сводном каталоге семантических компонентов» (Стернин 1985: 151), составленном на материале многих тематических групп существительных[18]. Он выделил 11 аспектов с присущим каждому набором признаков, «отражающих наиболее активную часть семного состава существительного» (Там же): материально вещественный (габариты, вес, высота, внешние очертания, цвет, звучание и др.), биологический (потребность в пище, здоровье, биологическое состояние, отношение к противоположному полу), пространственный (место функционирования объекта, типичные конструктивные элементы, самостоятельность приведения в действие и др.), временной (характерность для определенного момента, срок существования (возраст) и др.), социально психологический (интеллектуальный уровень, профессиональный уровень, характер и др.), общественно-значимостный (дороговизна, модность, дефицитность и др.), социально-культурный (категория лиц, пользующихся объектом, отражаемый объектом материальный (а также научно-технический, социально-политический, моральный уровень общества), утилитарный (полезность для общества, требуемое объектом отношение, основное назначение объекта, требуемые усилия для обращения с объектом, вызываемые объектом эмоции и др.), функционально- деятельностный (скорость; сила; активность, производительность; ловкость, маневренность; типичное поведение; эффективность действия)[19].

Поскольку образный комплекс «конь — лошадь» отражает предметную реалию, считаем возможным при систематике его семантического потенциала взять за основу предложенный И.А. Стерниным перечень аспектов вместе с составляющими их семантическими признаками и семиыми конкретизаторами (Стернин 1985: 151 155), внеся необходимые коррективы.

Коррективы, продиктованные стремлением к крупнопланово- сти описания, приоритетным вниманием к признакам, актуальным при метафорическом функционировании образа (в работе И.А. Стернина учитывались семы, частотные при варьировании прямого значения существительных), свелись к уменьшению состава аспектов и признаков и некоторому перераспределению признаков между аспектами.

Многообразие признаков коня, отраженных в сознании языкового коллектива, описывается следующими аспектами: материально-физическим, биологическим, психофизиологическим, психологическим, функциональным и утилитарным.

Семантический потенциал каждого микрообраза описывается в виде характерного для него набора аспектов, отражающего денотативное своеобразие стоящей за ним реалии: животного, артефакта или человека — и позволяет крупнопланово очертить его семантические контуры.

При всем различии трех названных микрообразов два аспекта оказываются общими для них: материально-физический и функциональный. Они практически исчерпывают диапазон актуальных в метафорическом использовании признаков образов упряжи, а в других образах дополняются иными, связанными с денотативной спецификой стоящих за ними реалий. Наиболее богатый состав аспектов, актуальных в метафорическом использовании, демонстрирует центральный образ — образ коня. В целом наиболее коммуникативно значимым для трех образов оказывается функциональный аспект семантики.

На важность функциональных признаков в семантике слов, прежде всего названий артефактов, указывает Д.Н. Шмелев. Он демонстрирует конститутивную роль функционального признака в семантике слов разных тематических групп, прежде всего конкретных существительных: «По существу лингвистическое определение целого ряда «конкретных» существительных заключается в соотнесении именно данного элемента с обобщенным признаком слова, так, например, «назначение» + «предмет» дает значение «орудия, приспособления» (также «места, помещения, предназначенного для»; ср. мойка, училище, завод, институт и т.п.); «назначение» + «лицо» дает значение «профессия, должность» и т.д.» (Шмелев 1973: 238). С приведенным перечнем тематических групп в составе рассматриваемого АСП непосредственно соотносятся наименования элементов упряжи, мест содержания животного, а также наименования человека в его ролях по отношению к коню. В сноске Д.Н. Шмелев добавляет: «Люди приспосабливают для определенной функции и то, что создано природой». Этот вывод подтверждается анализом образа коня, в семантике которого функциональный аспект занимает важное место.

Каждый из аспектов, представляющих какую-либо сторону образа, включает ряд конкретизирующих признаков. В свою очередь, каждый признак в структуре образа представлен вариантами, которые могут быть описаны через понятие семного кон- кретизатора. Например, семантический признак «пол», входящий в состав биологического аспекта, представлен в структуре образа двумя конкретными вариантами: «мужской пол» и «женский пол». Каждый из этих вариантов при дальнейшем анализе обнаруживает «глубину» семантического развертывания, взаимодействуя с признаками других аспектов: психофизиологического, функционального и пр. Понятия аспекта, семантического признака и семного конкретизатора, описывающие свойство реалии на трех уровнях абстракции, разворачивают вглубь представление о потенциале образного комплекса.

Воплощению образа с актуализацией любого признака служит лексика, которая входит в состав АСП «копь — лошадь», а также лексика более широкой денотативной отнесенности, не связанная с воплощением лишь данного образа, но называющая признаки, типичные и для коня. Иначе говоря, каждый признак во всем диапазоне конкретизаторов своеобразно «распределяется» в лексическом пространстве АСП, и последнее можно определить как лексическую «одежду» образа, многообразно эксплицирующую его структуру. Например, образ коня с акцентировкой признака «движущийся» в варианте «быстро бегущий» может быть воплощен лексемами рысмк, скакун, галопом, рысистый и др., а также лексемами с более широкой денотативной отнесенностью быстрый, лететь, мчаться и т.д. При этом в значениях воплощающих его лексем смысл может иметь статус категориально-лексической, дифференциальной или потенциальной семы.

Наличие в составе АСП средств, специализированных для выражения данного признака, свидетельствует о его актуальности для образа, а количественный состав таких средств показывает его удельный вес в структуре образа.

На фоне богатого семантического потенциала образа, реализующегося при метафорическом функционировании, обращают на себя внимание высокочастотные смыслы, а также регулярные для данной языковой системы комбинации этих смыслов типовые семантические комплексы, которые имеют статус доминантных, отражают специфику образа, его национально-культурное своеобразие и играют в семантике макрообраза системообразующую роль.

3. Основания органической связи микрообразов, их семантической соотносительности специально анализируются в заключительной части главы, где они рассматриваются в аспекте объединяющих их ситуативных связей.

Соотносительные смыслы, входящие в структуру разных микрообразов, при воплощении образа представлены в разной логической категоризации, например: «управляемый» (конь) «управляющий» (всадник) «средство управления» (вожжи); «являющийся тягловой силой» (конь) «использующий тягловую силу» (возница) — «перемещающийся при помощи тягловой силы» (воз) и т.д.

Этот ракурс репрезентации семантического потенциала макрообраза обнажает специфику системообразующих связей в семантическом потенциале микрообраза (а также в АСП как типе парадигмы). Роль этих связей выполняют доминантные смыслы, входящие в семантику разных микрообразов и представленные в лексических значениях эксплицирующих их слов в разном категориальном оформлении.

Названные направления определяют логику описания семантического потенциала образа в данной главе. Движение в направлении макрообраз —> микрообраз -> аспект —> семантический признак —> семный конкретизатор, т.е. от макроракурса к микроракурсу картины, отражает этап аналитического структурирования семантического потенциала образа; движение по линиям микрообраз —> его типовые связи в рамках ситуации и семантический признак —> организуемая им ситуация — этап синтеза фрагментов в общую семантическую структуру макрообраза.

В последующих трех разделах рассматриваются признаки, актуализируемые в условиях метафорического использования образа, т.е. в условиях «освобождения» семантической темы соответствующих слов, обнажения «фокуса» метафоры. При метафорическом функционировании образа наблюдается, с одной стороны, сохранение целостного представления о реалии в качестве «образного» плана, а с другой — даже в случаях диффузной семантической реализации воплощающих образ слов «компонентное развертывание образа» (П.Н. Денисов), разложение его семантического потенциала на составляющие, которые допускают систематизацию.

  • [1] Подробнее о сути обоих подходов, об их соотношении см. Стернин1979, Скляревская 1993а.
  • [2] В американской лингвистике, по оценке А. Ченки, в сходныхусловиях возникло когнитивное направление, явившееся «в значительной степени реакцией на неудовлетворенность подходом к семантике,принятым в господствующем течении лингвистической теории. В связи сэтим возрастал интерес к развитию понятия значения, являющегося реалистическим с психологической точки зрения, т.е. к чему-то такому,
  • [3] Другими словами, по мнению М.В. Никитина, «в когнитивномаспекте лексические значения слов представляют собой сложные образования, па структуру которых спроецированы связи и отношенияконцептуальных систем сознания» (Никитин 1983: 26).
  • [4] Отражательная концепция значения «предполагает, что в значении отражается широкий круг признаков, проявляющихся у предмета вразных ситуациях, в разные периоды его функционирования, признаковболее или менее существенных» (Стернин 1985: 14—18).
  • [5] См. работы: Баранов, Караулов 1991, 1994, Теория метафоры1990, Н.А. Кузьмина 1991, 1995 и др. Обширную библиографию повопросам когнитивной интерпретации языковых единиц см. в работах:Кубрякова, Демьянков 1996: 207 — 242.
  • [6] «Фрейм — это описание типизированной ситуации (в частном случае — описание типизированного объекта), состоящее из слотов. Каждый слот представляет собой некоторый тип информации, релевантныйдля описываемого фрагмента действительности» (Баранов 1991: 186). Так,среди слотов фрейма корабля А.Н. Баранов называет корпус, двигатель,руль, команду, капитана, пассажиров и т.д. в зависимости от необходимойстепени подробности. См. об этом работы: Баранов 1987, Минский 1979,Кубрякова, Демьяиков 1996, Петров, Герасимов 1988. В свете когнитивного подхода значение слова предстает как «сложный фрейм, модифицирующийся в каждой проблемной ситуации» (Баранов 1991: 187).
  • [7] Здесь же содержится обзор точек зрения по вопросу о соотношении этих категорий в традиционной отечественной лингвистике и вкогиитологии. :>3 Б.Н. Головин утверждает, что до последнего времени лингвистымало внимания обращали на соотношение языка и сознания, изучая нопреимуществу соотношение языка и мышления. Этим он склонен объяснять тот факт, что «важнейший вопрос лингвистической теории — осущности значения слова — получил однобокое освещение в науке. Эта
  • [8] однобокость выразилась в том, что значение слова стало отождествляться только с понятиями, выражаемыми словами, или его, значение, сталиобъявлять структурно-языковым феноменом, соотнесенным опягь-такитолько с понятиями ...как будто семантика слов и фразеологизмов ничего, кроме информации о понятиях, в себе не содержит» (Березин,Головин 1979: 71, 74-75).
  • [9] «Эмпирический компонент значения слова, — пишет И.А. Стер-нин, — играет важную роль в процессе общения, часто составляя актуальный смысл знака и осуществляя текущую дифференциацию референтов в акте речи» (Стерпим 1985: 143).
  • [10] Ярким примером коммуникативной роли эмпирического образаявляется способ характеристики запаха, вкуса, звука, цвета и др. Приограниченном наборе средств характеристики запаха (лексемы пахнуть,запах, душистый, ароматный, зловонный и нек. др. не обеспечиваютконкретизации запаха) в речи складывается механизм косвенной передачи этой информации. Суть его сводится к актуализации в значениислов обонятельного образа предмета, который является эталонным носителем данного типа запаха: пахнет духами — краской — чесноком —ландышем — хвоей — нафталином; запах больницы — парикмахерской — столовой (Илюхина, Увижева 1989). В свете понимания образакак способа хранения и языкового воспроизведения информации о действительности интересны рассуждения Г.В. Колшанского: «...Языковаяструктура должна быть рассмотрена под углом зрения ее способности всубъективной человеческой материальной форме передавать адекватносаму реальность. Нельзя избежать той прямой презумпции, что языковая структура в ее форме, совершенно отличной от формы самой вещи,все-таки репрезентирует эту вещь и дает возможность человеку оперировать ею в практическом и теоретическом познании. Элементы этой
  • [11] С понятийно-эмпирическим конструктом соотносится широко признанное «отражательное» определение значения слова А.И. Смирниц-кого: «Значение слова есть известное отображение предмета, явленияили отношения в сознании (или аналогичное но своему характеру психическое образование, конструированное из отображений отдельныхэлементов действительности), входящее в структуру слова в качестветак называемой внутренней его стороны, по отношению к которой звучание слова выступает как материальная оболочка, необходимая не толькодля выражения значения и для сообщения его другим людям, но и длясамого его возникновения, формирования, существования и развития»(Смирницкий 1955: 89).
  • [12] По аналогии с определением значения слова Е.С. Кубряковой(«Значением слова становится концепт, “схваченный знаком”» (Цит.по: Кубрякова, Демьянков: 92) семантический потенциал образа можноопределить как концепт, схваченный системой знаков, эксплицирующихэтот образ.
  • [13] Так, учет семантических функций слов — названий уиряжи (узда,хомут, вожжи и др.) и глаголов типа обуздать, запрячь, регулярноиспользующихся при воспроизведении образа с акцентировкой смысла«несвобода», позволил установить доминантный статус этого смысла всемантической структуре образа, хотя при использовании базовых словконь, лошадь, жеребец и подобных этот смысл частотностью не отличается и в словарях не отмечается.
  • [14] в| Вопрос о границах семантического потенциала образа напрямуюсоотносится с вопросом о границах лексического значения, на которыйИ.А. Стернин дает такой ответ: «Конкретный, предельный объем у лексического значения есть, но он практически не может быть исчислен.Данное обстоятельство, однако, не дает оснований для исследовательского пессимизма. Нелимитируемость значения не свидетельствует о невозможности описания значения, а лишь ставит вопрос о различных уровнях глубины и адекватности его описания. Каждый такой уровень будетобусловлен практическими задачами описания» (Стернин 1985: 19).
  • [15] Недискретность отражения действительности сознанием ярко обнаруживает себя в категории образа, поскольку на него не распространяется иллюзия “отдельное слово — отдельная реалия”: он эксплицируетсяразными словами, в том числе, с одной стороны, существительными,называющими его как отдельную сущность (конь, скакун, но: табун,подвода), с другой — глаголами, называющими отношения этой реалиис другими (седлать, понукать).
  • [16] Эго свойство метафоры отмечает А.Н. Баранов: «Едва ли не единственным языковым феноменом, вносящим недискретность в дискретную структуру языка, является метафора» (Баранов 1991: 188).
  • [17] Соотносительные понятия предложены В.Г. Гаком, ср.: «На первом уровне [из трех выделяемых им: уровня действительности, уровнямышления и уровня языка. — Н.И. выделяются подлежащие обозначению элементы ситуации, которые характеризуются определеннымисвойствами (а с и е к т а м и). Внутри каждого аспекта определяетсяразличительная черта. ...Так, некоторое движение можно определитьпо направлению или способу передвижения или по обоим аспектамодновременно. ...Отражение элемента ситуации в плане содержанияобразует семантему, отражение аспекта — семантическую категорию,а отражение отличительной черты данного аспекта — семантическийкомпонент, или сему. ...По отношению к семе семантическая категориявыступает как “сверхсема” или “архисема”» (Гак 1972а: 369 — 370). Вконцепции Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова используется понятие«семантическая доля» (СД), под которой понимаются элементарныесоставляющие общего понятия. В работах последних лет в сходной систематизирующей функции используются когнитивные понятия фрейма(подфрейма), слота и др. (см. работы А.Н. Баранова, Н.А. Кузьминой,С.А. Мегентесова, Е.Г. Малышевой, Ю.Б. Феденевой и др.), которыепри всей привлекательности все же как категории иной научной парадигмы представляются не вполне соотносящимися с собственно семасиологическим понятийно-терминологическим аппаратом.
  • [18] 6,1 Именно существительные (особенно конкретно-предметные), обладающие емкой семантикой, значительной семантической периферией,в своих семантических границах смыкаются с образом.
  • [19] При систематике антропоморфных метафор в составе терминовмикроэлектроники Э.А. Лапиня среди линий аналогии (но сути — в качестве аспектов) в интенсионале этих метафор выделяет биологическиехарактеристики людей, виды движения, семейные отношения, социальные отношения, социальные характеристики (Лапиня 1988: 142 — 143).
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >