Наречные конструкции как основные экспликаторы локативных отношений

Пространственная картина мира поэта, как и временная, выстраивается, в первую очередь, широким использованием локативных лексем. Уже в ранних стихотворениях мы обнаруживаем слова со значением пространства, своеобразные локативы, для которых нехарактерно значение конкретного места, лексемы же с обобщающим, определяющим значением, вопросительные слова представлены в самых различных вариантах:

В слободах моих - междуцарствие,

Чернецы коварствуют.

Всяк родится в одежды царские,

Псари - царствуют.

Локативное значение в текстах Марины Цветаевой заложено во всех уровнях языковой организации. Самыми яркими представителями являются локативы-слова, выраженные определительными и указательными местоименными наречиями: там, тут, везде, всюду, здесь, итак, в отличие от многочисленных и частотных темпоральных именных лексем, пространство передается в основном наречиями.

«Плохое оправданье» (1910):

Только ночыо душе посылаются знаки оттуда,

Откуда все ночное, как книгу, от всех береги!

Откуда такая нежность?

В стихотворении, которое начинается с вопросительного локатива, эта строка повторяется четыре раза, то есть автор все время ищет, откуда же все это: вдохновение, волнения, трепет сердца, возможно, все это идет от далеких пространств-миров, отголоски которых могут слышать лишь избранные. Наречие- вопрос откуда? и ответ оттуда в текстах поэта появляются в течение всего ее творчества. Ее вечный поиск истины - это поиск путей, но вся драма ее жизни в том, что Марина Цветаева не видит рядом с собой того мира, того пространства, где бы ей было уютно, хорошо, именно поэтому появляются в стихах всеобъемлющие местоименного происхождения (вопросительные и определительные) конструкции: где, откуда, куда и все пути, всех дорог, везде, повсюду.

Откуда-то из древних утр туманных - Как нас любил, слепых и безымянных.

1920

Часто па этот вопрос поэт сам же отвечает: везде, повсюду. В стихотворении из цикла «Провода» прослеживается идея пантеистического слияния поэта с природой и со всем окружающим ее пространством:

Перестрадай же меня! Я всюду:

Зори и руды я, хлеб и вздох.

Есмь я и буду я, и добуду Губы - как душу добудет Бог.

Примечательно, что эти локативные лексемы как концептуально значимые слова выделены в стихотворении Максимилиана Волошина «Марине Цветаевой», написанном еще в 1910 году:

Ваша книга странно взволновала - В ней сокрытое обнажено,

В ней страна, где всех путей начало,

Но куда возврата не дано.

Помню все: рассвет, сиявший строго,

Жажду сразу всех земных дорог,

Всех путей... И было все... так много!

Как давно я перешел порог!...

Ваша книга - это весть «оттуда»,

Утренняя благостная весть.

Я так давно уж не приемлю чуда,

Но так сладко слышать: «Чудо - есть!».

Из киши «Марина Цветаева в воспоминаниях современников». М., 2002

М. Волошин сумел уловить основные векторы в творческих поисках Марины Цветаевой уже по ее первый книге стихов «Вечерний альбом»: это книга «оттуда», по мнению критика, где всех путей начало, но куда вернуться уже нельзя. Трактовать эту фразу можно двояко: непосредственное и простое объяснение - это строки из детства: нам же ближе интерпретация этого «всех путей начало» как того, великого мира, куда путь открыт не всем, мира высокой поэзии и неземного духа!

Стихотворение, перенасыщенное локативными словами, «В Париже», 1909:

Шумны вечерние бульвары,

Последний луч зари угас,

Везде, везде все пары, пары,

Дрожанье губ и дерзость глаз.

Я здесь одна. К стволу каштана Прильнуть так сладко голове!

И в сердце плачет стих Ростана,

Как там, в покинутой Москве.

Париж в ночи мне чужд и жалок,

Дороже сердцу прежний бред!

Иду домой, там грусть фиалок И чей-то ласковый портрет.

Там чей-то взор печально-братский,

Там нежный профиль на стене.

В большом и радостном Париже Мне снятся травы, облака,

И дальше смех, и тени ближе,

И боль, как прежде, глубока.

Поэт здесь, в Париже, одинок, все время оглядывается туда, домой, но тени ближе, а смех все дальше; так строки, содержащие простое описание вечернего Парижа, полны стремлением туда, в свой дом, а не просто домой, где не есть Родина, а лишь портрет родного тебе человека.

Но ведь уже «В раю» (1912) автор использует первые лексико-грамматические противопоставления-оппозиции:

Где сонмы ангелов летают стройно,

Где арфы, лилии и детский хор,

Где все покой, я буду беспокойно Ловить твой взор...

Воспоминанье слишком давит плечи,

Настанет миг - я слез не утаю...

Ни здесь, ни там - нигде не надо встречи,

И не для встреч проснемся мы в раю!

Эти строки написаны юной девушкой, для которой уже Ни здесь, ни там - нигде не надо встречи, то есть появление отрицания этого и даже того мира. Причем, определить, что же ближе поэту: здесь или там - очень непросто и самому автору.

Русской ржи от меня поклон,

Ниве, где баба застится...

Друг! Дожди за моим окном,

Беды и блажи на сердце...

Ты, в погудке дождей и бед - То ж, что Гомер в гекзаметре.

Дай мне руку - на весь тот свет!

Здесь - мои обе заняты.

1923

«Спят трещотки и псы соседовы» (1915):

Здесь у каждого мысль двоякая,

Здесь, ездок, торопи коня,

Мы пройдем, кошельком не звякая И браслетами не звеня...

Здесь, у маленькой богородицы,

Здесь, на каменное крыльцо.

Часто здесь и там, этот и тот свет - противостояние, асимметрия, в конечном счете, выразители душевного диссонанса, вызванного иногда бессмысленными и безрезультатными поисками того мира. Эти локативные наречия в текстовом пространстве Цветаевой иногда усиливают то или иное, заложенное в словах рядом значение, то символизируют мир этот, реальный, и нереальный, потусторонний тот мир. Здесь и там как страшное откровение, как приговор прозвучат намного позже в ее письме Айне Тесковой в 1932 году: «Все меня выталкивают в Россию, в которую я ехать не могу. Здесь я не нужна. Там я невозможна» [Анри Труайя, 2004: 323].

«Домики старой Москвы» (1911):

Слава прабабушек томных,

Домики старой Москвы,

Из переулков скромных Все исчезаете вы,

Точно дворцы ледяные По мановению жезла.

Где потолки расписные,

До потолка зеркала?

Где клавесина аккорды,

Темные шторы в цветах,

Великолепные морды На вековых воротах.

Местоименное наречие где как вопрос и как союзное слово, средство связи в сложноподчиненном предложении настолько часто встречается в текстах, написанных в разные периоды, что это создает ощущение сплошного вопроса: где же мой мир, где мое место. Иногда это где предстает как неопределенность, призрачность:

Голову сжав,

Слушать, как тяжкий шаг

Где-то легчает,

Как ветер качает

Сонный, бессонный

Лес.

Лх, ночь!

Где-то бегут ключи,

Ко сну - клонит.

Где-то в ночи

Человек тонет.

Из цикла «Бессонница», 1916

И здесь ночь (время) и неизвестное место (пространство): Где-то в ночи в неразрывном единстве, которое поглощает чело- века-субъекта.

«Идешь, на меня похожий...» (1913) является примером, где пространственные значения завуалированы глаголами движения:

Идешь, на меня похожий, Глаза устремляя вниз.

Я их опускала - тоже!

Прохожий, остановись!

Не думай, что здесь - могила,...

Как луч тебя освещает!

Ты весь в золотой пыли...

- И пусть тебя не смущает

Мой голос из-под земли.

Сильная позиция схожих по артикуляционным признакам звукорядов вниз - здесг> - из-под земли - подчеркивает смысловую нагрузку этих локативов, имеющих объединяющую их сему ‘внизу’. Движение (жизнь) и голос из-под земли - такое двойственное и сложное было мировосприятие 20-летнего поэта.

Автор всю свою жизнь искал место, свой мир, свое пространство, это эксплицируется высокой частотностью вопросительных и относительных наречий где и куда.

Я иду домой возможно тише.

Хочу у зеркала, где муть И сон туманящий,

Я выпытать - куда вам путь И где пристанище...

Вечерние поля в росе,

Над ними - вороны...

- Благославляю вас на все Четыре стороны!

...В этот мир я родилась - Быть счастливою,

Нежной до потери сил.

Подруга, 1913

В стихах, посвященных «Але», наречие где, выполняя роль союзного слова, одновременно подчеркивает драматизм одиночества поэта, ищущего свое место в жизни, парадоксальность этой ситуации усиливается также рядами слов, вступающих в отношения контекстуальной антонимии: песни - заботы; хорошо - сироты, поем - кормимся. Ответ па вопрос где зачастую структурируется за счет новых символов и образов.

Не знаю, - где ты и где я.

Те же песни и те же заботы.

Такие с тобою друзья!

Такие с тобой сироты!

И так хорошо нам вдвоем - Бездомным, бессонным и сирым...

Две птицы: чуть встали - поем,

Две странницы: кормимся миром.

1918

Так, уже в ранних стихотворениях поэта появляется стремление расширить свой мир (пространство) за счет ощущения полетности, движения ввысь. В цикле стихов «Разлука» (1921):

Я знаю, я знаю,

Кто чаше - хозяин!

На легкую ногу - вперед - башней В орлиную ввысь!

И крылом - чашу

От грозных и розовых уст -

Бога!

Это стремление ввысь сопровождает ее всю жизнь, исследователи-биографы не раз подчеркивали, что Марина Цветаева рассказывала, как по ночам, во снах, она летала куда-то высоко.

Ввысь - мой тайновидческий путь.

Из недр земли - и до неба: отсюда Моя двуединая суть...

Отлетавшие - останутся Дальше - высь.

В час последнего беспамятства Не очнись.

Луна - лунатику, 1923

Образ птицы, летящей и поющей, включен и в целый ряд других стихотворений автора:

Бог меня одну поставил Посреди большого света.

- Ты не женщина, а птица,

Посему - летай и пой.

1918

В «Новогодней» (1922) образ птицы осложнен символами орла и «залетного лебедя»:

Гуляй пока хочется В гостях у орла!

Мы - вольные летчики,

Наш знак - два крыла!

Так, полетность как состояние души, полет как движение в огромном пространстве предстают перед нами как реализаторы- номинаторы не только пространственных отношений, в первую очередь - это символ вознесения. Архетип полета - это и понятие святости, переход через границы и абсолютная свобода. Стремление отрешиться от реального мира и устремиться ввысь - это стремление расширить пространство-мир. Такая интерпретация, на первый взгляд, входит в противоречие с другим мотивом в творчестве Марины Цветаевой (это мотив круга, закона). Специфическое представление, например, пространственных значений обнаруживаем и в другом стихотворении (1917):

И на грудь, где наши рокоты и стоны,

Опускается железное крыло.

Только в обруче огромного закона

Мне просторно - мне спокойно - мне светло.

В этом куплете эксплицировано своеобразное локативное представление автора. Несовместимые по значению понятия обруч (замкнутый круг) и синонимичный ряд слов категории состояния, предикативов, номинирующих покой, уют, позволяют сконструировать следующее понимание поэтом пространства: состояния благодати при «железной перчатке» (законе), который окружает человека со всех сторон.

Стихотворение «Жизни с краю», написанное уже в зрелом возрасте (1935), характерно асимметрией языковых средств, выражающих локативные типы значений: предложные конструкции имен, наречия, глаголы активного и направленного движения - все вместе создают миникартину пространства в движении, где асимметрично все: в первую очередь позиция Я-субъек- та и всего остального.

Жизни с краю,

Середкою брезгуя,

Провожаю - Дорогу железную.

Века с краю В запретные зоны Провожаю

Квсрх лбом - авионы.

Почему же,

О люди в полете!

Я - «отстала»,

А вы - отстаете,

Остаетесь.

Крылом - с ног сбивая,

Вы несетесь,

А опережаю -

Я?

Осознавая, насколько окружающий мир, люди, даже те, кто «в полете», отстает от нее, в боли и горечи от одиночества в этом огромном мире, стремясь эту отдаленность передать и в языковом окружении, поэт использует здесь и паронимию, и антонимию, лексические повторы, контекстуальный антитезис (вы несетесь - а опережаю я).

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >