Павел Балдицын. Эпистолярный дискурс в творчестве Твена — от бытового письма и газетной корреспонденции к художественной литературе

Осенью 1861 года молодой американец по имени Сэмюэл Клеменс, отправившийся на поиски счастья далеко на Запад, получает от своей матери письмо с просьбой: «Напиши все, как есть, ничего не приукрашивая» («Tell everything as it is — no better, no worse»). Наверняка такие пожелания встречались в письмах в разные времена и в самых разных странах, ведь это простое требование к правдивому посланию, какого обычно и ждут от своих близких, но как выполнить эту просьбу, как «рассказать все, как есть», как добиться чистой правды? — вот в чем вопрос. Мы помним эту фразу только потому, что этот американец, который через полтора года возьмет себе псевдоним-маску Марк Твен, обессмертит себя и станет великим писателем. В то время он еще не достиг двадцати шести лет, однако уже имел изрядный опыт обращения с письменным словом. В тринадцатилетнем возрасте он стал учеником печатника и целых девять лет зарабатывал этим ремеслом себе на жизнь. Наборщик в тогдаш ней захолустной газете, где всего-то обычно и было два сотрудника — хозяин-редактор и его помощник-печатник, нередко не только набирал тексты, но и создавал их в меру своих сил. Мог перепечатать что-нибудь из другой газеты или из книги, а мог и сам написать, что, кстати, юный Сэм и проделывал не раз. К 1861 году он опубликовал также несколько очерков и рассказов в журналах, распространявшихся по всей стране.

В ответном письме матери он предлагает такое описание территории Невады, которая еще и штатом не успела стать: «Ну что ж, “Золотой Холм” продается по 5000 долларов фут наличными. “Дикая Кошка” не стоит и десяти центов. Здешние места баснословно богаты золотом, серебром, медью, свинцом, углем, железом, ртутью, мрамором, гранитом, мелом, алебастром, ворами, убийцами, головорезами, дамами, детьми, адвокатами, христианами, индейцами, китайцами, испанцами, картежниками, шулерами, койотами (здесь их называют ки-йо-ти), поэтами, проповедниками и огромными зайцами породы “Ослиные уши”. На днях я слышал, как один джентльмен сказал: “Это самое проклятое место на свете”; и я вполне согласен с этой исчерпывающей характеристикой. Тут не бывает дождей, никогда не выпадает роса. Тут нет цветов и ни одна зеленая былинка не радует глаз. Птицы, которые пролетают над этим краем, прихватывают пропитание с собой. Одни только вороны да вороны живут тут с нами. Наш город стоит посреди пустыни — на одном песке, без всяких примесей, и на этой дьявольской почве ухитряется расти лишь отребье зеленого мира — полынь».

В первых же фразах он сообщает самые важные факты, определяющие ось, вокруг которой вертится жизнь в старательском поселке Карсоне: почем продаются акции местных серебряных жил. Просто меряют эти акции на футы. Что могла понять простая женщина в городке Ганнибале, где приисков нет, а 5000 долларов - невероятные, просто-таки

Павел Балдицын. Эпистолярный дискурс в творчестве Твена... заоблачные деньги? И откуда ей было знать, что «Золотой Холм» и «Дикая Кошка» — это названия рудников, и что значит слово «фут» в данном контексте? Это понятно станет тем, кто прочтет книгу ее сына под названием «Налегке» (1872), рассказывающей о жизни старателей в Неваде.

Потом в письме Твена идет своего рода каталог, в котором все «свалено в одну кучу»; он начинается как реклама или описание из путеводителя, но завершается уничтожающей характеристикой места, куда автора забросила судьба. Основной прием описания незнакомого мира на удивление прост — это сравнение его с миром знакомым, привычным, в результате чего, однако, возникает порой совершенно гротескный образ: «Если взять за образец карликовый кедр, смастерить дюжину таких деревьев из самой жесткой проволоки, посадить их на расстоянии фута друг от друга и, усыпав все вокруг слоем песка в двенадцать дюймов, попытаться пройти между ними, тогда поймешь, что значит пробираться в пустыне сквозь полынные заросли. Если сломать стебель полыни, он начинает пахнуть не совсем как магнолия и не вовсе как хорек, но чем-то средним между ними <...> Солянка — это поистине великолепная копия виргинского дуба в миниатюре, если только не считать цвета». И тому подобное. Незнакомый мир приобретает зримый облик, становится понятнее... и ужаснее. Однако и на свой мир читатель поневоле начинает глядеть как-то иначе. Дальнейшее описание поражает живописностью наблюдений, подлинностью ощущений, пластикой деталей и размашистым гиперболизмом, навеянным ощущением от местного пейзажа: «А со всех сторон нас окружают такие огромные горы, что поглядишь на них немного, да и задумаешься: какие же они величественные, и начинаешь чувствовать, как душа ширится, вбирая их огромность, и в конце концов становишься все больше и больше — настоящим гигантом, — и уже с презрением поглядываешь на крохотный поселок Карсон, и вдруг в тебе вспыхивает желание протянуть руку, сунуть его в карман и уйти отсюда» [МТ, XII, 529—531].

Сохранилась только часть этого письма, где автор от описаний природы и сведений о сельском хозяйстве Невады едва успел перейти к людям, по крайней мере, к характеристике их жилищ. Однако текст весьма примечателен, так как представляет собой попытку взглянуть на мир по-новому, своим собственным свежим взглядом, без всяких готовых правил и норм описания. Все в нем окрашено личностным восприятием автора и вместе с тем несомненным желанием дать достоверную картину далекого места, поразительной природы и необычного уклада жизни. В нем реализовано стремление писать просто и вместе с тем ясно, выпукло, зримо, так, как видят мир дети, подростки и неискушенные люди, не ведающие изысков риторики и беллетристики. Так в частном письме рождается новая эстетика, новый стиль. Сочетание точных фактов и подчеркнуто личностного восприятия, ярких наблюдений и буйной фантазии, направленное на то, чтобы лучше передать всю необычность неизвестного мира. Пластичный, осязаемый и в то же время готовый взорваться комическим замечанием текст, в котором гипербола мгновенно переходит в литоту — это узнаваемый твеновский стиль, индивидуально своеобразный и вполне типичный для реалистического письма с его установкой на подлинность.

Эпистолярный жанр обладает чрезвычайной свободой, он практически не ограничивает себя ни материалом, ни формой, ни даже объемом. Главная его функция — сообщение, т.е. информация и совместное общение; суть письма и заключается в установлении контакта и передаче некоторых сведений. Обычно в зависимости от содержания и адресата исследователи выделяют различные типы писем: любовные, дружеские, родственные или деловые... Но все эти виды посланий располагаются между двумя полюсами. На одном — частное письмо как средство бытовой коммуникации. Оно

Павел Балдицын. Эпистолярный дискурс в творчестве Твена... предназначено для конкретного человека (или нескольких) и оттого сообщение может быть весьма узким и ограниченным и касаться только отправителя и получателя, предполагая знание людей, вещей и событий, доступное только двоим (или немногим). Все это нелегко восстановить постороннему читателю, поэтому публикация частных писем нередко требует дотошного исследования и подробного комментария. Однако иногда и самое интимное письмо может приобретать совершенно открытый характер в силу сообщенных в нем фактов, высказанных в нем идей или эмоций. На другом полюсе — письмо, предназначенное для публичного распространения, это жанр журналистики, публицистики, литературы, в таком случае его называют открытым письмом или корреспонденцией. Оно так же предполагает свободу и разнообразие тематики и стиля; так что форма писем может быть маской для самых разных жанров: информации, очерка, эссе, путевых заметок, сатиры, памфлета... Однако самая суть эпистолярного дискурса, которая заключается в напряженном соотношении установки на подлинность фактов и их личного восприятия, сохраняется везде.

Письмо или сообщение как первичный речевой жанр заключает в себе, по сути, весь процесс коммуникации и поэтому нередко определяет судьбы журналистики, литературы и словесности в целом. Эпистолярный дискурс отличается удивительным многообразием, он открыт практически во все стороны речевого горизонта и может развивать в себе самые разные функции, изменяясь порой до неузнаваемости: во-первых, конечно, функцию информативную, и потому он лежит в основе СМИ, а письмо навсегда останется в газете одним из самых популярных жанров; во-вторых, наставительную, породившую с древних времен традицию дидактических посланий, содержащих в себе проповедь какого-либо учения, философского или религиозного; в-третьих, довольно близкую ей функцию пропаганды или рекламы;

в-четвертых, полемическую, и здесь, также как и в риторике, лежат корни публицистики; в-пятых, познавательную и исследовательскую, откуда родились и путевые заметки и научные статьи, которые изначально писались как письма коллегам; в-шестых, эпистолярная форма нередко служила плодотворной основой и для романов. Наверное, этим стоит и ограничиться, хотя возможны иные применения этого жанра и порожденного им дискурса.

В некоторые эпохи «из бытового документа письмо поднимается в самый центр литературы», так считал Ю.Н. Тынянов, утверждая на материале истории русской словесности, что «в письмах были найдены самые податливые, самые легкие и нужные явления, выдвигавшие новые принципы конструкции с необычайной силой: недоговоренность, фрагментарность, намеки, “домашняя” малая форма письма мотивировали ввод мелочей и стилистических приемов, противоположных “грандиозным” приемам XVIII века. Этот нужный материал стоял вне литературы, в быту». Прямое обращение к повседневной реальности в документальной форме становится практикой и знаком преодоления искусственного языка и устарелого стиля.

Во время Гражданской войны 1861—1865 годов и десятилетия после нее существенной задачей американской литературы стало освобождение от условностей и ограничений религиозной дидактики, дамской и семейной прозы, сентиментальной и романтической риторики. И помогал ее решить эпистолярный дискурс, сделавший приоритетом личное описание действительности. Он пришел в литературу из дешевой прессы (penny press), родившейся на Востоке США в 1830—1840-е годы в результате серьезных изменений социально-экономического, технологического и демографического характера, а в 1850—1860-е годы распространившейся и на Западе, освоение которого было ускорено «золотой лихорадкой» 1849 года. В американских газетах еще до войны

Павел Балдицын. Эпистолярный дискурс в творчестве Твена... весьма широкое распространение получили как письма подписчиков, так и корреспонденции из отдаленных мест. Этому способствовали технические новинки, а также 50 тысяч миль телеграфных линий, 30 тысяч миль железных дорог и пароходное сообщение, которые обеспечивали быструю доставку новостей, так что редактор газеты на Западе мог предложить своим читателям почти столь же своевременную доставку новостей, что и на Востоке. Многие газеты считали необходимым завести специального корреспондента, который мог рассказывать о жизни в далеких местах — в других регионах страны, в столице и за границей.

Главные черты эпистолярного жанра, понадобившиеся американской журналистике и литературе после Гражданской войны все те же: свобода содержания и формы, информативность, обращение к подлинным фактам, отчетливо личный взгляд на вещи и, наконец, непосредственное обращение к читателю, предполагающее и формирующее его отклик, его реакцию.

Интересно сравнить уже известное нам письмо Твена к матери с другим, написанным им три года спустя, которое также содержит информацию о Неваде. На этот раз письмо адресовано совершенно незнакомому человеку из штата Миссури и напечатано в газете под характерным названием «Информация для миллионов» (Information for the Million, 1864), и это совершенно иной жанр — открытое письмо, журналистский собрат и тезка бытового. Такое общение с читателем и есть коммуникация в чистом виде: с одной стороны — письмо с вопросами читателя, с другой, ответ, предназначенный для общего потребления. В твеновском названии схвачена самая суть — это массовая информация, хотя количество читателей и могло бы показаться явно преувеличенным, вряд ли у невадской газеты их было столько.

У открытого письма совершенно иной контекст, иные задачи, хотя основные функции и установки остаются те же, однако резко возрастает установка на адресат, так что оно, по сути, может обратиться в пропаганду или рекламу. И здесь необходимо учитывать особенности тогдашней американской газеты, в которой информативная функция играла далеко не первостепенную роль. Историки журналистики так сформулировали приоритетные принципы городской «дешевой прессы» и на Востоке и на Западе США: «развлечение, сенсация и юмористическая смесь». Информация в ней обычно подавалась под соусом развлекательного комизма.

В американской журналистике 60-х годов исследователи также отмечают две противоположных тенденции, которые определили направление всего творчества Марка Твена: «стремление к большей точности фактов и стремление ко все большим преувеличениям и прямой фабрикации новостей». Гражданская война установила новый стандарт точности и полноты отражения фактов в газете, который остался и в послевоенные годы. Читатель во время войны требовал честного, достоверного и полного освещения событий. Однако в то же время повсеместно и в особенности в западной прессе распространились газетные розыгрыши и прямой обман.

Марк Твен с первых шагов своих как журналиста и писателя прекрасно знал все эти формы: он мог написать простой и честный отчет, но также дикую мистификацию и хлесткую пародию. Надо сказать, что Твен любил газетные розыгрыши, но обычно маркировал их так, чтобы читатель легко мог определить, где реальные факты, а где чистая выдумка. И в своих корреспонденциях он четко отделял информацию от фикции. Однако практически все его публикации в невадских и калифорнийских газетах 60-х годов построены на игре с фактами, которая требует от читателя внимательности и критического отношения к текстам. Игра эта подразумевает наличие зыбкой грани между действительностью и ее освещением, между фактом и выдумкой, между высказыванием и его интерпретацией.

В «Информации для миллионов» присутствуют все атрибуты жанра письма: оно начинается с исходного послания читателя и содержит развернутый и последовательный ответ. Есть в нем вступительное обращение к адресату, где устанавливается контакт с ним и утверждается компетентность автора. Так Твен заявляет, что «мог бы подробнейшим образом расписать Вам историю Невады на пятистах страницах в осьмушку листа», и это могло бы показаться простым преувеличением, характерным для тогдашнего газетного стиля, однако сейчас мы можем сказать, что в этом автор ничуть не погрешил против реальности, ибо он через десять лет написал подобную книгу о своем пребывании на Западе.

В сравнении с прежним письмом в этой твеновской статье куда меньше удивления, живописных подробностей и гротескных образов, все гораздо суше и проще. Изменился автор, прежде это был восторженный новичок, теперь он -старожил и знаток вопроса, разница существенная. Главный принцип здесь - именно информация, приправленная юмором, который создает важную перспективу: почти каждый факт подвергнут сомнению, оспорен самим текстом письма, его освещение и оценка колеблется и смещается, так что заставляет читателя все время размышлять, что же здесь реально, а что преувеличено, что серьезно, а что — нет. Таким образом юмор — не только и не столько приправа к основному блюду информации, но также и эффективный способ познания мира, определяющий стратегию подачи фактов и общения с читателем.

В письме даны вполне достоверные, хоть и краткие сведения об истории Невады, точные данные о ее населении, климате и укладе жизни, который определяется добычей золота и серебра. Однако вместо сухих фраз справочника (например: «климат умеренный, континентальный, Невада считается самым сухим штатом страны...» и т.п.) Твен находит чрезвычайно выразительные детали и умело строит текст, так что чувствуешь, где он готовит сюрпризы для читателя, в каких местах ставит паузы, на какую реакцию рассчитывает. Вот, например, такова его характеристика местной погоды: «Дожди обычно начинаются в ноябре и льют (тут явно при чтении должна быть эффектная пауза. — П.Б.) дня четыре, а то и всю неделю подряд, после чего со спокойной уверенностью христианина, у которого на руках все четыре туза, вы можете отдать свой зонт взаймы месяцев на двенадцать». Здесь все детали играют: и карты в руках христианина и зонт. На вопрос миссурийца, раздумывающего переселиться в Неваду: «От каких болезней здесь чаще всего умирают?», Твен отвечает лаконично и с юмором, но удивительно точно: «Видите ли, раньше умирали главным образом от свинца и холодной стали, а теперь на первое место вышли рожистое воспаление и кишечное отравление...». Или его совет ни в коем случае не начинать свою деятельность с «торговли душеспасительными брошюрками. У нас Вам их не продать...». И в этом также дана выразительная характеристика собравшихся на Западе людей, далеких от религиозного лицемерия и праведной жизни.

Но главное в этом письме — даже не впечатляющие детали, а общая стратегия подачи информации, которая генетически связана с двумя жанрами, казалось бы прямо противоположными друг другу - «правдивого сообщения» (true report) и небылицы (tall tale), балансирующей на грани реальности и вранья. «Правдивое сообщение» или «правдивый рассказ» (true relation) — так обычно назывались книги начала XVII века, создавшие жанр, с которого, собственно, и начинается история национальной словесности. Он сложился также в русле эпистолярно-информативного дискурса и предлагал достоверное описание Нового Света. Ученые отмечают довольно простой его канон, сложившийся согласно средневековому выделению четырех стихий (земли, воздуха, воды и огня), он включал описание природных богатств новооткрытых земель, очерк об аборигенах, которых назыПавел Балдицын. Эпистолярный дискурс в творчестве Твена... вали то американцами, то индейцами, и пропагандистское обращение к читателю с прославлением колонизации. Тве-новская «Информация для миллионов» — тоже рассказ о новых землях: богатства недр, климат, население и его занятия, привычки, смертность, и напоследок — реклама.

Однако здесь же ощутимо присутствие и совершенно иного жанра — небылицы. Она предлагает совершенно ложную информацию, которая содержит в себе розыгрыш наивного слушателя или читателя. Этот жанр из устного творчества достаточно быстро и легко перекочевал в газету. По мнению исследователей американского фольклора в условиях фронтира, этой движущейся границы между освоенной и неосвоенной территорией, между цивилизацией и природой, небылица была словесной игрой, которая облегчала восприятие новых и потрясающих впечатлений жизни, цементировала сообщество людей совершенно разного опыта и традиций. В ней происходило «состязание двух перспектив восприятия мира - наивного и искушенного». Небылица фронтира строилась на постоянном колебании между фактом и фикцией, между достоверным и недостоверным и таким образом представляла собой призыв к общению и испытание человеческой способности критически воспринимать чужие слова, она подвергала сомнению истинность всяких «правдивых сообщений», перевертывала дискурсивную практику эпистолярно-информативного жанра, разрушая основную его установку на подлинность фактов. Что же в ней было — игра-состязание рассказчика и его аудитории, в котором происходило обучение — однако не прямое, а парадоксальное, от противного, и учил этот жанр критически относиться к любой информации, подвергать ее сомнению и отделять истину от лжи.

Советы Твена в «Информации для миллионов» подчеркнуто неоднозначны и двойственны, они далеки от твердых моральных прописей, к которым человека приучали в школе и в церкви: «Здесь, если сбережешь здоровье, не сопьешься и будешь прилежно трудиться, можно заработать не только на один хлеб, — ну а если не сумеешь, так не сумеешь». Даже традиционная насмешка над деревенщиной, который задает вопросы о каком-то знакомом, который по слухам «владеет значительной долей в местных рудниках», содержит в себе урок, и очень важный урок — не быть легковерным, не «вкладывать деньги в рудники, о которых Вам ровным счетом ничего не известно». Здесь, между прочим, автор применяет весьма характерный прием — и для обычной торговой сделки, и для юмора фронтира — подсовывает адресату вовсе не то, что он спрашивал, и вместо сведений о Джоэле X. Смите рассказывает о Джоне Смите. Такой прием Твен использовал в своей истории о знаменитой лягушке из Калавераса, которая в первоначальном виде также была изложена в форме письма-отчета о поисках некоего человека. Стертое имя и легковерное поведение вымышленного персонажа иллюстрирует урок, как притча в поучениях. Однако завершается «Информация для миллионов» вполне серьезно: «Не обращайте внимания на сарказм и явную чепуху, а поразмыслите просто над фактами, ибо факты есть факты, и изложены они лишь для того, чтобы их поняли и в них поверили» [МТ, X, 19—24]. Таковы убеждения Твена, он дйствительно высоко ценит факты, хотя прекрасно знает, что люди не всегда могут оценить их по достоинству и отличить их от вымысла.

Свободный жанр письма имел две главных возможности — описание событий и изъявление собственного мнения, корреспонденция могла обернуться гневной филиппикой и честным отчетом. Можно вспомнить здесь две небольших публикации раннего Твена о полиции. Первая статья называется «Чем занимается полиция?» (What Have the Police Been Doing? 1866), в ней ироническое восхваление и мнимая защита полиции от нападок на самом деле оказываются посрамлением и обличением ее бездеятельности и безразличия: «Разве не добродетельна наша полиция? Разве не следит она за

Павел Балдицын. Эпистолярный дискурс в творчестве Твена... порядком в городе? <...> Разве это не подтверждается тем, что хотя многие важные преступники спокойно разгуливают на свободе, но стоит только какому-нибудь китайцу залезть в чужой курятник, как его в два счета засадят в каталажку и имена полисменов, задержавших похитителя курицы, будут увековечены на столбцах газет?» [МТ, X, 634-636]. Здесь безусловно виден зародыш твеновской публицистики и памфлета. В совершенно ином жанре та же тема представлена в сообщении «В полицейском участке» (In the Station House, 1867). Это — образцовый репортаж о действительном происшествии: Твен с приятелем ночью пытались разнять дерущихся на улице и угодили в участок. Автор спокойно говорит о продажности «служителей закона», впрочем, не без преувеличений, которые обязательно маркирует: «Два или три раза мы назначали полицейскому цену, чтобы он нас отпустил (полицейские обычно берут пять долларов при оскорблении действием и, я полагаю, двадцать пять в случаях преднамеренного убийства), но на этот раз было слишком много свидетелей, и нам отказали». «Здесь не судят людей, а только отбирают у них часть наличных денег и отправляют на все четыре стороны без всяких церемоний». Репортер честно и бесхитростно рассказывает о своих впечатлениях, ничуть не приукрашивая арестантов: это ветераны Гражданской войны, «жалкий... и обрюзгший старый бродяга», негр с разбитой головой, одна «старая карга», две малолетних проститутки и т.п. Он подчеркивает: «То, что я пишу сейчас, — не плод воображения, я просто пытаюсь набросать картину того, что происходило со мной в мерзостном нью-йоркском узилище для негодяев и несчастных» [МТ, X, 54—57]. Здесь нет ни одного имени, в отличие от первой вещи, где все же указаны конкретные имена нескольких полицейских. Может быть, это объясняется тем, что обличительную статью Твен написал в Сан-Франциско, где он прожил некоторое время, а репортаж — в Нью-Йорке, где провел всего несколько дней.

Впоследствии Твен много раз обращался к форме писем, переписки, отчетов, информации и т.п., открывая в ней самые разные возможности. Во многих его юморесках использованы и дискурс и структура письма, будь то его ернические «полезные советы»: «Как я лечил простуду» или «Как выращивать кур», или многочисленные статьи, которые называются просто и емко: «Факты относительно...» Форма письма так же часто используется им для нужд сатиры и становится одеждой памфлета: «Открытое письмо коммодору Вандербильту», «Друг Голдсмита снова на чужбине», «Послание ордену «Рыцарей святого Патрика», «Письмо ангела-хранителя», «Человеку, во тьме пребывающему».

Природа письма, которая заключается в сообщении фактов посредством личного видения и языка, сыграла весьма важную роль в становлении твеновского стиля и легла в основу многих жанров его прозы. Из этого общего корня выросли два главных побега, две линии его творчества — литература факта и публицистика. Основными жанрами первой были путевые заметки, воспоминания и репортаж, стержнем второй безусловно стал памфлет, выросший из полемического письма. Но была и третья линия — литература художественного вымысла, которая также явно унаследовала первостепенное уважение к фактам жизни и личностный взгляд. Рассказ от первого лица героя о его собственных впечатлениях составляет основу многих рассказов и самых знаменитых романов писателя, таких как «Приключения Гекльберри Финна» и «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Естественно, в романе этот эпистолярно-информативный дискурс присутствует обычно лишь в рамке повествования или в формах представления героев, но он задает тон и определяет основные речевые установки.

Роман «Приключения Гекльберри Финна», который традиционно считается вершиной не только творчества Твена, но и все американской литературы XIX века, начинается с двух обращений автора к читателям. Первое — «Предупреждение» — выдержано в духе небылицы: Лица, которые попытаются найти в этом повествовании мотив, будут отданы под суд; лица, которые попытаются найти в нем мораль, будут сосланы; лица, которые попытаются найти в нем сюжет, будут расстреляны. По приказу автора Ген-губ. Начальником артиллерийского управления». Второе — «Объяснение» — в духе точной информации, в нем автор сообщает, какие диалекты использованы в романе. И наконец, повествование начинается с доверительного обращения к читателям со стороны героя-повествователя, каким является здесь Гек Финн: «Вы про меня ничего не знаете, если не читали книжки под названием «Приключения Тома Сойера», но это не беда. Эту книжку написал мистер Марк Твен и, в общем, не очень наврал. Кое-что он присочинил, но, в общем не так уж наврал» [МТ, VI, 7, 9]. Искренний, естественный тон, разговорный стиль письма, ссылки на уже зафиксированные факты, личный взгляд на мир и установка на адресата — все это напоминает эпистолярный дискурс.

И эти установки сохраняются вплоть до последних и совершенно фантастических произведений. «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура», где рассказывается одна из самых фантастических историй - о перемещении во времени, также строится как рассказ очевидца, так же как и документально-биографический роман «Личные воспоминания о Жанне дАрк». Жанровым камертоном своей «Автобиографии» Твен также выбирает письмо — на этот раз любовное, правда «из могилы». Самое последнее произведение писателя прямо называется «Письма Сатаны», в нем мы опять находим соединение двух противоположных дискурсивных практик — правдивого сообщения и небылицы.

Практикум

В самом начале пути журналиста возникают вопросы, от которых не отвертеться

1. Выбор темы, получение задания

Осмысление темы. Как избавиться от страха — «не справлюсь». Привлечение дополнительных, вспомогательных материалов. Нужно ли поискать и почитать ранее опубликованные материалы на подобную или близкую к ней тему? Вхождение в проблему. Сбор материала, чтение источников, консультации, беседы. Выбор жанра — корреспонденция, очерк, репортаж, интервью?

2. «Муки творчества»

Мысленная, дописьменная, работа над будущим текстом. Обдумывание будущего текста. Мысленная работа над кратким содержанием (фабулой). План в голове или на бумаге? Подробный или «в общих чертах»? Наброски. Нужно ли записывать первые, пришедшие в голову «нестоящие» мысли»?

3. Ждать или не ждать вдохновения?

С чего начать? С заголовка? С первого слова первой фразы? Или с абзаца, который можно потом будет отбросить, лишь бы начать?

В самом начале пути журналиста возникают вопросы...

4. «Пошло-поехало!»

Можно ли перебивать работу чтением текстов, не имеющих отношения к материалу и проблематике. Выбор первого читателя. Следует ли «сходу» учитывать мнение первых читателей?

5. Для чего кладут на «отлежку» готовый текст?

Что дает чтение своего материала «на свежую голову», после 2—3-часовой «отлежки». Последнее редактирование. Еще одно последнее редактирование. И еще одно последнее редактирование. И еще одно...

6. Что делать, если материал «завернули»?

Выбросить в корзину? Сразу взяться за переделку или подождать 2—3 дня? Отказаться от темы, «спихнуть» ее коллеге, взяться за другую?

7. Ура-а-а!!! Меня опубликовали!

Как и с кем отметить первую публикацию?

При работе могут пригодиться.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >