В. НАБОКОВ - ПЕРЕВОДЧИК ’’ЕВГЕНИЯ ОНЕГИНА”

Общая характеристика перевода В. Набокова

Имена Пушкина и Набокова прочно связывает самое задушевное произведение великого поэта, каковым является роман в стихах "Евгений Онегин".[1] Грандиозный труд Набокова и по внушительному объему и по несомненной значимости в русской культуре должен занять достойное место в интеллектуальной жизни нации.

Написанный по-английски, он, на наш взгляд, все-таки апеллирует к русскому читателю и вписан в контекст мировой культурной жизни, в которой очень знаковое место занимает пушкинский роман. Как вершинное явление национальной культуры, "Евгений Онегин", безусловно, должен заметен и адекватно понят в контексте мирового культурного процесса. Вероятно, прежде всего эту закономерность призван акцентировать перевод Набокова, главная задача которого заключается в том, чтобы по возможности полно и объемно представить западному читателю мир пушкинских идеалов, органично вбирающий духовные ценности высокой национальной культуры. На понятном им английском языке

Композиционная организация четырехтомника предполагает плотное взаимодействие двух набоковских составляющих: перевода и комментария, которые в сочетании с русским текстом романа 1837 г., занимающим четвертый том издания, образует в смысловом отношении логически выстроенную и органичную структуру.

Подлинные, глубинные мотивы, побудившие Набокова совершить свой "кабинетный подвиг", сознательно маскируются. В Предисловии к английскому изданию "Евгения Онегина" Набоков, в частности, заявляет, что в этих заметках читатель найдет отзвуки его школьных занятий в России полувековой давности (имеется в виду учеба в Тенишевском училище Петербурга), а также "итог многих приятных вечеров, проведенных в великолепных библиотеках Корнелла, Гарварда и Нью-Йорка". (I, х!) Сравните другое высказывание автора, прозвучавшее в одном из

многочисленных интервью: "Своим рождением этот труд обязан случайному замечанию моей жены в 1950 году в ответ на мое недовольство пересказом "Евгения Онегина", каждую строчку которого я вынужден был для своих студентов переделывать. "Почему бы тебе не перевести самому?" И вот результат. Труд этот занял около десяти лет".[2]

Иными словами, формально одной из главных мотиваций Набокова явилось признание насущной необходимости, возникшей в процессе преподавания русской литературы в Уэлсли и Корнелле, а также полным отсутствием истинного перевода "Евгения Онегина" на английском языке (I, xl). Вместе с тем выбор Пушкина и его любимого поэтического детища весьма символичен С именем Пушкина прочно связано формирование современного русского языка, гибко и пластично выражающего своеобразие русского мироощущения и специфику национального русского бытия.

В то же время первый роман Пушкина создает высокий художественный эталон в русской литературе. Характерные черты романной поэтики "Онегина" стали отличительной особенностью отечественной литературной традиции. Пушкинский принцип самоосмысления культурного человека на фоне укорененного в бытии потока национальной жизни является важной эстетической доминантой русского художественного слова.

Перевод Набокова, выполнен с сохранением ямбического размера без сохранения рифменной схемы оригинала. Настоящий труд автора имеет довольно продолжительную историю, и в начале своего пути он искал функциональное соответствие пушкинской формы и даже перевел три строфы первой главы (XXXII-XXXIV), соблюдая оригинальную схему рифмовки. Однако впоследствии Набоков пришел к выводу, что "адекватный стихотворный перевод просто невозможен, и, более того, неизбежное в стихотворном переводе искажение смысла будет значительно противоречить необходимым комментариям".

Эксперименты с поэтическими формами перевода окончательно убедили его в ошибочности данного пути и склонили к признанию приоритета контекстуальной точности над формальным подобием. Вероятно, определенную роль сыграла убежденность Набокова в недостижимости поэтического гения Пушкина, неповторимую гармонию которого усердные переводчики подчас невольно, но ощутимо принижают и обедняют. Гладкие и легко читаемые рифмованные парафразы в большей степени упрощают его сложную и многоплановую структуру, поскольку во имя рифмы и заполнения стиха они вынуждены делать многочисленные добавления, которые помимо того, что сглаживают его интонационное движение, еще и нарушают смысловое единство.

"Теперь мы должны более точно сформулировать вопрос: может ли рифмованная поэма типа "Евгения Онегина" быть действительно переведена с сохранением своих рифм? Ответ, разумеется, нет. Воспроизвести рифмы и буквально перевести всю поэму математически невозможно. Но теряя рифмы, поэма теряет свой блеск, который ни заметки на полях, ни алхимия научного комментария не способны заменить. Следует ли теперь довольствоваться точной передачей сюжетной схемы и полностью забыть о форме? Или следует оправдать имитацию поэмной структуры, к которой здесь и там приклеены искаженные обрывки смысла, и убеждать себя и своих читателей в том, что другие ради рифмы pleasure-measure искажают его смысл и имеют возможность украшать или опускать сухие и замысловатые пассажи? Меня всегда забавляет стереотипный комплимент, которым критик награждает автора "нового перевода". Он говорит: "Читается легко." Иными словами, литературный поденщик, который не читал оригинальное произведение и не знает его язык, восхваляет имитацию за ее легкочитаемость, ибо очевидные банальности в нем заменили недоступные его воображению сложные и запутанные места оригинала. Действительно, "читабельно"! Глупейшая ошибка школьника в меньшей степени опошляет древний шедевр, чем это удается коммерческой поэтизации, и в тот момент, когда переводчик намерен передать "дух", а вовсе не простой смысл текста, он начинает клеветать на своего автора." (I, IX)

По окончании работы над переводом романа Набоков написал небольшое стихотворение на английском языке On Translating "Eugene

Onegin” (I, 9—10).[3] В данном переводе Набоков передает на английском языке две онегинских строфы с соблюдением системы рифмовки и чередования мужских и женских окончаний. В нем он, в частности, говорит, что "отраженное слово может только дрожать", и, значит, ни один из многочисленных переводчиков не в состоянии создать нечто подобное "сверкающему" пушкинскому языку (I, 7), и в этом смысле "Онегин" недостижим. Поэтому Набоков ставит перед собой задачу создать контекстуально и интонационно точный инвариант пушкинского романа, пренебрегая его рифменной организацией: "Переводя "Евгения Онегина" с русского языка Пушкина на мой английский, ради полноты смысла я жертвовал любым формальным элементом, кроме ямбического ритма, его сохранение скорее помогало, нежели препятствовало точности; я примирился с большим числом enjambements, однако в тех случаях, когда ямб сужал или расширял значение, я без колебания жертвовал ритмом ради смысла. Так своему идеалу буквализма я жертвовал всем (изяществом, благозвучием, ясностью, хорошим вкусом, современным словоупотреблением и даже грамматикой), что разборчивый подражатель ценит выше правды." (I, X)

Не случайно именно "прозаичность" английского перевода Набокова стала одним из главных обвинений в его адрес, вместе с тем этот перевод (о достоинствах комментария говорили преимущественно скупыми общими фразами, не затрагивающими его сути) стал предметом продолжительных и весьма бурных дискуссий на страницах научных, научно-популярных и иных периодических изданий и, кроме всего прочего, пробудил интерес к изучению творчества Пушкина и новым переводам. Вероятно, не самая худшая награда за многолетний усердный

труд Набокова, который приводит здесь известный афоризм Пушкина "Переводчики - почтовые лошади просвещения"[4] и наделяет свой четырехтомник статусом "шпаргалки для студентов"(1, X).

В настоящем случае едва ли справедливо оспаривать поэтическое и переводческое мастерство Набокова, потому что отказ от стихотворной формы в определенной степени обусловлен иными, не переводческими мотивами. Прав Ю. Д. Левин, когда утверждает, что "перевод как таковой не являлся, видимо, для него самоцелью, но служил как бы введением к обширному комментарию, посвященному пушкинскому роману <...>. А поскольку он комментировал русский текст, то и поставил своей целью возможно более точную его кальку, а не творческое воссоздание <...>. Сочетание подстрочного буквального перевода с детальным комментарием, объяснительным и критическим, полагал Набоков, даст возможность англоязычному читателю лучше оценить "Евгения Онегина", чем любые попытки передать его поэтическую форму средствами английского языка."

Выбранный Набоковым функциональный критерий перевода позволяет достаточно полно и достоверно воплотить жанровостилистический инвариант оригинала, а если это невозможно, то указать коммуникативно релевантные узлы сообщения, передающие необходимые содержательные ассоциации. Поэтому с точки зрения Набокова-переводчика эстетически мотивированными становятся подробные текстологические комментарии, в известной мере компенсирующие неполноту содержащейся в переводе стилистически, семантически и культурологически значимой информации.

Настоящему тезису Ю. Д. Левина наиболее близки и созвучны размышления Кларенс Браун, тонко прочувствовавшей специфичность четырехтомника Набокова. Анализируя его переводческие приоритеты, исследовательница заключает, что "сам перевод является компромиссом двух языков. Он откровенно неудовлетворительный и едии-

ственно возможный, учитывая обстоятельства и неумолимые принципы Набокова. Единственное его достоинство — верность тексту <...>."’19 Браун отмечает, что "в контексте всего издания перевод романа не так важен". И далее: "Он занимает примерно две трети самого тонкого из четырех томов, он занял бы еще меньше, если бы не пронумерованные пустоты, которые у Набокова отданы всем несуществующим строфам. Я полагаю, что тот, кто стремится выявить характерные отличия этого перевода от традиционных, ломится в дверь, которую сам Набоков любезно оставил открытой. <...> Думаю, Набоков отвергает "читабельность" не потому, что она читабельна, но потому что она обманчива. Читателю позволяют легко, без особых усилий осознать, что он подчинил себе сложный, запутанный и неоднозначный оригинал. <...> Набоков наделен исключительной способностью рассеивающегося и одновременно сосредоточенного внимания. Он прекрасно представляет необыкновенную сложность пушкинского произведения, он также представляет все удобные уловки, с помощью которых можно создать мастерское подобие оригинального шедевра. Он знает величественный роман-поэму слово в слово, одновременно удерживает в памяти все строки, и, читая одну, помнит о существовании всех остальных в этой и воображаемой ненаписанной поэме, какой мог быть Онегин со всеми заполненными пропусками, со всеми найденными вариантами, со всеми восстановленными отменами. Уложить этого Онегина (которого никто, кроме Набокова, не понимал) в легкочитаемый перевод значит обеднить замечательное творение искусства и предать его тем, кто благодушно поздравит себя с "прочтением Онегина". А это значит оклеветать его, а Набоков отличается почти толстовской страстью к правде. Перевод слишком легкое разрешение загадки Онегина, традиционный путь, однажды выбрав который, дерзкий путешественник попадает в ловушку и навсегда отдаляется от святая святых пушкинского искусства. Я осознаю, что эти высказывания, вероятно, покажутся странными и даже чересчур набоковскими. Пожалуй, будет преувеличением утверждать, что такое количество созидательной энергии было потрачено в обзорах набоковского Пушкина, и предметом обвинений оказалось нечто вроде ловушки, а именно перевод, тот перевод, значение которого второстепенное и под-

  • 1
  • 119 Ibid. Р. 198.

чиненное."[5] Высказанные Браун мысли не претендуют на статус неоспоримых истин, но и не лишены убедительности и логической последовательности изложения. Поэтому вполне закономерными представляются выводы, венчающие статью: "Главное значение его работы над великой поэмой Пушкина в том, что он пропускает его сквозь собственный разум и адресует его нам. Мы читаем Пушкина глазами Набокова. <...> Прочитав Пушкина не вместе с Набоковым, но как Набоков, мы обогащаемся новым знанием, получаем наслаждение и пищу для размышлений. <...> В конечном счете, Набокова невозможно обвинить в равнодушии к судьбе пушкинского наследия. Более того, <...> он не желает и не может дистанцироваться от него. Судьба Пушкина является частью его судьбы, а творческая судьба двух художников является, соответственно, частью судьбы, которая неизменно волновала Набокова, и это судьба искусства."

Следовательно, главная функция перевода состоит в том, чтобы создать по возможности яркий, рельефный образ "Евгения Онегина", необходимый для серьезного и обстоятельного разговора о величии и неповторимости пушкинского гения.

Весьма символично Введение переводчика (I, 1), которое образуют два эпиграфа из Пушкина на английском языке. Первый эпиграф включает в себя две строки из чернового автографа "Осени" (1830-33) " ... Иль к девственным лесам / Младой Америки ..." недвусмысленно подчеркивает факт незнакомства англоязычного читателя с миром пушкинского романа и определяет историческую миссию Набокова. Второй эпиграф является цитатой из статьи Пушкина "О Мильтоне и переводе "Потерянного рая" Шатобрианом," который оказывается весьма созвучен общей интонации "онегинского" четырехтомника: "Ныне (пример неслыханный!) первый из французских писателей переводит Мильтона слово в слово и объявляет, что подстрочный перевод был бы верхом его искусства, если б только оный был возможен."

Второй эпиграф таинственно намекает на основополагающие в его переводческой деятельности критерии и положения, о которых говорит в своей статье Пушкин и которые направляют Набокова на поприще комментатора и переводчика "Евгения Онегина". Считаем необ-

ходимым процитировать указанную статью в логической последовательности, предложенной автором: " <...> Шатобриан переводил Мильтона почти слово в слово, так близко, как только то мог позволить синтаксис французского языка: труд тяжелый и неблагодарный, незаметный для большинства читателей и который может быть оценен двумя, тремя знатоками! Но удачен ли новый перевод? <...> Нет сомнения, что стараясь передать Мильтона слово в слово, Шатобриан, однако, не мог соблюсти в своем преложении верности смысла и выражения. Подстрочный перевод никогда не может быть верен. Каждый язык имеет свои обороты, свои условленные риторические фигуры, свои усвоенные выражения, которые не могут быть переведены на другой язык соответствующими словами. <...> Если уж русский язык, столь гибкий и мощный в своих оборотах и средствах, столь переимчивый и общежительный в своих отношениях к чужим языкам, не способен к переводу подстрочному, к переложению слово в слово, то каким образом язык французский, столь осторожный в своих привычках, столь неприязненный к языкам, даже ему единоплеменным, выдержит таковой опыт, особенно в борьбе с языком Мильтона, сего поэта, все вместе и изысканного и простодушного, темного, запутанного, выразительного, своенравного и смелого даже до бессмыслия?"[6]

Примечательно, что, обращаясь к художественному переложению пушкинского романа, Набоков сознательно ориентируется на его переводческие постулаты и изначально настраивает себя, а, возможно, потенциальных читателей и критиков на то, что его труд способны оценить лишь немногие знатоки поэтического творчества Пушкина. Кроме того, в глубине переводческого сознания Набокова прочно поселяется убежденность в практической невозможности воссоздания эстетического впечатления сложного, динамичного, многосмысленного и стилистически полифоничного языка великого поэта. И, наконец, главное переводческое положение Набокова есть дословное повторение пушкинской мысли. В его представлении, единственно возможным является буквальный перевод, позволяющий "передать точный контекстуальный смысл оригинала настолько близко, насколько это позволяют ассоциативные и синтаксические возможности другого языка" (I, VIII), и, соот-

ветственно, настолько далеко отступить от языка оригинала, насколько это необходимо для создания его функционального подобия на английском языке. Повторяя пушкинские слова, Набоков объективно оценивает свой перевод и заключает, что "идеальное подстрочное соответствие не было достигнуто". (I, X) И далее: "Иногда чтобы придать переводу смысл, приходилось учитывать конструкцию предложения, а это вызывало изменение состава и места английского предложения. <...> Одной из трудностей, связанных с переводом "Евгения Онегина" на английский язык, является необходимость справляться с постоянным вторжением галлицизмов и заимствований из французских поэтов. Добросовестный переводчик должен осознавать каждую авторскую реминисценцию, подражание или прямой перевод с другого языка на язык текста, и это знание способно не только уберечь от совершения глупейшей ошибки или неумелой передачи стилистических подробностей, но и направить в выборе наилучшей формы выражения. Термины высокого стиля и архаизмы русского языка любовно переданы соответствующими лексическими единицами английского языка, и, кроме того, сохранен повтор эпитетов (характерный для скудного и невыразительного словаря русской романтика), за исключением случаев, когда для передачи контекстуального оттенка значения требовалось употребить синоним." (I, X-XI)

Сформулированная Набоковым дилемма, которая, на его взгляд, остро стоит перед всяким переводчиком поэзии (напомним: или воссоздание рифм или буквальный перевод всего произведения) в нашем случае разрешается однозначно. Это, в свою очередь, обусловливает специфику набоковского перевода. Для него гораздо важнее сохранить не формальные черты текста, а их эстетическое и смысловое качество и те средства, с помощью которых их можно передать читателю другой языковой культуры.

  • [1] Eugene Onegin. A novel in verse. By Aleksandr Pushkin. Transl. from the Russ., with a comment., by Vladimir Nabokov. In 4 Vol. N. Y., 1964. Далее в тексте ссылки лаются по этому изданию; первая цифра означает том, вторая - страницу. 2 Переписка с сестрой [Е. В. Сикорской]. - Ann Arbor: Ardis, 1985. С. 90.
  • [2] 1Три интервью с Владимиром Набоковым //Иностранная литература. 1995. № 11. С. 239. 2 Eugene Onegin. ... Translated from the Russian, with a commentary, by Vladimir Nabokov. ... N. Y., 1964. Далее в тексте — ссылки на страницы этого издания; первая цифра обозначает том, вторая — страницу. 3 Этот стихотворный перевод был опубликован в 1945 году в журнале Russian Review. См. также: Turkevich Naumann М. Nabokov and Puskin's tuning fork //Russian Literature. 1991. February 15. P. 234-236. 4 Field A. Nabokov: His Life in Art. Boston, Toronto. 1967. P. 272-273.
  • [3] См. также: Набоков В. Круг: Поэтические произведения; Рассказы. Л., 1990. С. 76-77. 2
  • [4] Пушкин А. С. Собрание сочинений. BIOT. M., 1976. T. 6. C. 182. 2 Левин Ю. Д. Новый английский перевод "Евгения Онегина" //Русская литература. 1981. № 1. С. 221. 3 Brown Cl. Nabokov's Pushkin and Nabokov's Nabokov //Nabokov: the man and his work. Madison, 1967. P. 195-208.
  • [5] 1211 Ibid. Р. 198-199. 2 Ibid. Р. 207-208.
  • [6] Пушкин Л. С. Собрание сочинений. В ЮТ. М., 1976. T. 6. С. 207-208.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >