Концептуальная зона крепости и ее связь с представлением о силе

Приведенный список слов, однако, не исчерпывает всех содержательных нюансов, входящих в поле представления о силе. И в первую очередь здесь следует сказать о том, что такой его аспект, как «физиологическая сила», может быть выражен также словами и сочетаниями крепкий, цветущий, полный сил, здоровья [Евгеньева], обнаруживающими в рамках поля силы еще один глобальный аспект -— концептуальную зону крепости. Это глубинное единство представлений о силе и крепости подтверждается уже той органичностью, с которой содержание слова крепкий вписывается в реконструированное нами поле. Ср.: крепкий’. 1) такой, который трудно сломать, разбить, порвать и т.п.; 2) не мягкий, не дряблый, твердый;

3) здоровый, сильный, выносливый; 4) сильный, звучный (о голосе); 5) сильный, духовно стойкий, непоколебимый, надежный, верный; 6) неизменный, глубокий (о чувствах); 7) достигший очень сильной степени (о ветре, морозе); 8) насыщенный, малоразбавленный; 9) резкий, терпкий (о запахе); 10) с большими средствами, достатком, зажиточный [MAC II: 125— 126]. Нетрудно увидеть, что содержание слова крепкий большей своей частью входит в поле представления о силе — соответствует целому ряду его аспектов.

Подобная содержательная диффузность — способность выражать те или иные аспекты представления о силе (т.е. связь с представлением о силе) свойственна всем концептуальным аспектам представления о крепости и большинству слов, выражающих эти аспекты. Данные обстоятельства доказывают то, что в качестве ядра исследуемого поля, или содержательного инварианта, здесь выступает комплексное представление о силе/крепости.

Рассмотрим эту ситуацию ближе. В поле представления о крепости выделяются следующие концептуальные зоны.

а) Осязательная твердость (перцептивная характеристика).

Для ее выражения служат слова грубый — употребляется для характеристики жестких, негладких, шероховатых на ощупь материалов [MAC I: 351], жесткий, черствый, окреп-лый, шершавый, суровый, которые В. И. Даль использует как метаязыковое средство описания значения слова грубый. Ср. данное им описание значения слова суровый, где используются те же слова, но уже и слово грубый ‘грубый, неровный, шероховатый, черствый, неприятный на ощупь’ [Даль IV: 363]. Таким образом, денотат у этих слов один и тот же.

При этом, например, слово грубый выражает значение ‘неприятный на слух, резкий’ [MAC I: 351] по отношению к голосу, смеху, т. е. некоторым формам проявления звука.

б) Твердость как сущностная характеристика объекта.

Этот смысл выражается словами жёсткий, твёрдый ‘такой, который с трудом поддается сгибанию, сжатию, резанию и т.п., лишенный мягкости; о мясе, фруктах, овощах и т.п.; такой, который трудно разжевать, откусить’ [Евгеньева], для обозначения крепости, твердости отдельных материалов (бумага, кожа, ткань) употребляется слово плотный [MAC III: 144], которое в то же время можно использовать для обозначения человека крепкого сложения, сильного, дюжего; ср. у Даля: (о человеке) плотный ‘сбойливый, широкоплечий, крепкого склада и полный’ [Даль III: 128]. Слово жёсткий может употребляться для обозначения большой силы мороза, ветра и т.п. или для обозначения неблагозвучного громкого голоса, резкого звука [MAC I: 479—480], а родственное ему жестокий имеет значения ‘крайне суровый, безжалостный, беспощадный’ или еще более очевидно демонстрирующее связь с представлением о силе ‘очень сильный, выходящий за пределы обычного’, ‘резкий, очень сильный (о морозе, ветре и т.п.)’ [MAC I: 480]. Здесь же слово ядрёный, выражающее, с одной стороны, идею материальной плотности, жёсткости: ‘сочный, свежий, не вялый, не дряблый’, а с другой — идею физической силы: ‘полный здоровья, крепкий, матерый, плотный, сбитый’ [Даль IV: 673]. Эти два смысла слова ядрёный в словаре Ожегова представлены как целостная величина: ‘отличный в каком-либо отношении — крепкий, плотный, здоровый, свежий и т.п.’. Заслуживают внимания здесь и родственные образования этого слова, обнаруживающие дополнительные связующие нити между представлениями о крепости и силе: слово ядро по отношению к шипучему напитку обозначает интенсивность его воздействия [Даль IV: 673], ядренеть связывается со смыслом ‘спеть, зреть’, который сам связан с представлением о силе [Даль IV: 673]. Еще один пример, вскрывающий единство представлений о силе и крепости, — слово сердешный (сиб.) ‘ядрёный, дебелый, дюжий’, но в то же время и ‘крепкий, прочный’ [Даль IV: 175];

в) Твердость как антитеза аморфности.

Средством выражения идеи материальности, плотности объектов, исходным и основным состоянием которых является аморфность как особого рода «мягкость», выступает слово густой (противоп. жидкий ‘имеющий недостаточную густоту или недостаточную крепость; водянистый’ [MAC I: 483]) — густая каша, густое варенье, густая грязь, густая сметана. В свете этого загустевать должно пониматься буквально как ‘становиться крепче, тверже’, ср. обратную позицию метаязыковых средств: кисель крепнет — ‘густеет и стынет’, мед стоянкою крепнет ‘загустевает’ [Даль И: 207]. Наличие этой же идеи прослеживается в структуре значения слова сгусток — ‘плотная масса, комок, образовавшийся при сгущении жидкости, раствора и т.п.’ [MAC IV: 63]. Но в то же время слово густой обозначает яркость, интенсивность цветовой окрашенности [MAC I: 358]; и еще более определенно связь идеи густоты с представлением о силе вырисовывается в семантике метафорического выражения сгустить краски — ‘чрезмерно усилить или преувеличить что-л.’, где именно признак силы является основанием метафорического переноса. Применительно к звуку слово густой обозначает особое проявление его силы — полноту, массивность, тембровую насыщенность.

Слову густой содержательно эквивалентно слово крутой, ср: густить ‘сгущать, делать более густым, крутым, убавляя жидкости или прибавляя твердых сыпучих частиц, заставляя густиться, или густеть, гуснуть’ [Даль I: 410], густильный котел — ‘на сахарных заводах котел с носком, на перевесе, для уварки сока и выливки в холодильник’ [Даль I: 410]; крутой же — ‘доведенный варкой или помешиванием до высокой степени плотности, густоты’ — крутое тесто, крутая каша, крутые яйца [MAC II: 140]. В то же время крутой — ‘сильно свитый, ссученный, скрученный’ [Даль II: 203], крутой мороз — ‘сильный’ [Даль II: 203]. Связь смысла крутости с представлением о силе достаточно легко прослеживается и в выражениях крутой нрав, крутые меры, но требует специальных усилий для ее реконструкции в выражении крутой кипяток.

  • 10. Концептуальная зона крепости и ее связь с представлением о силе Содержание слова крутой здесь ближе всего слову горячий. При этом представление об огне, жаре находится в связи с идеей страсти, эротической силы, о чем свидетельствует наличие таких метафор, как разгореться/распалиться страстью, сгорать от страсти, пылкий влюбленный, «в крови горит огонь желанья...», испепеляющая страсть и т.п. Но слово страсть, помимо этого, и явным образом выражает значение силы — выступая в функции наречия степени: страсть ‘очень, крайне, чрезвычайно’, а в сочетании со словами как, какой, сколько — ‘очень много, сильно’ или ‘очень большой, сильный’. При этом допустимость соотнесения двух омонимов страсть it (с точки зрения синхронии) обосновывается тем, что отношение между словами страсть ‘очень, крайне, чрезвычайно, сильно’ и страсть ‘сильное чувство, с трудом управляемое рассудком; сильная любовь с преобладанием чувственного начала’ [MAC IV: 282] подобно отношению рус. зело ‘очень, сильно’ к его балтийским и германским соответствиям, выражающим идею эротической силы: лит. gailas ‘буйный’, латыш, gails ‘сладострастный’, с.-в.-н. geil ‘похотливый’ [Фасмер II: 92]. Инвариантное же значение по отношению к приведенным смыслам выражает др.-рус. 5гЬгыи ‘сильный’. Это же отношение обнаруживают рус. ярый ‘крепкий, сильный, жестокий, резкий’ и ярость ‘порыв силы бессмысленной, стихийной; похоть’ [Даль IV: 679], а также родственные им ярить ‘разжигать похоть’ [Даль IV: 679], Ярило — древний славянский бог плодородия, ср. укр. ярнш, яр1й ‘весенний, молодой, полный сил, страстный’.
  • г) Твердость как результат воздействия температуры или воздуха.

Здесь слова заскорузнуть ‘стать жестким, загрубеть’ [МАС I: 572], ‘засохнуть, зачерстветь, зачахнуть, заскорбнуть’ [Даль I: 635], заскорблый, заскорбелый ‘обратившийся в засушину, зачерствелый, съежившийся от жару, стужи’ [Даль I: 635], скорбнуть ‘вянуть, сохнуть, присыхать; черстветь или коря-веть, жескнуть, скорузнуть, морщиться от засухи, съеживаться, коробиться’ [Даль IV: 204], скорблый ‘иссохший, жесткий,

Гл. II. Смысловое поле силы/крепости — структура и способы выражения черствый, заскорузлый, корявый, сморщенный жаром, сушью’ — скорблую шубу снова скорняжить, скорблая земля потрескались [Даль IV: 204], скорбить ‘крахмалить, делать жестким’ [Даль IV: 204], здесь же скоринка, скорка ряз. ‘кора, корка; хлебная корка или засушенка’ [Даль IV: 204], скорлупа ‘кора, кожура, твердая природная оболочка’ [Даль IV: 204], кора ‘твёрдый верхний слой, покров чего-л.’ [MAC II: 101] и, по всей вероятности, скора ‘шкура, сырая кожа’ [Даль IV: 203] (ср., однако, [Фасмер III: 650—651]).

В этом же ряду — более узкое по значению слово черствый, употребляемое в указанном смысле по отношению к хлебу, утратившему свежесть, мягкость.

Данный смысл выражается также словом струп ‘корка, покрывающая поверхность или края заживающей раны, ссадины’ [MAC IV: 293], ‘такая же кора, заскорблая кровь, гной, пасока, сукровица в сыпях или болячках’, ‘сухая плоть, верхняя кожица на теле, которая исподволь осыпается, перх, перша, перхоть, отрубь, лупа’ [Даль IV: 343]. Данное слово соотносится с ц.-слав. стръпътъ ‘упорство, строптивость, сопро-тивность’, рус. диал. стропотный ‘крутого нрава’ [Даль IV: 342], строптивый ‘выражающий непокорность, своеволие, упрямство’ [MAC IV: 291], связываемые с представлением о силе, ср. значения метаединиц, служащих средством описания значений этих слов: упрямство — ‘упорство, настойчивость’, а упорный — с одной стороны, ‘осуществляемый с упорством, требующий много усилий, выдержки, стойкости’, а с другой — (устар.) ‘крепкий, твердый, с поддающийся обработке, какому-л. воздействию’ [MAC IV: 505].

В этот же ряд должны быть поставлены стербнуть устар, ‘твердеть, коченеть, терпнуть, тупеть, черстветь, коснеть’ [Даль IV: 323] и родственные ему усторобитъся ‘окрепнуть, возмужать’ [Фасмер IV: 173] и устраблятися — церк. ‘выздоравливать, поправляться’ [Даль IV: 515], которые выражают уже идею здоровья, физической силы. Сюда же, по-видимому, относится и терпнуть, отерпнуть, затерпнуть (о членах, частях живого тела) ‘замлеть; обмирать, дубеть, деревенеть,

10. Концептуальная зона крепости и ее связь с представлением о силе неметь, затекать, становиться бесчувственным или неподвижным’ [Даль IV: 401], буквально понимаемые как «становиться твердым, жестким». Ср. употребляемое в качестве метаязыкового средства деревенеть ‘твердеть, делаться жестким, твердым’ [Даль I: 430]. При этом имеется производное от корня терп-, выражающее идею интенсивности: терпкий ‘резкий, сильный, раздражающий (о запахе)’ [MAC IV: 359].

Еще один аргумент, доказывающий связь понятий крепости и силы, т. е. отнесенность их к единой образной основе, — существование ряда наречий степени, мотивированных равным образом представлением о силе и представлением о крепости: сильно, здорово, дюже, порядочно, изрядно, зело при др.-рус. 5гкдгыи ‘сильный’, страшно при др.-рус. стрлшьнъ1и ‘сильный, жестокий’, порато при поратый — ‘сильный, бойкий, дюжий, усердный, ражий’ [Даль III: 310], ражево, раже, ражо — ‘изрядно’ при ражий ‘дюжий, матерый, дородный; крепкий, плотный, здоровый, сильный’ [Даль IV: 12], др.-рус. Рамано ‘чрезвычайно, очень’ при рдмьггк ‘сильно, жестоко’, рдмкнк ‘интенсивный’, др.-рус. допр’й — ‘очень’ при одновременном значении ‘сильно’, др.-рус. дк»тгк ‘сильно, очень’ при рус. лютый ‘очень сильный, невыносимо тяжкий’: лютая тоска; ‘очень сильный по степени проявления’: лютая ненависть [MAC II: 211]. Здесь же рус. шибко ‘очень’ при наличии родственного шибать — ‘бить’, в структуре значения которого имеется признак силы, др.-рус. по великй’ — ‘очень’ при

б. велик ‘большой, сильный’, рус. ужасно, связанное с жать, в структуре значения которого также имеется признак силы. В этом же ряду — рус. крепко, образованное на базе слова со значением крепости, б. твърде ‘очень’ при твърд ‘сильный’, но рус. твёрдый ‘крепкий, жесткий’.

В качестве аргумента, доказывающего глубинную недиф-ференцированность значений силы и крепости, может быть рассмотрена сравнительная степень прилагательного гораже диал. ‘более, крепче, сильнее’ [Даль I: 377] и его наречие гораздо, выражающее высокую степень проявления чего-л., усиление свойств и качеств. Аналогичную функцию выполняет

Гл. II. Смысловое поле силы/крепости — структура и способы выражения также наречие много', много лучше = гораздо лучше, много веселее = гораздо веселее, при том что множить — ‘умножать, увеличивать, усиливать’ [Даль II: 335]: скорби множат боли мои, вино множит веселье, а др.-рус. многий имеет значение ‘большой, сильный’.

О глубинном единстве значений силы и крепости говорит также их недифференцированность, проявляющаяся при рассмотрении соответствующих слов в более широкой перспективе языкового родства, т.е. в диахроническом аспекте. Так, праславянская основа ^dqgb- ‘сила, мощь’ в русском языке реализуется в слове дюжий ‘сильный физически’, но в чеш. duzi — как ‘крепкий’, др.-рус. ткьрдь ‘сила’, ткьрдчлн ‘сильный’, также б. твърд ’сильный’, но с другой стороны, др.-рус. твьрд'ыи — ‘крепкий, твердый’, твьрдь ‘прочность’. Такая же гомогенность понятий силы и крепости отмечается в др.-рус. кр^гнсыи, кр’йпъкъш ‘твердый’ и ‘сильный’. Отмеченное единство смыслов силы и крепости имеет, по-видимому, всеобщий характер, об этом свидетельствуют факты самых разных языков. Так, с одной стороны, совр. англ, strong ‘сильный’, восходящее к др.-англ, strong ‘сильный; суровый, строгий’, также др.-исл. strangr, шв. strang, голл. streng с тем же значением, а с другой — д.-в.-н. strang, strangi ‘крепкий, твердый’ восходят к и.-е. корню *(s)ter~, *(s)terd: *(s)tre- с недифференцированным значением силы, крепости: ‘stair, steif sein, starren’ [Pokorny I: 1022]. В древнекитайской классической «Книге перемен» есть замечание о том, что сила рассматривалась в системе ее символов иногда как крепость [Щуцкий 1992: 365], что объясняется аморфностью и комплексностью образного мышления авторов, создавших этот памятник [Щуцкий 1992: 113—115].

Следует отметить также более сложные формы проявления гомогенности смыслов силы и крепости, обнаруживающиеся в системных отношениях — в частности, в антонимии. Так, о сильнодействующих напитках, растворах, табаке говорят «крепкий», но противоположное их свойство описывается словом «слабый»: слабый чай, слабое вино, слабый раствор. В

  • 10. Концептуальная зона крепости и ее связь с представлением о силе то же время о табаке, напитках говорят и «мягкий». Интенсивный звук или свет можно характеризовать посредством слова «резкий», но их малая интенсивность определяется как «слабость» или «мягкость»: слабый/мягкий звук, слабый/мягкий свет. Характеризуя человека с «жёстким» характером, используются слова «суровый» или «крутой», а противоположность этому качеству именуется словом «мягкий», т. е. связывается со смыслом мягкости, но в то же самое время говорят и «слабый характер». Неотзывчивого человека называют черствым, а его противоположность — сердечного и отзывчивого
  • — также мягким.

Все это может быть объяснено тем, что на глубинных уровнях языкового сознания носителей русского языка смыслы силы и крепости, а также противополагаемые им смыслы слабости и мягкости выступают как цельные единицы содержания. Говоря другими словами, конкретные смыслы, выражаемые словами сильный, дюжий, резкий, острый, крепкий, жесткий, суровый, чёрствый, грубый и т.п. — с одной стороны, и смыслы, выражаемые словами слабый, мягкий, податливый и т. п. — с другой, являются лишь частными репрезентантами двух противополагаемых смысловых зон, которые в своей полноте задаются только перечнями представляющих их слов или инвариантами этих противопоставляемых смысловых величин — как представление о силе/крепости и представление о слабости / податливости. Именно в этих обстоятельствах отдельные репрезентанты одной смысловой области могут связываться с непосредственно (т. е. по правилам языка) не соотносящимися с ними репрезентантами другой смысловой зоны с сохранением основных смысловых отношений: резкий

  • мягкий, острый — мягкий или крепкий — слабый, твердый
  • слабый и т.п. Эти отношения могут быть представлены условно в виде следующей схемы:

сильный V резкий V острый V крепкий V жесткий V суровый V черствый V грубый слабый V мягкий

где V — символ, означающий неисключающую альтернативу.

Выводы

Итак, рассмотрение конкретного языкового материала позволяет, прежде всего, установить, что реальной содержательной величиной, стоящей за языковым значением силы и, таким образом, являющейся фактической смысловой основой для дальнейших семантических сдвигов, выступает недифференцированное категориальное представление о силе/крепости. Имея глубинный характер и будучи выраженной неявно по сравнению с языковыми квантами смысла, эта семантическая величины тем не менее обнаруживает себя в целом ряде фактов языка как реальная единица сознания.

Формальным средством репрезентации этой единицы выступает синонимический ряд как целое — совокупность таких слов, по меньшей мере один лексико-семантический вариант которых выражает какой-либо аспект представления о силе/крепости при условии исчерпывающей заданности этих аспектов. Все слова, отмеченные выше как соотносящиеся с представлением о силе и с представлением о крепости, в русском языке суть формальные репрезентанты комплексного представления о силе/крепости.

В этих обстоятельствах закономерность, т. е. обязательность конкретного семантического сдвига, пережитого исходным представлением о силе/крепости, предполагает эволюцию любого концептуального аспекта данного представления. Внешне эта закономерность проявляет себя как необходимое, обязательное выражение коррелирующих смыслов («силы, крепости» и «X») множеством формальных репрезентантов исходного представления, т. е. множеством слов, выражающих это представление в том или ином его смысловом аспекте.

Глава III

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >