«Книжная» и «экранная» культура: особенности сосуществования в современном пространстве

Масс-медиа проявляют способность к многократному дублированию реальности, созданию альтернативных множественных ее инвариантов, а в конечном итоге — к разложению смысла событий данной реальности[1]. Особую значимость эта проблема приобретает в сфере художественной реальности, где средства массовой коммуникации имеют достаточно широкое репродуктивное значение. Особенности функционирования культуры в информационном обществе изменяются настолько, что встает вопрос о возможности существования аутентичного искусства в условиях технической воспроизводимости, где феноменологические параметры оригиналов-прототипов благодаря уровню развития технических средств могут быть превышены копиями. Защитники подлинного и уникального предсказывали в начале XX века, до рождения современных коммуникационных систем, неизбежное снижение качества репродуцированного искусства, а также следующее за этим снижение вкуса реципиента — потребителя копий.

Опровержение этим прогнозам было дано еще в ЗО-е годы в эссе немецкого культуролога Вальтера Беньямина «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости». Автор не только констатировал историческую неизбежность и социальную обусловленность этого процесса «возрастающим значением массы в современной жизни», но в качестве его положительных эстетических моментов отмечал усиление публицистичности, тяготение к документальности, демократизацию искусства: «Приблизить вещи и очеловечить их есть столь же настойчивое стремление современных масс, как и тенденция преодолевать уникальность явления че

рез его репродуцирование»[2]. Между тем философ видел и существенную опасность, связанную с изменением форм традиционного функционирования предметов культуры. В качестве негативного фактора, сопутствующего активизации репродуцирования, Вальтер Беньямин отмечал распад особой атмосферы, окружающей подлинное произведение искусства,— ауры, нарушение целостности произведения со средой, его художественным контекстом, которое становится неизбежным при его изъятии из такового и переводе типа функционирования произведения из уникального в тиражированное: «Репродукционная техника... выводит репродуцируемый предмет из сферы традиции. Тиражируя репродукцию, она заменяет его уникальное проявление массовым».

Даже книга в ситуации массового репродуцирования начинает соотноситься с таким феноменом, как «самостоятельная жизнь копии», что отражает факт «определенного обособления тиража от оригинала, замещения оригинала тиражом». Отождествляемая со знанием, выступающая как условие преемственности между феноменами культурного творчества, книга становится не просто продуктом культуры, а ее образцом, где смерть европейской культуры, как отмечает Ж. Деррида в своей «Грамматологии» (глава «Конец книги и начало письма»), будет означать смерть книги.

Изначально книга существовала как носитель Слова, истинность которого не подвергалась сомнению, она была носителем сакрального, скрытого знания, и приобщение к нему было возможно либо посредством долгого посвящения, либо через вербализацию его в проповедях и иных устных формах коммуникации между духовенством и приходом. Латынь, бывшая в средневековой Европе долгое время единственным письменным языком и наиболее надежным гарантом единства веры, позволяла сохранить эту особость

письменного текста. Как отмечает А. Я. Гуревич, и люди различались как litterati — знающие письменную латынь — и illitterati — имеющие возможность устного общения на родном языке. Характерно, что люди неграмотные имели обозначение idiotae, которое, однако, было лишено сегодняшней негативной нагрузки, но лишь являлось констатацией незнания его владельцем письменной латинской речи. Даже в «Деяниях апостолов»[3] апостолы Петр и Иоанн названы «людьми не книжными и простыми», «homines sine litteris et idiotae».

Сказанное в полной мере относится и к письменной фиксации музыкального текста. В Средние века письменная композиция была привилегией церковной практики, а нотированность означала принадлежность через сферу «Писания» к абсолютному и вечному. Именно в это время утверждается восприятие искусства устной традиции, не имеющего письменной фиксации, как низкого, примитивного, плебейского, а светская музыка начинает существовать в двух разновидностях — развлекательной (ненотируемой или йотируемой частично) и высокой, в которой «исчерпывающая нотная запись обозначала если не вечное и абсолютное вообще, то, по крайней мере, претензии данного опуса на то, чтобы пережить автора, остаться в веках и не зависеть от уровня мастерства и вкуса

- 2 исполнителен» .

Имманентная сакральность книги ощущалась всегда, и сам процесс ее написания, по сути, являлся подвижническим трудом, священнодействием. В сохранившейся записи анонимного миниатюриста, описывающей «горькое, недоброе и многопечальное время», когда «хлеб горек, а вода — кровь», когда «холодно очень, а дров нет», описывается процесс книгописания как трудный, невозможный, но духовно необходимый: «Ночью до рассвета молотили хлеб, а днем писал дрожащей рукой, и безрассудно засыпая и медленно... Материала не хватает, чернила негодные, а питание мое — ничего, кроме черствого хлеба... Ибо желание писать имел, а денег нет, я выпросил у братии бумаги, чернила, перо и остальное... мо

лю вас, о читатели... книгу мою сохраняйте... В плен попадет, вновь верните, где течь, сырость, не кладите, на нее свечей не капайте, пальцем мокрым не листайте и бесстыдно вы не рвите»[4] .

Знаменательно, что такое пиитетное отношение к книге, характерное для культурно-религиозного сознания, сохранялось и в рамках просвещенческой традиции, рациональной и материалистичной. Книга, несмотря на тираж, не утратила своей специфики, своих имманентных качеств, и продолжала существовать как феномен, не подлежащий адекватной замене. Естественно, что в условиях информационного общества существо книги в классическом понимании не изменяется, несмотря на то, что сам феномен тиражируемое™ порождает доступность. И хотя массовая культура есть продукт позднего развития, именно десакрализация культуры, сопряженная во многом с процессами репродуцирования, стала основанием для ее появления задолго до ее фактического рождения.

Между тем одним из прототипов массовой культуры Теодор Адорно считает именно книгу — английский роман, создаваемый для рынка и обслуживающий его. Причем к концу XVIII века эта литература для удобства читателей стала издаваться в виде карманной книжечки небольшого формата и демократичной по цене. К данному же времени относится прототип популярной ныне формы сериала — публикация в периодических изданиях романа с продолжением. К XX веку имманентная сакральность книги, в течение последних четырех веков вытесняемой подобиями, а затем — и подобиями подобий, оказалась проблематичной. Слово и Буква утратили свою магическую многозначность и в тиражировании девальвировались, сакральные значения были утеряны и трансформировались в одноуровневые смысловые понятия, потоки массовых изданий поглотили Письмо, отрицавшее возможность адекватного копирования, а книга получила статус товарного продукта, имеющего утилитарную ценность и выступающего в качестве средства развлечения, «источника информации и положительного знания», а также «пропагандиста» и «агитатора». Массовая литература в информационном обществе функционирует как продукция индустрии

в условиях перепроизводства, подчиняясь логике морального старения, опережающего естественный износ, что и определяет ее стремление к перманентному обновлению, возможному по преимуществу в форме Remake ’ или Retake а также определенные эстетические качества, среди которых развлекательность, простота, поверхностность.

В рамках изменившейся реальности становятся актуальными два вопроса: о способности книги сосуществовать с экраном и о сохранении книгой своего статуса носителя знания в условиях конкуренции с массовой литературой. Проблема существования книжной культуры в условиях экспансии экрана, заменяющего линейное, логическое мышление образным, дискретным, рассматривалась философами начиная с 60-х годов. И если в исследованиях М. Маклю-эна неявно присутствовала мысль, бывшая аллюзией фразы аббата Клода Фроло из «Собора Парижской Богоматери» В. Гюго о том, что книга убьет собор (у Маклюэна она трансформировалась в мысль о том, что TV убьет книгу), то, как утверждает У. Эко, компьютер возвращает пользователя к традиционной форме текста и выступает как «орудие письменности, а не зрительного ряда». Здесь дисплей форматирует текст согласно книжной традиции в виде страниц, содержащих слова и строки, кроме того, в процессе работы пользователь постоянно прибегает к помощи справочников, инструкций, учебников, т. е. традиционной, «линейной» литературы.

Между тем сам философ утверждает, что те интеллектуальные потребности, развитие которых стимулирует компьютер, могут быть удовлетворены только при помощи книги. Художественная литература будет выполнять те же функции в обществе, что и при Льве Толстом, обобщая человеческий опыт и «суровый закон неминуемости» в виде урока «жизни и смерти»[5], функции справочной литературы с успехом будет выполнять гипертекст, обладающий возможностями мультимедийного навигирования, нелинейного сравнения информации и сквозных референций. Книга же в виде гипертекста, представляемого интернет-технологиями, книга в виде открытого текста, готового к физической трансформации, такая, как она существует в информационном пространстве, является иллюзией свободы. Единственной машиной, действительно дающей свобо-

ду порождения бесконечного числа текстов и изобретенной тысячелетия назад, является алфавит. В дискуссиях о судьбе книги, соперничающей с экранной культурой, все-таки преобладающей остается точка зрения, согласно которой генотипическая, фундаментальная природа книги, достаточно статичная и неспособная к мобильным трансформациям, непротиворечиво, по принципу комплиментарно-сти сочетается с фенотипической природой компьютера — динамичной, отзывчивой, адаптивной[6].

  • [1] Baudrillard J. Simulacres et simulation. Paris, 1981.
  • [2] Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости. М., 1996. С. 23. 2 Беньямин В. Там же.С. 22. 3 Там же. С. 24. 4 См.: Неретина С., Огурцов А. Постмодернизм и книжная культура модерна // Общество и книга: От Гутенберга до Интернета. С. 154-155. 5 См.: Деррида Ж. Конец книги и начало письма // Интенциональность и интертекстуальность. Томск, 1998. С. 221.
  • [3] См.: Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981. С. 13. 2 Чередниченко Т. В. Музыка в истории культуры. Аллегро-Пресс, 1994 Вып. 1. С. 161.
  • [4] Чучин-Русов А. Книга эпохи новой архаики // Общество и книга: От Гутенберга до Интернета. С. 178. 2 Чучин-Русов А. Книга эпохи новой архаики. С. 178. 3
  • [5] Чучин-Русов А. Книга эпохи новой архаики. С. 279.
  • [6] См.: Чучин-Русов А. Книга эпохи новой архаики. С. 179. 2 См.: Зенкин С. Н. Жан Бодрийар: время симулякров // Бодрийар Ж. Символический обмен и смерть. С. 6. 3 Baudrillard J. Simulacres et simulation. P., 1981. P. 10.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >