«Дантовский сюжет» в «Евгении Онегине»

Обратимся к «сюжету» «Божественной Комедии» — назовем его для краткости «дантовским» — и его проявлению в художественном мире пушкинского романа. Напомним, что этот «сюжет» связан с эпохами человеческой жизни, разделенными на две половины, с поступен-чатым становлением души человека через глубинное (сновидческое) осознание ею своей недолжной, сумрачной дороги — в прошлом и истинного пути — в будущем. Ключевую роль в этом становлении играет любовь — движущая сила мира — и ее земной посредник женщина.

26 сентября 1830 года, завершив работу над «Евгением Онегиным», Пушкин оформил «план издания» романа и пометил основные даты работы над ним. План выглядит так:

Онегин

Часть первая Предисловие

I песнь Хандра Кишинев, Одесса

II ------Поэт Одесса 1824

III -----Барышня Одесса. Мих. 1824

Часть вторая

IV песнь Деревня Михайлов. 1825

V -------[Про] Имянины Мих. 1825. 1826

VI ------Поединок Мих. 1826

Часть третья

VII песнь Москва Мих. П.Б. малин. 1827. 8

VIII ------Странствие Моск. Павл. 1829 Болд.

IX --------Большой свет Болд. (Пушкин: 6, 532).

Д.Д. Благой комментирует эту пушкинскую запись «плана-оглавления» следующим образом: «Явно, что перед нами воспроизведение в миниатюре столь восторгавшего его (Пушкина. — И.Б.) плана “Божественной Комедии”. Лишним подтверждением этому может быть то, что в плане Пушкина главы его романа (название давно им продуманное и окончательно принятое) названы, как у Данте, песнями» . Мысль

' Благой Д.Д. Il Gran’Padre (Пушкин и Данте) // Благой Д.Д. Душа в заветной лире.-М., 1977.-С. 158.

именно о числе девять как организующем художественный текст звучит и в строках пушкинского предисловия к изданию восьмой главы:

Пора: перо покоя просит;

Я девять песен написал;

На берег радостный выносит

Мою ладью девятый вал

Хвала вам, девяти Каменам, и проч. (Пушкин: 6, 642).

Структура девяти «песен», составляющих три части «Евгения Онегина», если считать отнесенное самим поэтом в «Приложение» Странствие героя, в центре своем имеет пятую главу, а в ней — сон Татьяны. На его особое положение в романе давно обратили внимание пушкинисты. В.М. Маркович справедливо отмечал, что символизация в «Евгении Онегине» наиболее явно обнаруживает себя во сне Татьяны . А Ю.Н. Чумаков пишет в этой связи: «“Сон Татьяны” поддерживает в “Онегине” колоссальное смысловое напряжение за счет прямых и символических перекличек с романным текстом. Но этому напряжению неоткуда было бы взяться, если бы сам “Сон” внутри себя не нес собственного заряда, излучающего смыслы во все стороны» . Он обладает и смысловой автономностью, и в то же время «экспансивными возможностями» по отношению общему смыслу произведения. Причем эти «взаимоотношения» романа как целого и сна как его части носят, по справедливому утверждению исследователя, не только характер предваряющий — ведь сон Татьяны, как известно, предсказывает будущие события, в том числе именины, дуэль, кровавую ее развязку, — но сон еще и аккумулирует в себе предшествующие ситуации, например, письмо Татьяны и все, что с ним связано. Ю.Н. Чумаков приводит интересные параллели: например, состояние пушкинской героини, остановившейся во сне перед преградой в виде ручья, «перекликается с тем, которое владело ею при написании письма к Онегину» . Приведем частично аргументацию исследователя:

1) Татьяна ропщет на ручей;

Не видит никого, кто руку

С той стороны подал бы ей...

(Пушкин: 6, 102)

' Маркович В.М. Пушкин и Лермонтов в истории русской литературы. - СПб.: Издательство С.-Петербургского ун-та, 1997. - С. 8-29.

’ Чумаков Ю.Н. «Сон Татьяны» как стихотворная новелла // Чумаков Ю.Н. Пушкин. Тютчев: Опыт имманентных рассмотрений. - М.: Языки славянской культуры, 2008.-С. 158.

3 Там же.-С. 167.

  • 2) Зачем вы посетили нас?
  • (Пушкин: 6, 66)
  • 3) ...Вообрази: я здесь одна, Никто меня не понимает...
  • (Пушкин: 6, 67)

Ответ на письмо и на ропот во сне Татьяны со стороны Онегина внезапный:

  • 1) Вдруг топот!... <...> <...> и на двор Евгений!
  • (Пушкин: 6, 70)
  • 2) Но вдруг сугроб зашевелился, И кто ж из-под него явился? Большой, взъерошенный медведь; Татьяна ах А он реветь...
  • (Пушкин: 6, 102)
  • 3) <.. .> «Ах» — и легче тени Татьяна прыг в другие сени...
  • (Пушкин: 6, 70)

Медведь подает руку испуганной Татьяне, и Онегин тоже — все это интересные переклички, позволяющие провести и другую параллель: между монологом Онегина и ревом медведя, в чем-то уравнивающую эти персонажи. Во сне Татьяна не только предчувствует то, что будет, но и проживает то, что с ней происходило раньше. Ю.Н. Чумаков вообще полагает, что XII строфа пятой главы «является намеренным смысловым сгущением из нескольких предшествующих ситуаций». Так что благодаря этому возникают «рифмы ситуаций» или «ассонансы ситуаций» .

И не только эмоции, связанные со своим письмом Онегину и его ответом, переживает Татьяна в своем сне, что не случайно для зеркальной, полной повторов, параллелей, перекличек, композиции пушкинского романа. В ее сне сконцентрирована вся история героев — Онегин до и после дуэли, Татьяна в ее прошлом и будущем светской дамы, «законодательницы зал», их первая встреча, которой в романе нет описа-

1 Там же. - С. 168.

ния , и предчувствие любовной неудачи в ее космической катастрофичности (В. Маркович). Однако неизбежная катастрофичность — вовсе не единственный смысловой вектор сна и романа в целом. Это признает, в частности, Ю.Н. Чумаков, полагая, что «“Сон Татьяны” разыгрывает по существу движение героев навстречу друг другу, и во внутреннем пространстве сознания Татьяны растет и оплотняется то их взаимное желание любви, о возможности которого писал С.Г. Бочаров» применительно к многослойному сюжету романа, о чем еще пойдет речь дальше. «“Сон Татьяны” многоречив. И его общий смысл по логике сна вряд ли может быть спрямлен и прояснен. Зловещая аранжировка как бы даже заставляет искать в нем все то, что сближает героев и дает им шансы на счастье». Медведь-Онегин, а такая параллель, как уже отмечалось, диктуется сном, «ни в каком облике не сделает Татьяне зла. Напротив, лес и снег удерживают ее, не слишком церемонясь: цепляют за шею, вырывают из ушей серьги, стаскивают башмачок — пространство Татьяны ведет себя двусмысленно! Медведь же помогает Татьяне перейти через поток, бережно “мчит ее лесной дорогой”, ободряет ее, принеся в хижину. Онегин ждет ее появления, “тихо увлекает Татьяну”. Конечно, в других местах медведь-Онегин действует пугающе, настойчиво, высокомерно, грубо, жестоко, но все это лишь гиперкомпенсации его иных, лучших качеств» . То есть намечается линия иного, не реализованного в событийной канве романа «возможного» сюжета (С. Бочаров), где существуют идеальные отношения любящих друг друга Татьяны и Онегина.

Еще одна важнейшая деталь смысловой палитры сна Татьяны заключается в том, что во сне и героиня (и автор вместе с ней) получает словно некое откровение: о событиях, что случились и произойдут, о жизни вообще, о любви, об Онегине — его личности, о себе. Онегин

1 Первая встреча Онегина и Татьяны обозначена в тексте точками, то есть значимо пропущена. А потом следует только рассеянная реакция Онегина, выдающая в нем изначальный интерес к героине. Так, он задает другу Ленскому странный вопрос: «которая Татьяна?» - это притом, что дома у Лариных в тот момент других барышень, кроме сестер Ольги и Татьяны не было. Онегин к тому же явно нервничает, да и его оценка Ольги, которой он предпочел бы «другую», если б был поэтом, то есть Татьяну, свидетельствует о том, что герой ее заметил и испытал к ней неведомое ему до сих пор чувство.

Чумаков Ю.Н. «Сон Татьяны» как стихотворная новелла // Чумаков Ю.Н. Пушкин. Тютчев: Опыт имманентных рассмотрений. - М.: Языки славянской культуры, 2008. - С. 175.

3 Там же.-С. 175.

является Татьяне таким, каков он есть, в сложной палитре качеств, он никак не укладывается в рамки только «коварного искусителя», «ангела-хранителя» или даже «москвича в Гарольдовом плаще». Личность Онегина, благодаря ее погруженности в метафизически-мифологический контекст, не представляет собой одной какой-то крайности — порока или добродетели. В мифах медведь обозначал и греховную природу человека, и светлую ее грань, так как в него мог вселяться бог, «когда хотел показаться людям на земле» . Как справедливо указывает в этой связи Ю.Н. Чумаков, медведь — это «сложнейшая и поливалентная мифологема, в которой смешаны высшие и низшие ценности». Но именно благодаря тому, что Онегин попадает в семантическое поле этой мифологемы, он оказывается «способен на небывалый личностный размах».

Однако с медведем соотнесена в романе и Татьяна — ведь медведь снится именно ей, а потому его образ «призван указать на темные корни бытия не только в душе Онегина», но и самой героини . Для нее этот сон в какой-то мере есть момент переломный — ее душа, ее внутреннее «я» если не прозревают свои собственные ошибки, хотя это во многом именно так, то подготавливаются к новой жизни. Героиня переживает момент своего рода духовной инициации. По крайней мере то чувство, которое испытывала Татьяна к Онегину изначально, было скорее книжной увлеченностью, но с огромным потенциалом перерождения в настоящую любовь. Татьяна начала и конца романа — разные эпохи одного человека хотя бы только потому, что в финале героиня любит, а не влюблена в книжном духе. Таков и вектор центрального мотива у Данте и Гете — мотива стремящегося к совершенству, к абсолюту человека, на который указывал Шеллинг как на важнейшую структурную единицу «образца созерцания универсума». И приоткрывается Татьяне любовь к Онегину не в Петербурге и не тогда, когда она знакомится с домом Онегина и читает его книги, а во сне, потому как явится он ей во всей своей человеческой полноте и противоречивости.

Опять нужно и должно сослаться на мнение Ю.Н. Чумакова: сон Татьяны есть не «осколок универсальности, а ее аналог», «он концентрирует в себе универсальное начало, которое распределяется на весь роман» . Данное качество сна и романа обусловлены самой двойствен-

' Мифы народов мира: В 2 т. Т. 2. - М.: Российская энциклопедия, 1994. - С. 129.

’ Чумаков Ю.Н. «Сон Татьяны» как стихотворная новелла // Чумаков Ю.Н. Пушкин. Тютчев: Опыт имманентных рассмотрений. - М.: Языки славянской культуры, 2008.-С. 174.

3 Там же.-С. 178.

ной природой сна, ведь он отражает действительно-событийную, эмпирическую сторону жизни, и обращен в сферы ирреальные. Сои Татьяны — а в нем угадываются черты сказки, баллады, мифа, — во многом благодаря функциональности этих жанров, связан с уровнем метафизическим, который и весь романный текст заставляет прочитывать обязательно с учетом этих смыслов. И потому в целом повествование о частной жизни героев превращается в нечто более крупное, пронизанное онтологическим вопросами о существовании человека, смысле бытия, любви и счастье — в его земном и «возможном» воплощениях.

Еще раз вспомним «план-оглавление» «Онегина», предложенное Пушкиным. Да, в итоге поэт снимает трехчастность, но ее ощущение остается. Не расчленяя универсум так, как это сделал Данте, Пушкин тем не менее указал своему читателю перспективу: земное - вечное, ясное понимание ценности, сущности которых и причастности которым каждого человека должно возникнуть в момент особого душевнодуховного состояния — сновидческого чистилища.

К тому же пушкинский роман можно рассматривать вообще как своего рода видение — так много там сонного, что уже отмечалось пушкинистами и подчеркивалось самим поэтом:

Промчалось много, много дней

С тех пор, как юная Татьяна

И с ней Онегин в смутном сне

Явилися впервые мне —

И даль свободного романа

Я сквозь магический кристалл Еще неясно различал.

(Пушкин: 6; 190)

Сновидческое пространство «Евгения Онегина» вмещает в себя не только сон Татьяны, но и сны Онегина, Ленского, «поэтические сны» автора, что позволяет сделать вывод: «.. .все, что происходит в “Евгении Онегине”, подчиняется неформулируемым и неписанным “правилам” сновидения и жанровым координатам “хорошо записанного сна”» . То есть роман Пушкина в какой-то мере можно представить как сон, что привиделся его создателю. «Божественная Комедия» Данте, восходящая собственно к жанру видения, тоже «поэтический сон» Данте.

' Чумаков Ю.Н. Сны «Евгения Онегина» И Чумаков Ю.Н. Пушкин. Тютчев: Опыт имманентных рассмотрений. - М.: Языки славянской культуры, 2008. - С. 192.

Есть еще одна черта, которая отделяет «Божественную Комедию» от традиционного жанра видения, но сближает с романом-сном Пушкина. В видении герой и автор могут быть одним лицом, могут быть разными лицами, но «в любом случае, о человеке, перед которым открылся этот загробный мир, мы не узнаем ничего или почти ничего», а вот «о Данте мы узнали бы много, если бы знали его только по “Божественной Комедии”: о его предках, родне, врагах, любви, ненависти, изгнаниях. Путешествие по загробным царствам — решающий момент его духовной биографии, момент перелома, отречения от былых заблуждений и обретение свободы и света» . О Пушкине как человеке читатель также узнает из его романа — из той линии сюжета, которую принято называть авторской: о его друзьях, ссылках, увлечениях, юности, поэтических дебютах и т.д. Можно даже предположить, что если бы о Пушкине ничего также не было известно читателю, то роман бы рассказал многое.

Авторский лирический голос особо важен и в «Божественной Комедии», и в «Евгении Онегине». Он составляет особое качество и «романа в стихах», и «комедии». Причем, конечно, он не определяется исключительно биографическим дискурсом, о котором сейчас шла речь. Куда важнее в нем иная составляющая — движение творческой мысли, восхождение автора в воспостроении романа и лирический, в высшей степени доверительный рассказ об этом. Это у Пушкина. Но и Данте делится с читателем своими заботами о том, кому его творение будет доступно и интересно, например, в начале второй песни «Рая»:

О voi che siete in piccioletta barca, desiderosi d'ascoltar, seguiti dietro al mio legno che cantando varca, tomate a riveder li vostri liti: non vi mettete in pelago, che forse, perdendo me, rimarreste smarriti.

L'acqua ch'io prendo gia mai non si corse;

Minerva spira, e conducemi Appollo, e nove Muse mi dimostran 1'Orse.

Voialtri pochi che drizzaste il collo per tempo al pan de li angeli, del quale vivesi qui ma non sen vien satollo,

Андреев М.Л. Данте // История литературы Италии. - М.: ИМЛМ РАН «Наследие», 2000. - С. 354.

metter potete ben per 1'alto sale vostro navigio, servando mio solco dinanzi a 1'acqua che ritoma equale.

(“Paradiso”, II, 1-15)

В переводе М.Л. Лозинского эти строки звучат так:

О вы, которые в челне зыбучем, Желая слушать, плыли по волнам Вослед за кораблем моим певучим,

Поворотите к вашим берегам!

Не доверяйтесь водному простору! Как бы, отстав, не потеряться вам!

Здесь не бывал никто по эту пору: Минерва веет, правит Аполлон, Медведиц - Музы указуют взору,

А вы, немногие, что испокон Мысль к ангельскому хлебу обращали, Хоть кто им здесь живет - не утолен,

Вам можно смело сквозь морские дали

Свой струг вести там, где мой след вскипел, Доколе воды ровными не стали.

Данте пишет о себе как о человеке и творце, и пушкинский роман, помимо повествования о судьбах героев, есть лирический монолог самого автора о том, как он «сквозь магический кристалл» обрел и передал читателю высшее знание и всеведение. Словом, автор и в том, и в другом произведении поднимается к совершенству своего творения. В «романе в стихах» автор проходит сложный путь. Не только жизнь его героев, существующих как бы помимо авторской воли и фантазии, предстает перед читателем, но и его собственная жизнь, да и Жизнь вообще как высший дар. И она оказывается Романом, который, в свою очередь, есть Жизнь: это сущности взаимообратные. Напомним, что «Евгений Онегин» завершается такой параллелью:

Блажен, кто праздник Жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала красного вина,

1

Кто не дочел Ее романа

И вдруг умел расстаться с ним, Как я с Онегиным моим.

(Пушкин: 6, 190)

Жизнь как роман, а значит и как творчество, не есть ли высшее бытие в пространстве пушкинского текста? Не аналог ли это тем райским сферам, которые явлены у Данте, современный аналог? Ведь автор творит роман и творит свою жизнь — мы знаем ее биографическую канву. Герои живут в романе и живут как бы вне его: «история Евгения и Татьяны в романе одновременно существует независимо от сочинительства как равная самой жизни» . И если перефразировать Шеллинга, который «рай жизни» видел в искусстве, то можно сказать, что этот рай есть в любом творчестве, в том числе и в жизнетворчестве.

Таковы райские сферы «Онегина». Однако только этим они не исчерпываются. Сюжет «Евгения Онегина» во всей целокупности его «возможных» сюжетов, о чем писал С.Г. Бочаров, в значительной степени определен той идеальной линией (Л.С. Выготский называл ее «истинной линией»), которая намечена словами Онегина: «Я выбрал бы другую...». Для Татьяны, как впрочем и для Онегина, «возможно было счастье, возможна была погибель, сбылось верное супружество — сбылось как путь, пролегший как бы посредине между “счастьем” и “погибелью”» . Однако путь абсолютных отношений, будто и не земных даже, был намечен Пушкиным — в «возможном» сюжете его книги.

Этот сюжет реализуется в поэтическом пространстве романа, когда, например, мифологемы Татьяны — лес, сад — соединяются с ключевой мифологемой Онегина — рекой. Такое вполне возможно в поэтическом тексте :

Шла, шла. И вдруг перед собою С холма господский видит дом, Селенье, рощу под холмом И сад над светлою рекою.

(Пушкин: 6, 145)

«Что это, как не полное соединение пространственной символики Татьяны и Евгения! — восклицает Ю.Н. Чумаков. — Это их рай, в котором они как перволюди должны быть вечно счастливы» .

«Возможный» сюжет «Онегина» основан также на особом статусе любви в романе. Любовь является в нем и книжной наивной влюбленностью, и «наукой страсти нежной», и многими другими своими гранями — то и любовь Ленского к Ольге, и ее к нему, а потом к улану, за которого она вышла замуж, да и любовь Татьяны к своему супругу-герою войны — возможно допустить, что это тоже особый вариант любовного чувства. Однако любовь в ее предельном значении, в абсолютноидеальном смысле, как тот «перводвигатель», дающий ход звездам и солнцу, о котором речь идет в последних строках «Божественной Комедии», также звучит в пушкинском романе. Эта любовь сквозит в отношениях Онегина и Татьяны с самого начала романа как некий еще пока намек на будущее, на их внутренний рост. Ведь в последней главе перед читателем предстает совсем иной Онегин, чем в главе первой. Тяжело пережив смерть Ленского, постранствовав, он иными глазами смотрит на Татьяну, которая тоже теперь другая. И именно эту новую Татьяну, в которой живет и Татьяна прежняя, «та самая», полюбил Онегин. Полюбил тем объемлющим чувством любви, которое вмещает в себя и духовное пробуждение. Не случайно хаотичное чтение Онегиным газет, журналов, книг поэтов и мудрецов в восьмой главе — после встречи с Татьяной — перемежается с духовным «чтением», для которого необходимо особое духовное зрение:

И что ж? Глаза его читали, Но мысли были далеко; Теснились в душу глубоко. Он меж печатными строками Читал духовными глазами Другие строки.

(Пушкин: 6, 183)

К этим «другим строкам» относится то, что было в душе героя на тот момент. А именно: «тайные преданья / сердечной, темной старины», «ни с чем не связанные сны», «предсказанья», «длинная сказка», «письма девы молодой» — таков «жанровый состав» душевной жизни героя. Он почти один в один совпадает с тем, что проживалось Татьяной в ее знаменитом сне. Там тоже была и сказка, и предания, и миф, и предсказания, и даже письма. Для Онегина наступил важнейший момент своего рода чистилища-сна. Причем в этом сне перед ним, как в адских видениях, являются «клеветники», «трусы злые», «враги забвенные», «рой изменниц молодых» и т.д., ему видится и убитый юноша — его великий грех. И потом является «она... и все она!» (Пушкин: 6, 184). И она в конце концов зовет к себе или, скорее, за собой Онегина. И он «примчался к ней, к своей Татьяне», будучи «на мертвеца похожий». Это весьма примечательная деталь. Словно из бездны, где зима и холод, — а он в своем смутном сне как раз пережил зиму, и весна его оживила, — убежав от той своей жизни, где смертные грехи, Онегин приезжает к ней. «Любовь преображает Онегина, становится началом его духовного воскресения. Для героя incipit vita nova» , — пишет А.А. Асоян, верно указывая на ту «возвышенную духовность», которая будет отличать и любовь в «Божественной Комедии» Данте.

Татьяна в восьмой главе — не просто княгиня, хотя это само по себе уже значимо, она предмет всеобщего поклонения. То, как к ней относились окружающие, очень напоминает восприятие Беатриче из описаний Данте в «Новой жизни».

Пушкин:

Но вот толпа заколебалась, По зале шепот пробежал...

К ней дамы подвигались ближе;

Старушки улыбались ей;

Мужчины кланялися ниже, Ловили взор ее очей; Девицы проходили тише Пред ней по зале...

(Пушкин: 6, 171-172)

У Данте читаем: «...когда она проходила по улицам, люди бежали отовсюду, чтобы увидеть ее; и тогда чудесная радость переполняла мою грудь. Когда же она была близ кого-либо, столь куртуазным становилось сердце его, что он не смел ни поднять глаз, ни ответить на ее приветствие; об этом многие испытавшие это могли бы свидетельствовать тем, кто не поверил бы моим словам. Увенчанная смирением, облаченная в ризы скромности, она проходила, не показывая ни малейших знаков гордыни. Многие говорили, когда она проходила мимо: “Она не женщина, но один из прекраснейших небесных ангелов”. А другие говорили: “Это чудо; да будет благословен Господь, творящий необычайное”. Я говорю, что столь благородной, столь исполненной всех милостей она была, что на видевших ее нисходили блаженство и радость; все же передать эти чувства они были не в силах. Никто не мог созерцать ее без воздыхания; и ее добродетель имела еще более чудесные воздействия на всех». Данте посвящает Беатриче сонет, где также передано всеобщее благоговение перед ней:

Приветствие владычицы благой Столь величаво, что никто не смеет Поднять очей. Язык людской немеет, Дрожа, и все покорно ей одной. Сопровождаемая похвалой, Она идет; смиренья ветер веет. Узрев небесное, благоговеет, Как перед чудом, этот мир земной. Для всех взирающих — виденье рая И сладости источник несравненный. Тот не поймет, кто сам не испытал. И с уст ее, мне виделось, слетал Любвеобильный дух благословенный И говорил душе: «Живи, вздыхая!»

А в «Божественной Комедии» даже ангелы, сонмом которых окружена Беатриче, воспевают ей хвалы:

Quali i beati al novissimo bando surgeran presti ognun di sua cavema, la revestita voce alleluiando,

cotali in su la divina basterna si levar cento, ad vocem tanti senis, ministri e messaggier di vita etterna.

Tutti dicean: ,Benedictus qui venis!‘, e flor gittando e di sopra e dintomo, ,Manibus, oh, date lilia plenis!‘

(“Paradizo”, XXX, 13-21)

Как сонм блаженных из могильной сени, Спеша, восстанет на призывный звук, В земной плоти, воскресшей для хвалений,

Так над небесной колесницей вдруг.

Возникло сто, ad vocem tanti senis, Всевечной жизни вестников и слуг.

И каждый пел: “Benedictus qui venis!”

И, рассыпая вверх и вкруг цветы,

Звал: «Manibus о date lilia plenis!»

(Пер. М. Лозинского)

Знаменитое описание Татьяны как «законодательницы зал» тоже выдержано в рамках абсолютно идеальной, совершенной красавицы, несмотря на то, что «телесное зрение» (Данте), видимо, не отражало ее совершенства.

Она была нетороплива, Не холодна, не говорлива, Без взора наглого для всех, Без притязаний на успех, Без этих маленьких ужимок, Без подражательных затей... Все тихо, просто было в ней, Она казалась верный снимок Du comme il faut...

Никто б не мог ее прекрасной Назвать: но с головы до ног Никто бы в ней найти не мог Того, что модой самовластной Того, что в модном лондонском кругу Зовется vulgar. <.. .>

(Пушкин: 6; 171, 172)

Данный портрет Татьяны помимо соотнесенности с дантовской Беатриче -— благодатью (и Татьяна для Онегина именно ею и является), удивительно схож еще с одной русской Беатриче — Ольгой Ильинской, которая не была красавицей в привычном понимании, но представляла собой «статую гармонии и грации», то есть была совершенством. Не случайно и автор скажет о Татьяне: «мой верный Идеал» и «милый Идеал».

Татьяна в восьмой главе — столь же земная, сколь и надмирная в своем шествии по большому свету. И она чувствует себя владычицей, повелевает, как и Беатриче над Данте, которая иногда его журит и поучает, а иногда и просто гневается. А.А. Илюшин так комментирует встречу Данте с Беатриче в «Чистилище», когда она сразу говорит с ним «грозным тоном»: «Волнение, охватившее его в момент, когда он увидел возлюбленную, перешло не в радость, не в восторг, а в жгучий стыд. Ему даже стыдно смотреть на себя, на свое отражение в воде. Между тем она пока еще не предъявила к нему никаких претензий, ни в чем не обвинила по существу (все впереди)». Характерна и реакция пораженного встречей Данте: «Без слез и вздохов, без жалобных песней / застыв стоял я...» (Пер. А. Илюшина) .

Беатриче у Данте упрекает поэта в том, что когда она «чуть лишь, между двумя возрастами, / ... жизнь свою на вечную сменила», то уже ему «ни желанной не была, ни милой» (Пер. А. Илюшина) . Пушкинская Татьяна в своей отповеди Онегину тоже припоминает ему былые обиды и упрекает его в том, что раньше она ему не нравилась, что он отверг «смиренной девочки любовь», а теперь готов каяться и предать себя ее воле. Он готов, как и все в свете, преклоняться и «замирать» перед Татьяной:

Нет, поминутно видеть вас, Повсюду следовать за вами, Улыбку уст, движенье глаз Ловить влюбленными глазами, Внимать вам долго, понимать Душой все ваше совершенство, Пред вами в муках замирать.

Бледнеть и гаснуть... вот блаженство!

(Пушкин: 6; 180-181)

Итак, отношения Татьяны и Онегина в восьмой главе напоминают во многом отношения Данте и Беатриче. Только Татьяна не спешит исправлять Онегина, как это сделала Беатриче, предоставив Данте возможность узреть свои грехи. «Она ушла», оставив героя стоять как будто громом пораженным. В эту «злую минуту» для Онегина оставляет его и автор. Но данный, казалось бы, печальный финал не пресекает возможности продолжения событий — только в тексте жизни, за пределами текста романа, как бы это ни было обидно. Однако примечательно, что собственно романный текст завершается не восьмой главой, а Странствием Онегина, своего рода аналогом путешествия-хождения по мукам, то есть по волнам суетной жизни, где «Всяк суетится, лжет за двух / И всюду меркантильный дух» (Пушкин: 6;

  • 198) . Это и есть сумеречный лес современного мира. Из него Онегин перемещается на Кавказ — к «кавказским громадам». Это движение ввысь, потому как там горы, Бештау и Машук, около которых протекают «струи целебные». Вокруг них, словно возле Чистилища, много сосредоточено страждущих и больных: «Страдалец мыслит жизни нить / В волнах чудесных укрепить, / Кокетка злых годов обиды / на дне оставить, а старик / Помолодеть — хотя на миг» (Пушкин: 6;
  • 199) . И Онегин мечтает исцелиться, но — «тоска, тоска!..». А затем круг снова замыкается Тавридой, той самой, где есть Шайтан-капу, то есть Адские ворота как напоминание об опасности сорваться в бездну, всегда преследующую человека (забегая вперед скажем, что этого так боится гончаровский Обломов). Но там же, в пространстве Тавриды и в поэтическом пространстве романа, в котором сюжет героев уже завершен, снова появляется Муза, с ее новыми пристрастиями, вовсе не романтическими теперь, а прозаическими («Мой идеал теперь — хозяйка, / Мои желания — покой, / да щей горшок, да сам большой»). И именно ей, Музе, отводится миссия быть благим даром, вести поэта по поэтическим волнам к вершинам творчества. Не случайно предпоследняя строчка романа — о море: «Все молчит; / Лишь море Черное шумит...» (Пушкин: 6; 205). А последняя — об Одессе («Итак я жил тогда в Одессе...»), откуда начался роман, работа над ним. То есть как бы вновь задается начало создания романа, возможность его перепро-чтения, перепроживания.

Миссия Музы в романе особая. Она своего рода образный медиатор между романно-событийным и поэтическим пластами пушкинского творения. «В модусах авторской Музы», как писал Ю.Н. Чумаков, происходит преображение Татьяны из уездной барышни в знатную 56

даму. Да и в целом «ореол Музы сопровождает героиню на протяжении всего повествовательного сюжета» . «В модусах Музы», продолжили бы мы, происходит преображение всего и вся: под ее знаком пролегает путь движения к совершенству и автора, и Онегина, и самой Татьяны, хотя она отчасти и сама есть Муза. Так образ Музы-Татьяны является романным аналогом Беатриче у Пушкина, в свете которой герои и автор обретают и любовь в ее полноте и многогранном совершенстве, и чувство жизнетворчества. В ее свете разворачивается и уже неоднократно упоминаемый нами «возможный» сюжет идеальных отношений героев романа, который существовал в пространстве возможности на равных правах с сюжетом осуществляющимся, обладал особой реальностью, был особым модусом бытия. С.Г. Бочаров в этой связи писал о судьбе русского романа: «Влюбись Онегин сразу в Татьяну и, следовательно, отклонись роман в этой черновой строфе от должного и как бы предначертанного, как мы теперь считаем из будущего, единственно верного пути, это имело бы грандиозные последствия для всей русской литературы, и весь русский роман, и вся русская литература были бы не те» .

Но роман никуда не должен «отклоняться», он вмещает в себя все возможности, включая и эту. Более того, абсолютные чувства, любовь как совершенное соединение в духе и плоти двух людей и вечно творимое ими чудо любви, вырисовывались как один из приоритетных, чаемых и осуществляющихся в поэтическом художественном пространстве романа сюжетов. И последующим русским романом он, этот «сюжет», был не только не незамечен, но даже в высшей степени учтен — как перспектива, как высший уровень универсума, где возможно-реальны, в отличие от бренной земли, такие идеальные, абсолютные отношения, где счастье не исчисляется линеарно, во времени. Русский социально-универсальный роман во многом определялся этой перспективой и без нее как жанр просто не существовал, вернее, существовали иные типологические разновидности романа, ставящие перед собой лишь частные задачи. Социально-универсальный же роман всегда жил «сверхзадачей».

Собственно перекличек у пушкинского романа с «Божественной Комедией» Данте гораздо больше, чем нам удалось показать. Стоит

1 Чумаков Ю.Н. Татьяна, княгиня N, Муза//Чумаков Ю.Н. Пушкин. Тютчев: Опыт имманентных рассмотрений. - М.: Языки славянской культуры, 2008. - С. 147, 152.

Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. М.: Языки славянской культуры, 1999.-С. 28.

напомнить уже намеченные А.А. Асояном интересные параллели «постоянно перестраивающихся ролевых дуэтов, вступающих в диалог с дантовским миром: Онегин и Татьяна — Паоло и Франческа, Пушкин и Татьяна — Данте и Франческа, Пушкин и Татьяна — Данте и Беатриче, Пушкин и Онегин — Вергилий и Данте». «Суть соотнесенности “Евгения Онегина с поэмой”, — справедливо полагает ученый, — оказывается не в механическом соответствии одного образа другому, а в непроизвольных, пульсирующих ассоциациях творческого сознания Пушкина, в свободной филиации дантовских идей, порождающих новые художественные ценности» . Однако нашей задачей не было рассмотрение пушкинского романа в исчерпывающе полном объеме его перекличек с «Комедией». Для нас важно было показать, что «Божественная Комедия» Данте была источником для пушкинского текста, «образцом» масштабного взгляда на мир и человека, который открывал поэту другой эпохи возможность свободного и творчески самостоятельного следования ей.

Асоян А.А. «Прочтите высочайшего поэта...»: Судьба «Божественной комедии» Данте в России. - М.: Книга, 1990. - С. 60.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >