Экзистенциальная традиция в раннем новеллистическом творчестве Газданова

Вопреки широко распространенному мнению, даже в раннем творчестве Газданова полное принятие экзистенциальной позиции встречается не так уж часто, а сам удельный вес экзистенциальной темы не так уж велик. В сущности, как основная она представлена лишь в рассказах «Превращение» (<1928>), «Черные лебеди» (<1930>) и «Освобождение» (<1936>). Герой первого из них Филипп Аполлонович в результате ранения на дуэли не умер, а лишь преждевременно состарился, однако впечатление от собственной смерти, которую он ощущал как свершившуюся (как и рассказчик написанного позднее «Возвращения Будды»), заставляет его превозносить ее власть как «лучшую, какую он знает» и сожалеть о своем возвращении к жизни (см.: I, 600). Содержание этого рассказа, по-видимому, навеяно Шестовым, замечавшим о творчестве таких

писателей, как Гоголь: «Некоторые, очень немногие, чувствуют, что их жизнь есть не жизнь, а смерть» (2, 50).

Герой рассказа «Освобождение» Алексей Степанович, «инженер и состоятельнейший человек» (II, 413), подобно герою-рассказчику ВК, отравлен смертями близких ему людей: «Алексею Степановичу казалось тогда, что и он, в сущности, умер для всего, и так нелепо чудовищно и неподвижно глядели на него все привычные предметы — стол, кровать, кресло, — потерявшие свой прежний смысл, как все существующее» (II, 422). Слабеющий от неизвестной болезни, своей привязанностью к «сыну его старого товарища» (II, 415) он вызывает в памяти читателя героев позднего Толстого, в частности, Ивана Ильича, «главным мучением» которого «была ложь, — та, всеми почему-то признанная ложь, что он только болен, а не умирает, и что ему надо только быть спокойным и лечиться, и тогда что-то выйдет очень хорошее» (26, 94). Точно так же жизнь Алексея Степановича заполнена «чувством непобедимого отвращения ко всему, которым была заполнена его жизнь и о котором ни он, ни доктора не говорили ни слова, хотя именно этот вопрос был самым важным и самым страшным» (II, 418-419). Избавиться от этого чувства хотя бы «на несколько часов» газдановскому герою удается только в общении с Анатолем, «единственным человеком, которого Алексей Степанович еще любил». Говоря об этом, Газданов прибегает к неатрибутированной цитате из Толстого: «И только с Анатолием Алексей Степанович еще шутил и чувствовал себя легко» (II, 418-419). Ср.: «Один только Герасим понимал это положение и жалел его. И потому Ивану Ильичу хорошо было только с Герасимом» (26, 95).

Как и герой толстовских «Записок сумасшедшего», газдановский герой испытывает нечто сродни «арзамасскому ужасу» самого Толстого: «Напрасно он убеждал себя, что мир не может быть таким, что есть любовь, самопожертвование и непостижимая красота звуков и видений; но все это было недоступно его чувству и, следовательно, не существовало» (II, 427). Заглавие и финал рассказа снова актуализируют ассоциации, связывающие Алексея Степановича с толстовским Иваном Ильичом. Смертельная опасность или, возможно, даже смерть, как ни неожиданно она приходит, оказывается желанной («Здесь бы хорошо умереть, — подумал он однажды» — II, 432) и «освобождает» от дальнейших тягостей жизни. Ср. у Толстого: «Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого не было...» (26, 110). Актуализация экзистенциальной проблематики рассказа Толстого скорее всего произошла в сознании Газданова не без посредства шестовской его интерпретации.[1]

  • [1] См.: Шестов Л. На весах Иова (Странствования по душам) // Шестов Л. Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 2. С. 128-138. Далее на протяжении этой главы ссылки на данное издание приводятся в тексте с указанием тома и страницы арабскими цифрами в скобках. 2 Далее вместо полного заглавия рассказа «Черные лебеди», как правило, используется аббревиатура «ЧЛ».
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >