Экзистенциальная традиция у Газданова и Толстого

Сюжетное сходство и одновременно композиционное отличие ВК от автобиографической трилогии Толстого (большинство воспоминаний об отце у Газданова следует уже после рассказа о его смерти) подчеркнуто одной явной реминисценцией. Подлинное осознание смерти матери приходит к герою толстовского «Детства» во время ее отпевания в церкви: «Только в эту минуту я понял, отчего происходил тот сильный тяжелый запах, который, смешиваясь с запахом ладана, наполнял комнату; и мысль, что то лицо, которое за несколько дней было исполнено красоты и нежности, лицо той, которую я любил больше всего на свете, могло возбуждать ужас, как будто в первый раз открыла мне горькую истину и наполнила душу отчаянием» (1, 88). Герой-рассказчик ВК тоже по-настоящему осознает смерть отца только во время похорон: «Та минута, когда я, неловко вися на руках дяди, заглянул в гроб и увидел черную бороду, усы и закрытые глаза отца, была самой страшной минутой моей жизни. <...> В ту же секунду я вдруг понял все».

При этом одновременно он осознает еще и смертность всех людей, в том числе и свою собственную: «ледяное чувство смерти охватило меня, и я ощутил болезненное исступление, сразу увидев где-то в бесконечной дали мою собственную кончину — такую же судьбу, как судьба моего отца» (I, 59-60). П. И. Бирюков отмечает, что такое же значение смерть отца имела для самого писателя: «Смерть отца была одним из самых сильных впечатлений детства Льва Николаевича. Лев Николаевич говорил, что смерть эта в первый раз вызвала в нем чувство религиозного ужаса перед вопросами жизни и смерти».[1] Впрочем, еще более близкую параллель к мысли героя-рассказчика ВК составляет пассаж из «Отрочества», посвященный смерти бабушки: «Все время, покуда тело бабушки стоит в доме, я испытываю тяжелое чувство страха смерти, т. е. мертвое тело живо и неприятно напоминает мне то, что и я должен умереть когда-нибудь, чувство, которое почему-то привыкли смешивать с печалью» (2, 65-66).

Газданов в гораздо большей степени по сравнению с Толстым сосредоточен на экзистенциальной проблематике, и прежде всего на теме смерти. Однако в ее разработке писатель во многом опирается на Тол

стого, в том числе и на его позднюю прозу, в которой предвосхищена проблематика экзистенциализма, — в частности, на «Записки сумасшедшего» и «Смерть Ивана Ильича». Так, следующий диалог ВК: «Перед смертью он говорил, задыхаясь: — Только, пожалуйста, хороните меня без попов и без церковных церемоний. Но его все-таки хоронил священник: звонили колокола, которых он так не любил; и на тихом кладбище буйно рос высокий бурьян» (I, 59), — быть может, навеян не столько личными воспоминаниями, сколько знаменитой повестью Толстого:[2] «Он открыл широко глаза. — Что? Причаститься? Зачем? Не надо! А впрочем... Она заплакала. — Да, мой друг? Я позову нашего, он такой милый. — Прекрасно, очень хорошо, — проговорил он» (26, 111). Герой Толстого соглашается причаститься, идя навстречу желанию жены. В романе Газданова верх над желанием покойного берет церковная обрядность, что, как легко можно себе представить, только укрепляет героя-рассказчика ВК в его более критическом отношении к ней по сравнению с Иртеньевым.

Правда, в «Отрочестве» заходит речь о тревоживших Иртеньева «религиозных сомнениях», первый шаг к которым был сделан им под влиянием мысли о «несправедливости Провидения» (1, 45). Зато герой-рассказчик ВК не верит вовсе: «Я давно уже не верил ни в Бога, ни в ангелов» (I, 95) — и соответственным образом относится к христианской обрядности: «С религией в корпусе было строго; каждую субботу и воскресенье нас водили в церковь; и этому хождению, от которого никто не мог уклониться, я обязан был тем, что возненавидел православное богослужение» (I, 71). Разумеется, Соседову и в голову не приходит то, что время от времени одушевляет мысли и дела Иртеньева: «мне вспомнилось, что нынче Страстная Середа, нынче мы должны исповедоваться,

и что надо удерживаться от всего дурного; и вдруг я пришел в какое-то особенное, кроткое состояние духа» (2, 81).

Оба произведения: и ВК, и трилогия Толстого — представляют собой череду смертей. В повествовании Николая Иртеньева, кроме смерти матери, имеет место также смерть бабушки и Натальи Савишны. В ВК, помимо отца, это смерть сестер героя-рассказчика, гибель чиновника на охоте и целая вереница смертей на войне. Но они как будто бы сознательно противопоставлены смертям у Толстого — смерти матери, убежденной, что ее любовь к близким переживет ее, или Натальи Савишны, чья смерть описана как смерть христианской подвижницы.[3] Разумеется, в ВК смерть «без сожаления и страха» (и уж тем более «с неколебимою верою и исполнив закон Евангелия» — 1, 95) не встречается, а отец Николая Соседова своей страстной любовью к жизни: «И тогда он прибавил с необыкновенной силой: — Боже мой, если бы мне сказали, что я буду простым пастухом, только пастухом, но что я буду жить!» (I, 51), — и желанием быть похороненным «без попов и без церковных церемоний» (I, 59) предстает абсолютным антиподом Натальи Савишны.

И в автобиографической трилогии, и в ВК запечатлены далеко не простые отношения героев-рассказчиков с их товарищами. У юного Иртеньева все же складываются дружеские отношения с Нехлюдовым, хотя с большинством других товарищей сближения не получается: «Как только я чувствовал, что товарищ начинал быть ко мне расположен, я тотчас же давал ему понять, что я обедаю у князя Ивана Иваныча, и что у меня есть дрожки» (2, 192). Зато герой-рассказчик ВК испытывает почти полное отчуждение от окружающих: «Я быстро привыкал к новым людям и, привыкнув, переставал замечать их существование. Это была, пожалуй, любовь к одиночеству, но в довольно странной, не простой форме. Когда я оставался один, мне все хотелось к чему-то прислушиваться; другие мне мешали это делать <...> товарищей у меня не было» (I, 63).

По сравнению с Толстым, у которого критический взгляд Иртеньева на друзей Володи сочетается с постепенным осознанием достоинств его демократических товарищей по университету, знакомые юного Соседо-ва изображены с меньшей симпатией (I, 103-106). Дружбе Иртеньева с Нехлюдовым соответствует лишь грустное признание Соседова: «слова “товарищ” и “друг” я понимал только теоретически. Я делал невероятные усилия, чтобы создать в себе это чувство; но добился лишь того, что понял и почувствовал дружбу других людей, и тогда я вдруг ощутил ее до конца. Она становилась особенно дорога, когда появлялся призрак смерти или старости...» (I, 63).

Основной темы автобиографической трилогии: сближающего Иртеньева с Нехлюдовым убеждения, что «...назначение человека есть стремление к нравственному усовершенствованию, и что усовершенствование это легко, возможно и вечно» (2,79), — в ВК, разумеется, нет. Зато именно у Толстого, очевидно, берет истоки главная тема ВК — тема внутреннего разлада в душе героя-рассказчика. В «Детстве» она представлена как тема противоречия между воображением и действительностью: «Я не спускал с него глаз, а воображение рисовало мне картины, цветущие жизнью и счастьем. Я забывал, что мертвое тело, которое лежало предо мною и на которое я бессмысленно смотрел, как на предмет, не имеющий ничего общего с моими воспоминаниями, была она. <...> И снова мечты заменяли действительность, и снова сознание действительности разрушало мечты» (1, 85). Вполне наследует эту особенность личности Иртеньева Соседов: «Болезнь, создававшая мне неправдоподобное пребывание между действительным и мнимым, заключалась в неуменье моем ощущать отличие усилий моего воображения от подлинных, непосредственных чувств, вызванных случившимися со мной событиями» (I, 48).

С этой особенностью личности Соседова связана его подверженность метемпсихозу.[4] Присуща она и Иртеньеву: «... мы, верно, существовали прежде этой жизни, хотя и потеряли о том воспоминание. <...> Когда я подошел к окну, внимание мое обратила водовозка, которую запрягал в это время кучер, и все мысли мои сосредоточились на решении вопроса: в какое животное или человека переедет душа этой водовозки, когда она околеет?» (2, 57). Впрочем, у Иртеньева это лишь мимолетная мысль, от которой он тут же отмахивается: «В это время Володя, проходя через комнату, улыбнулся, заметив, что я размышлял о чем-то,

и этой улыбки мне достаточно было, чтобы понять, что все то, о чем я думал, была ужаснейшая гиль» (2, 57).

Раннему знакомству Соседова с философской литературой и, в частности, с Юмом: «Тринадцати лет я изучал “Трактат о человеческом разуме” Юма и добровольно прошел историю философии, которую нашел в нашем книжном шкафу» (I, 86), — соответствует аналогичное увлечение Иртеньева Шеллингом: «Я воображал, что, кроме меня, никого и ничего не существует во всем мире, что предметы не предметы, а образы, являющиеся только тогда, когда я на них обращаю внимание, и что, как скоро я перестаю думать о них, образы эти тотчас же исчезают. Одним словом, я сошелся с Шеллингом в убеждении, что существуют не предметы, а мое отношение к ним» (2, 57). У Газданова о том, что Соседов извлек для себя из Юма, сказано лишь: «Это чтение навсегда вселило в меня привычку критического отношения ко всему» (I, 86).[5]

Одной из своих главных инноваций Юм полагал то, что он применил «принцип ассоциации идей», который пронизывает почти всю его философию: «Наше воображение обладает громадной властью над нашими идеями. И нет таких идей, которые отличались бы друг от друга, но которых нельзя было бы в воображении разъединять, соединять и комбинировать в любых вариантах фикций. Но, несмотря на господство воображения, существует некая тайная связь между отдельными идеями, которая заставляет дух чаще соединять их вместе и при появлении одной вводить другую». Эти «принципы ассоциации» сводятся им к трем: «сходству — картина естественно заставляет нас думать о человеке, который на нем изображен; пространственной смежности — когда упоминают о Сен-Дени, естественно приходит на ум идея Парижа; причинности — думая о сыне, мы склонны направлять наше внимание на отца». Нетрудно заметить, что философия Юма в какой-то мере не

только объясняет разрыв между внутренним и внешним существованием героя-рассказчика, но отчасти и предваряет «поэтику памяти» романа ВК. Не случайно Соседов, в отличие от повествователя Пруста, хотя и опирается, как правило, на более причудливые ассоциации, всякий раз приводит их в качестве мотивировки своих воспоминаний[6] и, между прочим, рассказывает свою историю последовательно, лишь с незначительными нарушениями хронологии и последовательности событий.

Мотив воспоминаний о детстве — как жизни «воображением в прошедшем» — у Толстого представлен и в «Смерти Ивана Ильича»: «в последнее время этого страшного одиночества Иван Ильич жил только воображением в прошедшем. Одна за другой ему представлялись картины его прошедшего. Начиналось всегда с ближайшего по времени и сводилось к самому отдаленному, к детству, и на нем останавливалось». Толстой наделяет своего героя воспоминаниями ассоциативного характера: «Вспоминал ли Иван Ильич о вареном черносливе, который ему предлагали есть нынче, он вспоминал о сыром сморщенном и французском черносливе в детстве, об особенном вкусе его и обилии слюны, когда дело доходило до косточки, и рядом с этим воспоминанием вкуса возникал целый ряд воспоминаний того времени: няня, брат, игрушки» (26, 108). Герой Толстого гонит от себя мучительные для него воспоминания о детстве, но они все равно приходят к нему по ассоциации: «“Не надо об этом... слишком больно”, — говорил себе Иван Ильич и опять переносился в настоящее. Пуговица на спинке дивана и морщины сафьяна. “Сафьян дорог, непрочен; ссора была из-за него. Но сафьян другой был, и другая ссора, когда мы разорвали портфель у отца и нас наказали, а мама принесла пирожки”. И опять останавливалось на

детстве, и опять Ивану Ильичу было больно, и он старался отогнать и думать о другом» (26, 108).

У Газданова подмечен такой же ассоциативный характер воспоминаний, но они у него не только носят мотивированный характер, но он, как и Толстой, сам нередко указывает на эти мотивировки: «Так же, как для того, чтобы совершенно отчетливо вспомнить мою жизнь в кадетском корпусе и ни с нем несравнимую каменную печаль, которую я оставил в этом высоком здании, мне было достаточно почувствовать вкус котлет, мясного соуса и макарон, так, как только я слышал запах перегоревшего каменного угля, я тотчас представлял себе начало моей службы на бронепоезде, зиму тысяча девятьсот девятнадцатого года, Си-нельниково, покрытое снегом, трупы махновцев, повешенных на телеграфных столбах...» (I, 142). По сравнению с Толстым Газданов подмечает свою способность под воздействием того или иного вкуса или запаха припоминать не только события, но и чувства («ни с чем несравнимую каменную печаль»). Однако как и у Толстого и в отличие от Пруста,[7] у Газданова почти не встречаются ничем немотивированные ассоциации.

  • [1] Бирюков П. И. Биография Льва Николаевича Толстого. С. 37.
  • [2] О том, насколько высоко Газданов ценил ее, свидетельствует его замечание в письме к Г. В. Адамовичу «"Смерть Ивана Ильича” страшнее и глубже, чем весь Достоевский» (V, 157). 2 Ранее этот же мотив использован Толстым в «Анне Карениной»: «Катя <...> в первый же день успела уговорить больного в необходимости причаститься и собороваться, с... > — Что, Кати нет? — прохрипел он, оглядываясь, когда Левин неохотно подтвердил слова доктора. — Нет, так можно сказать... Для нее я проделал эту комедию. Она такая милая, но уже нам с тобою нельзя обманывать себя. Вот этому я верю, — сказал он и, сжимая стклянку костлявой рукой, стал дышать над ней» (19, 66, 69). 3 Впрочем, в «Воспоминаниях» Толстого также читаем: «В один праздник, — вспоминает Л. Н-ч, — пришел, как всегда, к нам приятель и сверстник, маленький Милютин Владимир, тот самый, который открыл нам, будучи в гимназии, ту необыкновенную новость, что Бога нет (новость, не произведшую большого впечатления)» {Бирюков П. И. Биография Льва Николаевича Толстого. С. 38).
  • [3] «Предвестия толстовского “выхода” к добродетелям крестьянским (христианским), — отмечает Г. Я. Галаган, — ощутимы уже в повести “Детство” (бескорыстная любовь, терпение, отсутствие страха смерти в художественном решении образа Натальи Савишны выступают на первый план)» (Галаган Г. Я. А. Н. Толстой. Художественно-этические искания. Л., 1981. С. 48). 2 Между прочим, это тоже, возможно, переосмысление толстовского мотива, звучащего, например, в «Рубке леса»: «Ежели бы была какая-нибудь возможность променять эту жизнь хоть на жизнь самую пошлую и бедную, только без опасностей и службы, я бы ни минуты не задумался» (3, 62). По сравнению с героями Толстого отец газдановского героя-рассказчика выражает готовность принять долю простого человека только перед лицом смерти. У Газданова (а, возможно, в какой-то степени и у Толстого) это реминисценция из «Одиссеи» Гомера. См. об этом в главе «Газданов и Джойс».
  • [4] См. об этом в главе «Газданов и буддизм».
  • [5] Основное содержание своей философии сам Юм излагал так: «Философия, которая содержится в этой книге, является весьма скептической и стремится дать нам представление о несовершенствах и узких пределах человеческого познания. Почти все рассуждения сводятся к опыту, и вера, которая сопровождает опыт, объясняется лишь посредством специфического чувства или яркого представления, порождаемого привычкой. Но это еще не все. Когда мы верим во внешнее существование какой-либо вещи или предполагаем, что объект существует после того, как он больше не воспринимается, эта вера есть не что иное, как чувство того же самого рода. Наш автор настаивает на нескольких других скептических тезисах и в целом делает вывод, что мы соглашаемся с тем, что дают наши способности, и пользуемся нашим разумом только потому, что не можем поступать иначе» (Сокращенное изложение «Трактата о человеческой природе». Цит. по: Юм Д. Соч. в 2 т. М„ 1996. Т. 1. С. 670). 2 Там же. С. 674.
  • [6] Ср.: Livak L. How It Was Done in Paris. P. 109. Говоря о принципе ассоциативной памяти, Н. Д. Цхофребов также полагает «довольно иллюзорным» представление о том, что «генетически Газданов восходит к Прусту» {Цхофребов Н. Д. Марсель Пруст и Гайто Газданов. С. 74). 2 Сам Газданов отмечал значительные нарушения в последовательности «описания событий» как одно из наиболее отличительных и замечательных качеств прозы Пруста (см.: IV, 419). 3 На этом примере, сопоставив его со «знаменитым эпизодом из первого тома “В поисках утраченного времени” где герой пьет чай с печеньем "Мадлен” и вкус этого печенья, которое он ел когда-то в детстве, вызывает в нем обильный прилив воспоминаний о далеком прошлом», Т. Мотылева показала, что в изображении ассоциативного характера человеческой памяти, в «тонком проникновении в мир подсознательного» «иногда Пруст заимствовал у Толстого способы воспроизведения мгновенных неуловимых изменений, происходящих в сознании и в душе человека» (Мотылева Т Л. Толстой и современные зарубежные писатели // Литературное наследство. М., 1961. Кн. 1. С. 141-184).
  • [7] 2 Некрасов Н. А. Письмо к И. С.Тургеневу от 18 августа 1855 г. // Некрасов Н. А. Поли, собр. соч. и писем: В 15 т. СПб., 1998. Т. 14. Кн. 1. С. 215. 3 Опульская А. Творческий путь Л. Н. Толстого И Толстой А. Н. Собр. соч.: В 12 т. М., 1984. Т. 1. С. 8.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >