Аналитический процесс в рамке

Терапевтические отношения парадоксальны: они безличности© личностные, эмпатично не удовлетворяющие желания, эротически несексуальные, провокационно неагрессивные, и в них приветствуется спонтанная коммуникация в строго ограниченных пределах времени-пространства-оплаты.

Полли Янг-Эйзендрат

Юнг первым описал диалектическое качество аналитического процесса, в который вовлечены два человека, подчеркивая, что участники аналитической пары должны быть вовлечены на равных в двухстороннюю интеракцию (Jung, CW, v. 16, par. 289). В современном психоанализе дискутируется важная проблема «реальных отношений» между аналитиком и пациентом, которые отличаются от переносно-контпереносных отношений. Традиционно «реальные отношения» называют «рабочим альянсом», определяемым как «неэротический, рациональный, обусловленный раппорт, устанавливаемый между пациентом и аналитиком, дающий возможность целенаправленно работать в аналитической ситуации» (Greenson & Wexler, 1969, цит. по: Samuels, 1986, р. 186). Эндрю Самуэле отмечает, что Юнг обосновал этот принцип еще в 1930-е годы, когда он писал: «В действительности же в таких делах все зависит от человека и мало, или вообще ничего, от метода» (Юнг, 1994, с. 152). Подход Юнга к психоаналитической терапии с акцентом на человеческом измерении анализа существенно отличался от фрейдовского. Значение «реальных» человеческих отношений в анализе подчеркивают многие юнгианцы (см., напр.: Якоби, 1996; Гуггенбюль-Крейг, 1997), но при этом они фокусируют внимание на необходимости исследования бессознательных мотиваций и сохранения аналитической установки. По-видимому, исторически сложилось так, что юнгианская традиция в большей степени защищает от серьезных нарушений границ, чем фрейдистская. В конце прошлого века серьезность этой проблемы была признана и в рамках фрейдистской традиции, что дало толчок для проведения интересных исследований24.

Винникотт расширил классическое понимание аналитического пространства как защищенного места для осуществления переноса, предложив концепцию «удерживающе-фасилитирующей среды» (holding-facilitating environment), без которой, согласно его взглядам, не может быть эффективной терапии. Винникотт утверждает, что создаваемая в анализе по строгим правилам защищенная среда позволяет пациенту исследовать пределы доступного пространства, прорабатывать возникшие в раннем развитии глубинные проблемы, а не замыкаться на поверхностных симптомах. «Холдинговая» техника, предложенная Винникоттом, открывает переходное пространство, поощряет творческую деятельность пациента, восполняющую неразвитость и незаполненность этого пространства. Само присутствие аналитика, настроенного на эмпатический резонанс, называют переходным, или потенциальным, сравнивая его роль с ролью матери, присутствующей рядом с играющим ребенком, активно не вторгаясь в его деятельность (Кейсмент, 1995). В контексте аналитической психологии это звучит так: присутствуя в аналитической ситуации как реальный человек, аналитик в то же время «служит инструментом Самости» (Якоби, 1996). Это, в частности, означает контейнирование и недопущение конкретных форм реализации инцестуозных отношений, «естественной формы союза противоположностей» (Jung, CW, v. 14, par. 108). Поэтому аналитический процесс «противоестественен» - «opus contra naturam» (Jung, CW, v. 16, par. 469). Исследуя эдипальную природу аналитического пространства, Роберт Янг подчеркивает, что «рамка держит инцест в узде» (Young, 1998). Кеннет Ламберт сравнивает в этом смысле работу аналитика с пастырским служением: аналитик проводит пациента через ритуал, вводит в рамку, в которой пациент чувствует себя безопасно и может свободно экспериментировать, проходя через психический анализ и синтез (Ламберт, 2004).

Эти рассуждения возвращают нас к проблеме профессиональной идентичности. Особенности аналитического пространства требуют от аналитика определенных способностей. Прежде всего, аналитик должен сопровождать пациента, «не сбиваясь с толка, сохраняя аналитичность» (Casement, 1991, р. 28), избегая в контей-нировании двух крайностей: как излишне жесткости, превращающейся в ригидность, так и излишней гибкости (там же, р. 23). Чтобы поддерживать адекватные границы контейнера, аналитик должен чувствовать безопасность в отношении своих внутренних границ, в классических терминах - иметь достаточную силу эго. В противном случае аналитические границы могут нарушаться или использоваться в качестве защиты. Абигайль Голомб, исследовавшая аналитическую практику в условиях социальной нестабильности, описала феномен защитного использования аналитических границ для «обеспечения психической неприкосновенности». В этом случае неукоснительно используются правила, но не дух правил, жесткость границ ограничивает рефлексию, позволяя избегать эмоционального и когнитивного соприкосновения с ситуацией (Голомб, 2000). Похожая ситуация возникает в случае работы аналитика в инокультурной среде (Connolly, 2006).

Аналитик должен быть способен выдерживать деструктивные атаки пациента (Винникотт, 2002), сохраняя безопасную аналитическую рамку, вопреки попыткам пациента прорвать ее. Безопасность внутри аналитических отношений означает, что пациент чувствует себя понятым, чувствует, что получает эмпатический отклик от терапевта, что его «удерживает» аналитик, который способен выдержать все, что может произойти в ходе анализа. Эта «материнская» сторона аналитической техники осуществима только при сохранном контейнере и гибкости взаимодействия («реальных отношениях») в теменосе. Иначе говоря, в психоаналитической технике должны всегда присутствовать два элемента, создающее диалектическое напряжение аналитических отношений: контейнирование и холдинг25.

Марио Якоби подчеркивает важность гибкости в контексте профессиональной установки. Это способность к синтонному контрпереносу, в терминах Фордэма (в противоположность отреагированию невротического или иллюзорного контрпереноса) - способность осознавать и отвечать на актуальную потребность пациента в эмпатическом резонансе (холдинге). Для реализации этой способности у аналитика должен быть актуализирован архетип раненного целителя.

Адольф Гуггенбюль-Крейг ввел в аналитическую теорию понятие расщепления биполярного архетипа целителя-пациента. Аналитик в этом расщеплении выступает как всемогущий, сильный, здоровый и способный «целитель», а пациент - как зависимый, слабый, пассивный и страдающий «раненый». Таким образом, расщепление касается обоих членов аналитической пары: аналитик отвергает и проецирует «раненый» полюс архетипа, а пациент проецирует своего «внутреннего целителя», потенциал самоизлечения (Гуггенбюль-Крейг, 1997). Такое расщепление архетипа целителя -пациента может быть в какой-то степени нормальным на ранних этапах анализа, но рано или поздно целостность архетипа должна быть воссоздана. В патерналистской медицинской традиции это воссоединение часто осуществляется с властных позиций, и тогда система «доминирующий доктор - подчиняющийся пациент» становится фиксированной. Эта традиция в психиатрии изменилась лишь к концу прошлого столетия (Gruenberg, 2001, р. 8).

Для аналитической практики воссоединение архетипа целителя - пациента с помощью власти означает «структурализацию теменоса», внесение в него искусственных границ. Психологическое лечение в такой ситуации оказывается практически невозможным. В лучшем случае терапевт может наполнить потенциальное пространство собственными интерпретационными продуктами, «вылечив» пациента на уровне симптомов, но при этом заблокировав возможность индивидуации. Поэтому одной из центральных способностей аналитика является способность к актуализации архетипа раненного целителя и выдерживанию напряжения биполярного архетипа (Гуггенбюль-Крейг, 1997).

Природа этого «аналитического напряжения» (Винникотт), раскрыта Юнгом при анализе инцеста как «отклоняющейся от нормы естественной формы объединения противоположностей» (Jung, CW, v. 14, par. 108): когда констеллируются противоположности, начинают действовать мощные регрессивные силы, побуждающие к немедленному их объединению, чтобы снять напряжение. Если поддаться этим силам, то неизбежно придешь к понижению уровня сознания и растворению аналитической рамки, стиранию различия конкретного и символического.

То, что происходит в аналитических отношениях, при нарушении контейнера или выходе за его границы, в современном психоанализе описывают с помощью двух основных терминов: отыгрывание и разыгрывание. В классическом понимании отыгрывание означает неосознаваемое (или частично осознаваемое) отступление от заданного сеттингом вербального взаимодействия; со стороны аналитика (в контрпереносе) это проявляется в таких действиях, как: «идти на поводу у пациента, писать или звонить ему, раскрывать что-то, изменять сессию, нажимать на пациента, изменять решение или проводить жесткую линию, даже выходить из себя» (Young, 1998).

Термин «отыгрывание» подчеркивает выход за пределы аналитического пространства: действие совершается вне контейнера (поэтому часто в русских переводах используется громоздкая и избыточная калька - «отыгрывание вовне»). Джойс Макдугалл подчеркивает экономический смысл этого понятия: при отыгрывании сбрасывается трудно выдерживаемое напряжение, что оказывается контрпродуктивным для анализа (МакДугалл, 2002, с. 113).

Особенно мощным становится отыгрывание на самом глубоком уровне аналитического взаимодействия - по вектору «бессозна-тельное-бессознательное», когда и пациент, и аналитик оказываются задействованными в актуализации определенного архетипа. Это состояние описано Юнгом как мистическая сопричастность (participacion mystique): и аналитик, и пациент идентифицируются с архетипом и попадают под его власть (см. подробнее: Якоби, 1996).

Я хорошо прочувствовал внутренне побуждение к отыгрыванию, рефлексируя свои ощущения в последние минуты перед началом сессии. Некоторые приходящие заранее пациенты (это чаще всего пограничные пациенты, относящиеся к типу «толстокожих нарциссов» (см.: Britton, 2002)) стремятся войти до назначенного времени и побудить аналитика начать сессию на несколько минут раньше с такими аргументами, как: «Вы же здесь, и я здесь - вы просто сидите и ожидаете положенного времени». Рациональные объяснения об аналитической рамке или просто утверждение, что таковы правила, чаще всего нисколько не улучшают положения. В этот момент, особенно с пограничными пациентами, резко ощущается напряжение между противоположностями: контей-нированием и холдингом. В работе с определенными пациентами эти минуты оказываются для меня самыми трудными. Во мне борются две тенденции: понимание необходимости и аналитической ценности соблюдения рамки и культурно заданная установка «хорошие отношения важнее сухих правил», в основе которой лежат, как я полагаю, специфические культурные комплексы (см.: часть II).

Термин «разыгрывание» введен для обозначения тонких неосознаваемых переносно-контрпереносных сдвигов, осуществляющихся (часто на невербальном уровне) внутри аналитического пространства. Таким образом, формально «отыгрывание» и «разыгрывание» разводятся по критерию локализации - соответственно вне или внутри аналитического контейнера. На более тонком уров не разграничение проходит по качеству осуществленности действия. Для разведения этих двух понятий предлагается закрепить за «отыгрыванием» экстрапсихический действенно-поведенческий полюс, а за «разыгрыванием» интрапсихический процессуальный полюс, связанный с субъективным переживанием переносно-контр-переносных отношений (Cambray, 2001). Вычленяя смысловое поле термина «разыгрывание» Джеймс Маклафлин отметил такие его значения, как «играть роль», «симулировать», с одной стороны, и «убеждать» и «влиять на кого-то в межличностном взаимодействии», с другой стороны. Он предложил определять «разыгрывание» в широком смысле как «любое поведение участников аналитического взаимодействия вследствие интенсификации действенности наших слов, проявляющееся как принуждение или регрессивное давление, направленное на аналитические правила или рамку» (McLaughlin, 1991; цит. по: Gabbard & Lester, 1995, р. 124). Разыгрывание воспринимается как ответ на повеления другого. Оуэн Реник усиливает эту идею, доводя ее до логического предела: осознанию контрпереноса всегда предшествует разыгрывание, осуществляющееся неосознанно, поэтому любое техническое действие в той или иной мере неизбежно является контрпереносным разыгрыванием (Renik, 1998; цит. по: Cambray, 2001). Апеллируя к этим идеям, Джозеф Кэмбрэй отмечает их близость к юнгианскому пониманию аналитического процесса, согласно которому архетипические реакции аналитика составляют основу его техники. Ставя вопрос о telos разыгрываний, Кэмбрей предлагает возможный ответ, близкий к ключевым идеям настоящей работы: разыгрывания, встроенные в аналитический процесс, придают аналитическому пространству трансформативность и дают мгновенный доступ к констеллирую-щемуся содержанию бессознательного (Cambray, 2001, р. 278).

Обращаясь к паре понятий «отыгрывание» и «разыгрывание», мы можем по-иному ввести их в нашу картину аналитического пространства: отыгрывания осуществляются в основном на внешней границе контейнера, воздействуя на его «стенки», поэтому они опасны для его целостности, в то время как разыгрывания осуществляются в теменосе, способствуя при последующей рефлексии его взаимному «освоению» и продвижению в нем. Иногда в пере-носно-контрпереносных проявлениях присутствуют как аспекты разыгрывания, так и аспекты отыгрывания, что требует дальнейшего выяснения.

Разыгрывание может менять существенные качества контейнера, такие как его безопасность. Пример из аналитической работы с пациенткой, имевшей в раннем возрасте тяжелый травматический опыт:

В конце сессии пациентка в ответ на предложение визуализировать внутреннюю фигуру чей голос звучит как «Нельзя» в ответ на любые мысли об активной деятельности во внешнем мире, сказала: «Не знаю, никакого образа не приходит... Почему-то приходит в голову мама. Да, это же ее слова были: другим можно, а тебе нельзя... Хочется почему-то плакать...» Моя реакция была:«Здесьможно». Пациентка (официально): «Спасибо... Нет, это невозможно». На следующую сессию пациентка пришла позже и стала говорить о своем сопротивлении и страхе, связывая это с переломным моментом в анализе. Уже частично осознавая, что моя реплика на предыдущей сессии была контрпереносным разыгрыванием, я привлек внимание пациентки к контексту наших отношений. Она в волнении сказала: «Да, это о доверии, об ощущении безопасности - опасности». Я напомнил конец прошлой сессии и свои слова. Пациентка: «Да, это звучало для меня даже как давление. Я несколько раз вспоминала об этом моменте». Аналитик: «Это была моя реакция. Вероятно, хотя бы частично, ваш страх связан именно с этим». Пациентка с готовностью подтвердила, позже поблагодарив меня и сказав, что успокоилась: «Вы взяли на себя свою ответственность, я - свою, и мы можем творить здесь - между нами». Помолчав, пациентка добавила: «Я защищаю своего внутреннего ребенка. Выходит, я сама его запираю». За этим последовало плодотворное погружение в проблему запрета на чувства и тотального внутреннего контроля.

Таким образом, мое контрпереносное разыгрывание существенно уменьшило безопасность контейнера, поэтому нужно было открытое обсуждение возникшей ситуации, чтобы «очистить» аналитическое поле и конструктивно использовать этот опыт.

Механизм проективной идентификации - один из процессов, опасных для сохранности аналитического контейнера, поскольку он «схлопывает» дистанцию между психикой аналитика и психикой пациента. В культурно-психологическом контексте это проявляется в состоянии мистической сопричастности, условием которого является низкий уровень сознания. Для людей с «тонкими психическими границами» проективная идентификация может оказаться серьезной проблемой, крайние выражение которой - нарциссическое расстройство. Описывая эту проблему, Рональд Бриттон (Britton, 2002) приводит пример Мишеля Монтеня, рассказывающего, как на него влияет болезненное состояние другого человека: он начинает испытывать страдание больного, что, в свою очередь, благоприятно сказывается на последнем (см.: Монтень, 1981, кн. 1-2, с. 91-92). В таком процессе различия между Я и Другим сходят на нет, границы моей психики и психики другого размываются и человек оказывается инфицированным. Конечно, для другого такая предельная эмпатия может оказаться целительной, и в психотерапевтической ситуации может быть весьма эффективным инструментом. Основанный на этих процессах контрперенос Мюррей Стайн назвал ша-маническим. Причем, он подчеркивает, что шаманический процесс, в котором психика аналитика «подчиняется качествам внутреннего ландшафта пациента и через этот вид отзеркаливания абсорбирует и отражает болезнь пациента» (Stein, 1996, р.142), не ограничивается случаями аналитиков с проницаемыми границами, поскольку в профессиональные качества аналитиков входит умение ослаблять защиты эго, открывая доступ к процессам на уровне бессознательное - бессознательное.

Шаманический процесс будет целителен, если он осознается, и активируются как внутренние целительные силы пациента, так и целительное имаго аналитика. Условием этого является сохраняемая аналитиком функция посредника, несущего «пограничные черты», когда он, подобно шаману, и «больной», и здоровый», и «знающий» и «ошибающийся» и т. д. (ср.: Лич, 2001, с. 88).

Эта заложенная в самой природе аналитического процесса парадоксальная двойственность, объединение противоположностей, так или иначе описывается всеми исследователями процессов переноса и контрпереноса. В упомянутом выше первом юнгианском исследовании переноса-контрпереноса, проведенном берлинскими аналитиками под руководством Ганса Дикмана в 1970-х годах, описаны два противоположных уровня - ролевой и архетипический. На первом уровне задана антитетическая позиция, обусловливающая расщепленность архетипа, и взаимодействие замыкается на уровне личного бессознательного. В архетипическом переносе и контрпереносе наблюдается обратная картина: и пациент, и аналитик оказываются на глубинном коллективном уровне и вместе переживают всю силу архетипа26.

На архетипическом уровне наблюдаются психоидные процессы, описываемые психологами и психотерапевтами разных направлений. Например, в берлинском исследовании наблюдалась поразительная синхронизация ассоциативных процессов пациента и аналитика. В гуманистической психологии описан подобный феномен, названный «психотерапевтическим резонансом»: мгновенное слияние границ терапевта и клиента, на порядок углубляющее эмпатию и раппорт, синхронизирующее их психические процессы. Дэвид Фейнстайн предлагает интерпретировать этот феномен как бессознательную настройку на тонкое информационное поле пациента (Feinstein, 1998). Именно на этом уровне осуществляется эмпатический резонанс (холдинг) в теменосе. Одновременно в контейнере должны быть восстановлены размытые границы Я и Ты, а эго структурировано и надежно защищено. Как правило, мы не способны удерживать в фокусе внимания оба уровня взаимодействия, хотя этот навык можно развить. Примером может служить экспериментальная «двухфокусная» практика, использованная в берлинском исследовании, а также работа Натана Шварц-Саланта по задействованию в анализе комплекса слияния (Шварц-Салант, 2008).

Аналитическая рамка, задающая ролевое антитетическое взаимодействие выполняет роль «тефлонового покрытия», позволяющего «установить безопасную дистанцию между собой и объектом, справиться таким образом с ужасом перед изоляцией и аннигилирующей близостью» (Кадыров, 2000, с. 47). Эта дилемма изоляции -слияния, особенно остро стоит перед нарцистическими и пограничными пациентами (Шварц-Салант, 2007, 2008, 2010; Britton, 2002). Поэтому в терапии с такими пациентами аналитику критически важно удерживаться в позиции «неслиянности-нераздельности».

Каждому аналитику приходится экспериментировать на границе между Я и Ты, вырабатывать свои собственные способы обращения с парадоксом границ - необходимостью, с одной стороны, устанавливать и поддерживать рамку, помогать пациенту мириться с фактом существования границ и внутренне принимать этот факт как должное, и, с другой стороны, помогать пациенту видеть не только эти границы, но и новые горизонты, безграничность психического на глубинном уровне «поля взаимности, выходящего за пределы обычных границ пространства и времени, внутреннего и внешнего, моего и твоего» (Стайн, 2009, с. 127).

Помочь пациенту обрести способность преодолевать границы, выходить на новые горизонты, открывать в себе новые возможности и видеть новые перспективы - одна из основных целей психотерапии. Но при этом человек страдает, когда стираются границы, разделяющие сферы нашего бытия. Умение устанавливать и поддерживать адекватные границы - не менее важная способность человека, развитие которой в ряде случаев является приоритетной задачей в психотерапии. Аналитическая рамка позволяет решать обе задачи.

Это означает, по словам Урсулы Виртц, работать «играючи» - четко представлять себе, где проходит граница между душевным миром психотерапевта и душевным миром пациента, и экспериментировать на этой границе, сближаясь с пациентом, но все же соблюдая дистанцию (Wirtz, Zobeli, 1995).

Таким образом, аналитическая рамка должна обеспечивать одновременно и уважительное отношение к физическим и психическим границам, поддержание границ контейнера, и преодоление границ в теменосе.

Динамика «раздвигания» и «восстановления» рамки должна быть управляемой, иначе аналитический процесс может посредством механизма «скольжения по наклону» (Gabbard & Lester, 1995; см. также: Куликов, 2006, с. 64) приводить к нарушению границ. То, что происходит в случае отыгрываний (и, в меньшей степени, разыгрываний), можно сравнить с переходными состояниями, описанными антропологами, для входа в которые и выхода из них требуются особые ритуалы, очищение. Например, при инициации участники аналитической пары «соприкасаются с опасностью и приближаются к источнику силы» (Дуглас, 2000, с. 147). Поэтому и необходимо осознаваемое введение отыгранного содержания в рамки аналитического контейнера. Этому служит интерпретация, признающая потребность и снижающая примитивную тревогу, позволяя вернуться в аналитическое пространство на согласованных условиях (Young, 1998).

Восстановление рамки, не отрицающее отыгрываемых потребностей, возможно с помощью символов, которые Юнг называл «трансформаторами либидо» и средством «кристаллизации» психической энергии, ее преобразования и придания ей другой формы. Именно символы помогают, с одной стороны, признавать необходимость ограничений, а с другой стороны, релятивизировать границы. Происходит это в Винникоттовой «третьей области», в потенциальном пространстве анализа, или, в терминах Огдена, в пространстве «интерсубъективности аналитической пары» (Ogden, 1994). В аналитической психологии в последние годы все больше внимания уделяется данному измерению аналитического пространства27. Юнг называл эту способность трансцендентной функцией, позволяющей преодолеть расщепление и смысловую дихотомию: «Конфронтация двух позиций порождает заряженное энергией напряжение и создает нечто третье - не мертворожденную логику в соответствии с принципом tertium non datur*, а перемеще-

Третьего не дано (лат.).

ние энергетического потенциала между противоположностями; рождение живого начала, ведущего к новому уровеню бытия, в новую ситуацию» (Юнг, 2008, с. 108).

Юнг, подчеркивая тесную связь трансцендентной функции с индивидуацией, указывал на противопоставленность открываемых с ее помощью индивидуальных путей развития заданным коллективным нормам (Jung, CW, v. 6, par. 759). Это противоречие, высвечиваемое в парадоксальности аналитической рамки, имеет интересные параллели в культурных процессах. Нужно учитывать, что на уровне коллективного бессознательного происходит поощрение процесса индивидуации, которое компенсирует страх и желание снять напряжение с помощью расщепления, присущие личному бессознательному и эго-комплексу (Dieckmann, 1976).

Аналитик, оказывающийся перед дилеммой «холдинг/открытая реакция» (Якоби, 1996), находится, по существу, в ситуации ложного выбора между инцестом и отказом от инцеста. Эдипальность аналитического пространства задана изначально, и аналитические отношения постоянно включают в себя предложения инцеста и отказы от него ради удержания аналитической рамки. Рамка становится «громоотводом» недифференцированных, неразрешенных аспектов примитивных симбиотичнских связей, т. е. психотических частей личности (Young, 1998).

Таким образом, удержание рамки и поддержание ее «чистоты»28 является одним из необходимых условий анализа. Посредническая функция аналитика делает его, с одной стороны, хранителем рамки, а с другой стороны, носителем пограничных, «шаманичес-ких» качеств, позволяющих пациенту постепенно учиться выходить за рамку в символическом измерении и претерпевать трансформацию.

Отступления от нормальных аналитических границ делятся, согласно Глену Габбарду, на две категории: нарушение и пересечение границ. Нарушение аналитической рамки приводит к однозначно негативным последствиям или к эксплуатации пациента. Вред для пациента может варьировать от бесполезности анализа до серьезной травматизации (ретравматизации). Пересечение границ не имеет, как правило, негативных последствий для анализа, а может даже принести пользу. К «пересечениям границ» относятся нормальные человеческие реакции на необычные события в аналитическом пространстве (например, помощь споткнувшемуся пациенту), а также контрпереносные разыгрывания (Gabbard & Lester, 1995; Guthheil & Gabbard, 1998).

Одним из наиболее частых видов пересечения границ является самораскрытие аналитика. Это весьма неоднозначное действие чаще всего оказывается разыгрыванием. К каким последствиям может привести самораскрытие терапевта? Во-первых, это может создать у пациента ощущение избранности: он или она чувствуют себя пациентами, которым оказано особое доверие. Это может влиять на аналитический процесс как позитивно, так и негативно. Позитивный аспект такого самораскрытия отстаивает в своих работах Оуэн Реник, полагающий, что это может прояснить реальное положение дел и сообщить пациенту, что аналитик признает в нем зрелого партнера по аналитической работе. Возражая против «претензий на анонимность», Реник считает, что вопрос надо ставить не о том, используется ли аналитиком самораскрытие, а для каких целей оно используется (Renik, 1996). Значительно опаснее то, что в случае самораскрытия аналитика пациент может ощутить свою ответственность за состояние аналитика, что ведет к смешению ролей и потере «как бы» в переносно-контрпереносном процессе (Gabbard & Lester, 1995; Gruenberg, 2001). В этом случае мы имеем дело уже с отыгрыванием собственных потребностей аналитика, когда самораскрытие выходит за рамки содержания анализа (Якоби, 1996). Если аналитик нагружает пациента своими собственными проблемами и происходит реверсия ролей, самораскрытие оказывается не пересечением, а нарушением аналитической границы (перверсией в теменосе - см. ниже).

Пациент, прочитав на сайте института, где работал его аналитик, биографические сведения о нем и о проводиимых им научных исследованиях, испытал сильную тревогу На сеансе он рассказал, что ощутил себя «подопытным кроликом». Хотя научная деятельность, о которой узнал пациент, относилась к прошлому (это аналитик сообщил ему, рассказав также о правилах публикации клинического материала - только с согласия пациента), тревога снизилась незначительно. Чувства пациента напрямую касались его истории, в которой превалировал страх перед реальностью, и на это было направлено дальнейшее внимание. Спустя какое-то время из печати вышла статья, написанная специалистом, у которого проходил личный анализ аналитик. В ней была виньетка его случая с описанием сна. Содержание сна касалось общей для аналитика и пациента культурной ситуации, остро чувствуемой пациентом. Аналитик рассказал пациенту о вышедшей статье, пересказал сон и пояснил, что на эту публикацию было запрошено и дано его согласие. То, что контрпереносное разыгрывание было отсроченной реакцией на тревогу пациента о сохранности контейнера, аналитик осознал лишь post factum. Это рискованное разыгрывание, граничащее с отыгрыванием, увеличило тревогу пациента, и на супервизии оно было признано очень сомнительным способом снятия напряжения, случаем несрабатывания внутреннего супервизора. Однако вскоре, после обсуждения на последующих сеансах произошедшего, ситуация в анализе стабилизировалась, повысился уровень доверия и произошло углубление процесса.

В описанном случае опасное воздействие на границы контейнера способствовало обретению большей безопасности в теменосе. Вместе с тем мы видим, как близко мы подходим при этом к нарушению аналитических границ, поэтому внутренний супервизор должен быть «настроен» на отслеживание степени опасности, чтобы пресекать слишком рискованные разыгрывания.

К другому типу пересечения границ относятся двойственные или множественные отношения - ситуации, когда терапевт, помимо аналитической работы, включен в иного рода взаимоотношения с пациентом, выходящие за пределы профессиональных границ. К такого рода отступлениям от нормальной аналитической рамки относятся, например, деловые отношения или иные социальные контакты аналитика с пациентом (членство в одной религиозной общине, клубе и т. п.). Опасность таких отношений (если исключить случаи эксплуатации пациента, использования его зависимости от аналитика, что, естественно, относится к нарушениям границы) заключается в том, что аналитик присутствует в иных контекстах жизни пациента, а это вносит замешательство на ролевом уровне, изменяет аналитическое пространство - нарушает целостность контейнера и чистоту специально маркированного, защищенного теменоса. И опять же, такого рода пересечения границ могут быть полезны для аналитического процесса. Например, неожиданные или предвидимые внеаналитические контакты могут предоставлять возможность для исследования важного бессознательного содержания (Ganzarain, 1991). У аналитиков нередко наблюдается стремление защитить себя и аналитическую рамку с помощью установления слишком ригидных границ, контрпродуктивных для аналитического процесса29.

Что нужно делать в случае пересечения границ, часто неизбежного (например, когда аналитик и пациент принадлежат одной маленькой общине, а также в связи с большей, чем раньше, открытостью информации об аналитике в Интернете, например, на таких порталах, как «Одноклассники»)? Надо вносить опыт такого пересечения границ в аналитический контекст, внутрь аналитического контейнера, где с ним можно иметь дело аналитическим средствами (как это было сделано аналитиком в приведенной выше виньетке, но без контрпереносного разыгрывания).

Некоторые терапевты предлагают использовать двойственные отношения как специальную технику. Они высказывают такой аргумент в пользу своей точки зрения:, намеренно вступая в двойственные отношения с пациентом (например, прогуливаясь вместе с ним после сессии), мы с большей вероятностью избежим нарушения границ, потому что изменяем распределение власти между терапевтом и пациентом так, что это способствует исцелению. Другой используемый аргумент - что такие отношения больше подходят для коллективистских культур (Zur & Lasarus, 2005). Это, по моему мнению, иная крайность, которая, как и «чистый» аналитический сеттнинг, мало реалистична.

Мы много знаем об аналитической практике на ранних этапах развития психоанализа, когда практически все аналитики, включая основателя психоанализа, допускали немыслимые, с точки зрения современных норм нарушения границ, часто с инцестуозным оттенком (Gabbard, 1995; Lynn & Vaillant, 1998; Roazen, 1995). Это хорошо объяснимо, поскольку они столкнулись с процессами, оказывающими такое воздействие на психику, к которому они не были подготовлены, и, кроме того, не располагали доступной нам сейчас и прошедшей проверку практикой теоретической базой.

Важно исследовать эту сторону истории аналитического движения, поскольку «слепые пятна предшественников могут легко стать слепыми пятнами следующего поколения аналитиков» (Gabbard & Lester, 1995, р. 86). Этот аспект аналитической традиции находится в фокусе внимания современных исследователей (Gabbard & Peltz, 2001; Yanof, 2004). Особый акцент делается на изучении проблем постаналитических контактов и двойственных отношений внутри аналитических институтов. В России и в постсоветской Восточной Европе, где десятилетиями практиковался «дикий анализ», эти проблемы особенно серьезны30.

Стабильные и четкие границы служат обеспечению безопасности аналитического пространства, защищая как пациента, так и аналитика. Несколько сил воздействуют на эти границы. Во-первых, это силы, которые можно назвать «естественными», связанные 50

со сложным многоуровневым взаимодействием пациента и аналитика, которые подробно анализировались выше. Второго типа воздействия могут иметь субъективную природу (личные особенности аналитика, недостатки его собственного анализа, регрессивное состояние вследствие личного кризиса, стресса и пр.), или же быть обусловлены объективными условиями («слепые пятна» в традиции, теоретической парадигме или в институциализированной практике). Третий тип воздействия на аналитические границы имеет источником средовые влияния, в том числе и культурно обусловленные требования. Одним из признаков того, что профессиональные границы не выдерживают давления этих сил, является феномен «психического выгорания» (см.: Солдатова и др., 2002, с. 399-409).

Анджей Вербарт, обсуждая нарушения границ в современном культурном пространстве, связывает их с «желанием видеть все и показывать все», с тенденцией элиминировать табуированность определенных областей жизнедеятельности. Примером служит демонстрация в произведениях искусства и в масс-медиа насилия и перверсий без интегрирующих объяснений и при полном отсутствии показа противоположных сторон жизни. Очарованность злом и насилием - характерная черта современной культуры - всегда связана с нарушением фундаментальных границ (между реальностью и фантазией, изображением и изображаемым, добром и злом, живым и мертвым, человеческим и нечеловеческим), в истоках чего лежит желание выйти за пределы детской беспомощности и превозмочь родительские запреты, а также желание бессмертия и жизни без моральных принципов. В предельном своем выражении такие перверсные интенции сводятся к попыткам «раздвинуть границы возможного и стать свободными от самой реальности» (Chassequet-Smirgel). Такая «антидифференциальность» порождает травмирующие интрапсихические процессы, в терминологии Вербарта - прорыв и элиминацию «кожного эго». Психоаналитическая работа направлена, в частности, на воссоздание нарушенных вследствие этих деструктивных социально-культурных процессов интрапсихи-ческих границ. И аналитическая рамка с ее табу на определенные действия служит для защиты аналитика и пациента от их внутренних деструктивных сил. Именно в таких условиях, под защитой триангулярного устройства (это антитезис перверсности) «все может быть выражено и названо» с интегрирующими, а не деструктивными последствиями. Если же игнорируется «третий субъект», порождается тенденция к «перверсному восстановлению границ»: единство эго защищается с помощью параноидного видения зла, де структивности и перверсий как чего-то чуждого и непонятного: «это внутренний убийца, жаждущая крови тварь, которую мы не хотим знать» (Werbart, 2000).

«Антидифференциальная» позиция характерна для состояния мистической сопричастности или бессознательной идентичности, как называл его Юнг. Хью Джи, считая это состояние необходимым для глубинной психотерапии, поскольку в нем происходят необходимые для движения по пути индивидуации «инсайты самости», описывает его как «процесс, в ходе которого пациент и аналитик утрачивают свое ощущение границ» (Джи, 2006, с. 238), а его интерпретация на символическом уровне может способствовать выстраиванию оси эго - Самость и обретению новой идентичности. Диалектика бессознательной идентичности и дифференциации на новом уровне составляет существо аналитического процесса, но здесь кроется и значительная опасность. Эта опасность описана выше как «перверсное восстановление границ». Джи анализирует другую грань этого феномена - удовлетворение терапевтом примитивных потребностей пациента на конкретном уровне вместо их анализа, характерное для разыгрываний и отыгрываний. Основными способами сохранения аналитической позиции Джи считает супервизию и опору на этический кодекс.

Другой юнгианский аналитик, Стивен Галипу, называет эти нарушения в аналитическом пространстве «перверсией в теменосе», или «перверсией теменоса». Он делает акцент на реверсии ролей в аналитической паре, когда аналитик бессознательно использует пациента для излечения своих собственных нарцистических нарушений. Юнгианский анализ может способствовать такого рода перверсии в силу сосредоточенности на работе с архетипами и самостью, что позволяет избежать соприкосновения с болезненными ранними переживаниями, подкрепляет грандиозность и чувство всемогущества, когда «определенные формы теоретического магического мышления заменяют тяжелую работу по ассимиляции бессознательных комплексов» (Galipeau, 2001, р. 7). Избежать таких перверсий можно, по мнению Галипу, только проживая одновременно и «комплекс Нарцисса», и «комплекс Эхо», т. е., иначе говоря, не идентифицируясь ни с одной полярностью расщепленного архетипа.

Антитезисом перверсивности, как уже говорилось, является три-ангулярность. Именно этот принцип организации аналитического пространства дает возможнось стабилизировать границы контейнера. Очень часто в психотерапии мы встречаем нарушения этого принципа, игнорирование диалектики материнского и отцовского в переносно-контрпереносных отношениях. Соломон Резник замечательно сформулировал смысл триангулярности в аналитическом процессе:

«Аналитическое пространство, матрица - это материя-мать взаимоотношений, и образ отца воздействует на то, что „содер-жит“ в себе материнский перенос в аналитическом пространстве. Однако одного воздействия на „содержимое" недостаточно, материнское пространство нужно привести в порядок. Любой corpus, мужской или женский, является материнским, говорит Майстер Экхарт, и необходима структурирующая ось, отцовский фаллос, хребет, отец, который может беспорядок „собрать в позвоночник" и „все упорядочить": интернализованный отец является стержнем человека, в физическом и ментальном смысле» (Резник, 2005, с. 147-148).

В условиях нашей культуры недостаток этой структурирующей оси можно наблюдать на многих уровнях, что, в свою очередь порождает стойкие переверсные компенсации. Это, по существу, культурный комплекс, который мы будем рассматривать во второй части книги.

Генри Абрамович исследовал влияние самого физического пространства, в котором проходит анализ, и существенных изменений этого пространства на терапевтический процесс. Он рассматривал такие ситуации, как смена офиса, длительное отсутствие аналитика (а значит, недоступность аналитического пространства для пациента) и внеаналитические контакты. Он назвал такие ситуации «потерянным теменосом». При «потерянном теменосе» нарушаются архетипические проекции раненного целителя, которые могут быть в существенной степени завязаны на само помещение, где проходит анализ, придавая ему самому целительную силу. Теменос, который представляет собой, по мнению Абрамовича, «соединенное челове-ко-место», должен быть воссоздан: аналитик должен восстановить границы с помощью символизации выхода из теменоса и обратного вступления в него или сохранения связи пациента с физическим пространством анализа, в том числе и такими нетрадиционными методами, как поручение пациентке поливать цветы в офисе аналитика в его отсутствие (Abramovitch, 1997, 2002).

Глава 5

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >